- -
- 100%
- +
28 ноября 1985 года.
На объекте «Асбест» часы шли точнее людей. Их проверяли раз в месяц по сигналу точного времени, хотя сигнал ловился плохо, шёл с шипением и иногда приходил на несколько секунд позже, чем положено. Техник из связи каждый раз записывал разницу в журнал. Разница никогда никого не спасала и никого не убивала, поэтому считалась важной. В 04:17 дежурный врач второго сектора Александр Самойлов поставил в графе «Состояние объекта Ш-1» привычный крестик. Стабильно.
Он избегал произносить слово «стабильно» вслух, хотя продолжал ставить соответствующую отметку в журнале. Оно подразумевало, что существует другое состояние и что однажды ему, возможно, придётся это другое состояние описывать. Три года он отмечал одно и то же: давление в пределах нормы, дыхание ровное, электроэнцефалограмма низкоамплитудная, реакции на внешние раздражители отсутствуют. Иногда Ш-1 вздрагивала во сне. Иногда двигались глаза под веками. Один раз она произнесла звук, похожий на стон. Тогда приезжала комиссия из Москвы, трое суток никого не выпускали с объекта, потом комиссия уехала, а Самойлов получил выговор за слово «стон».
По формулировке комиссии это была «непроизвольная фонационная реакция». После того случая он писал аккуратнее. В 04:18 стрелка прибора поднялась. Самойлов постучал по стеклу ногтем. Стрелка опустилась.
- Вот и договорились, - сказал он.
Медсестра Лебедева сидела за вторым столом и разгадывала кроссворд. Она подняла глаза.
- С кем?
- С медициной.
- Опять победил?
- Ничья.
Он сел. За стеклом камеры лежала женщина, которую Самойлов знал только спящей. Год рождения в карточке был указан приблизительно: «1948 ± 2». Волосы когда-то, судя по старой фотографии, были тёмными. Теперь стали почти белыми. Кожа - тонкая, бледная, как у человека, десятилетиями жившего без солнца. Тело удерживали мягкие фиксаторы. Причина была проще: старые инструкции не отменяли, если они никому не мешали.
Над кроватью было написано: Ш-1. ШЁПОТ. Ниже красной краской: КОНТАКТ ЗАПРЕЩЁН. Ещё ниже, уже другим шрифтом: НЕ РАЗГОВАРИВАТЬ. И совсем внизу, добавленное после ремонта семьдесят восьмого года:
ПРИ АВАРИИ - ПРОТОКОЛ «ОРФЕЙ». Для всей смены «Орфей» оставался загадкой. Лебедева снова склонилась над кроссвордом.
- Семь букв. «Состояние полного покоя и безмятежности».
- Смерть.
- Шесть.
- Тогда отпуск.
- Тоже шесть.
- «Значит, автор идиот». В 04:19 женщина за стеклом открыла глаза.
Самойлов потом много раз пытался вспомнить, что именно почувствовал первым. Страх? Удивление? Желание нажать кнопку? Ничего из этого. Первым было раздражение. Потому что стрелка снова поползла вверх, и он подумал, что прибор окончательно сломался.
Потом женщина повернула голову. Лебедева перестала писать. Карандаш завис над клеткой кроссворда. Ш-1 смотрела прямо на стекло. Самойлов встал.
- Лида.
- Вижу.
- Замри.
- Почему?
- Не знаю.
Это был самый честный медицинский совет за его карьеру.
Женщина моргнула. Медленно. Спокойно. Как будто проснулась после обычного сна и пыталась понять, почему в комнате горит такой неприятный свет. Самойлов потянулся к телефону.
Номер дежурного офицера был написан на карточке прямо над аппаратом. Четыре цифры. Он смотрел на них и тщетно пытался вспомнить, в каком порядке их набрать. Скорее отодвинул это в памяти. Цифры перестали складываться в последовательность. Три. Семь.
Один. Девять. Он видел их. Понимал каждую отдельно. Но рука стояла над диском, а мозг отказывался решить, какая должна быть первой.
- Саша? - спросила Лебедева.
- Номер.
- Что номер?
- Скажи номер дежурного.
Она посмотрела на карточку. Молчала секунд пять. «Я…»
Женщина за стеклом улыбнулась. Едва заметно. Микрофон камеры, годами записывавший только гул вентиляции, поймал дыхание. Голос был тихим. «Как громко». Лебедева вскрикнула. Самойлов почувствовал удар ремня по спине.
Настоящий. Кожа вспыхнула болью от правой лопатки до поясницы. Он выгнулся и схватился за стол. Второй удар пришёлся ниже. Третий - по плечу. В кабинете никто его не бил. Перед глазами был не кабинет.
Зимний двор. Деревянный дом. Мужчина в майке, красное лицо, ремень в руке. Девочка лет девяти закрывает голову локтями. «Папа, пожалуйста». Самойлов заорал и вернулся. Лебедева стояла у стены, ладонь прижата ко рту.
- Это не моё, - сказал он.
Она смотрела на него огромными глазами.
- Что?
- Я видел.
Он осёкся. По её лицу понял. «Это твоё?»
Лебедева опустила руку. «Мне девять было». За стеклом Шёпот села. Фиксаторы на запястьях натянулись. Сработала сигнализация.
Красная лампа над дверью зажглась с задержкой. Сначала мигнула два раза, словно сама сомневалась, относится ли происходящее к её обязанностям. Потом заревела сирена. Шёпот поморщилась. Вместе с ней поморщился Самойлов. Боль от звука возникла где-то глубже ушей. Он почувствовал его внутри головы, будто кто-то провёл металлической ложкой по нервам.
Шёпот подняла руку. Сирена продолжала орать.
- Выключи, - сказала Лебедева.
- Я не включал.
- Выключи.
Самойлов нажал кнопку локального сброса. Сирена замолчала.
Шёпот расслабилась.
- Спасибо, - сказала она.
Лебедева начала плакать. «Она слышит». Самойлов смотрел на стекло.
- Микрофон односторонний.
- Я знаю.
- Слышать нас для неё невозможно.
Шёпот снова улыбнулась. «Можете тише думать?» В 04:21 на объекте «Асбест» автоматически закрылись гермодвери.
***
Дежурный офицер капитан Зимин спал в форме. Это считалось нарушением, поэтому ботинки стояли у кровати аккуратно, а ремень лежал на стуле таким образом, чтобы при внезапной проверке можно было утверждать, что он просто снял его на минуту. Сирена подняла его до того, как он открыл глаза. Через сорок секунд он уже был в командном пункте. «Что?» Оператор связи протянул лист. «Ш-1 пришла в сознание».
Зимин прочитал.
- Кто подтвердил?
- Медблок.
- Камера?
- Есть картинка.
На мониторе женщина сидела на кровати. Фиксаторы ещё держали руки. Медленно, с усилием, она вытянула правую ногу на пол. Зимин почувствовал, как у него заболело колено. Старое, простреленное в Афганистане.
Он машинально потёр шрам. «Почему дверь не открывается?» Оператор посмотрел на пульт.
- Она и не должна.
- Я про медблок.
- Какой медблок?
Зимин повернулся к нему. Оператор побледнел.
«Извините. Я…» Он оглядел панели, будто видел их впервые. «Я на секунду потерял ориентацию». Зимин снял трубку прямой связи. «Второй сектор». Шипение.
«Второй сектор, ответьте». Голос Самойлова пришёл с задержкой.
- Слышу.
- Состояние Ш-1.
Пауза.
- Она проснулась.
- Контакт был.
- Смотря что считать контактом.
- Говорите нормально.
- Мы не говорили с ней.
- Тогда какой контакт?
Самойлов ответил очень тихо:
«Она говорила с нами». Зимин посмотрел на монитор. Шёпот повернула голову. И посмотрела левее камеры. Туда, где за несколькими бетонными стенами находился командный пункт. Зимин положил трубку.
«Поднять „Орфей“». Оператор замер.
- Что?
- Протокол «Орфей». Красная папка, нижний сейф.
- У нас нет допуска.
- У меня есть.
- «У вас ключ?» Зимин посмотрел на карман формы. Карман оказался пуст. Он точно помнил, что носил его на цепочке.
Цепочка лежала на груди. Ключ был на месте. Пальцы тряслись так сильно, что открыть замок получилось с третьей попытки. Внутри сейфа лежали четыре папки. «ПОЖАР». «РАЗГЕРМЕТИЗАЦИЯ». «ВНЕШНЕЕ НАПАДЕНИЕ». «ОРФЕЙ».
Последняя была тоньше остальных. Зимин раскрыл её. Первая строка: «При признаках когнитивного заражения персонала немедленно исключить устную коммуникацию». Он прочитал вслух и остановился. Оператор связи посмотрел на него. «Очень вовремя». Зимин продолжил молча.
Письменные команды. Шумоподавляющие шлемы. Исключение визуального контакта. Перевод внутренних каналов в световую кодировку. Запрет на самостоятельное принятие решений сотрудниками, имевшими контакт с объектом. Последний пункт был особенно хорош.
Если человек имел контакт, ему запрещалось принимать самостоятельные решения. Определять наличие контакта должен был он же. Советская инструкция иногда достигала совершенства именно тогда, когда становилась совершенно невыполнимой.
- Всем шлемы, - сказал Зимин.
Потом перечеркнул пальцем собственную фразу в воздухе.
«Нет. Пишем». Он взял карандаш. «ПРОТОКОЛ ОРФЕЙ. УСТНУЮ СВЯЗЬ ПРЕКРАТИТЬ. ШЛЕМЫ. ВИЗУАЛЬНЫЙ КОНТАКТ С Ш-1 ИСКЛЮЧИТЬ».
Оператор кивнул и передал записку следующему. Через две минуты по объекту начали ходить люди с бумажками. Через три выяснилось, что Шёпоту бумажки не мешают.
***
В столовой повариха Нина Степановна резала хлеб. Она почувствовала, что рожает. Нож выпал. Боль пришла снизу живота, расколола тело пополам и поднялась до груди. Нина Степановна согнулась, вцепилась в стол. «Господи». Повар рядом подскочил.
- Что?
- Ребёнок.
- Какой ребёнок?
- Идёт.
- Нина Степановна, вам пятьдесят восемь.
- Я знаю, идиот!
Она закричала. В другой части объекта техник Кравцов, мужчина тридцати двух лет, лежал на полу и тоже кричал. Шёпот подняла воспоминание о давних родах самой Нины Степановны и разнесла ощущение по нескольким людям. Кравцов никогда не испытывал этой боли: он помнил только испуг у больничной двери, когда рожала его жена. Теперь чужое телесное воспоминание вытеснило собственное.
Кравцов был Нине Степановне незнаком. Шёпот воспринимала их без различия. В кладовой прапорщик Фомин вдруг увидел молодого солдата, лежавшего лицом вниз в грязи. Двадцать лет назад. Срочная служба.
Фомин бил его сапогом по рёбрам за украденную тушёнку. Солдат не крал. Фомин знал это уже тогда. Просто в роте украли тушёнку, а начальству требовался виноватый. Теперь каждый удар возвращался в его собственное тело. Фомин опустился на колени между ящиками. «Прости».
Кладовщица посмотрела на него.
- Что?
- Я не тебе.
- А кому?
- Где он - без понятия.
Она сделала шаг ближе. В тот же момент почувствовала, как ей ломают два ребра. Упала рядом. «Сука!» Фомин обнял себя за живот.
- Я не трогал тебя.
- Я знаю.
Они смотрели друг на друга. Поняли одновременно. И закричали уже по другой причине.
***
В комнате отдыха два техника, Борис и Геннадий, играли в домино. Геннадий увидел женщину в синем халате. Она стояла на кухне, спиной к нему. Борис подошёл сзади и обнял её. Геннадий знал эту кухню. Знал халат. Знал шею.
Знал жену. Домино осталось в руке. «Это что?» Борис поднял глаза. «Что?» Геннадий ударил его костяшкой по лицу. Борис отшатнулся.
Боль от удара одновременно прострелила скулу Геннадия. Он замер. Борис потрогал кровь на губе. «Ты охуел?» Геннадий ударил снова. На этот раз кулаком. И сам схватился за нос.
Борис понял быстрее.
- Стой.
- Она моя жена.
- Гена.
- Ты спал с моей женой. Когда?
Геннадий бросился на него. Они упали на стол. Локоть Бориса вошёл Геннадию в живот - и Борис сам согнулся от того же удара. Геннадий ударил его головой о стену, одновременно получил вспышку боли в собственном затылке. Оба продолжили.
Потому что человеческая ненависть иногда выдерживает даже очень убедительный урок эмпатии. Через минуту их нашли на полу. Оба избиты. Оба смеются и плачут. Оба чувствуют каждую новую боль второго.
- Хватит! - крикнул санитар.
Они остановились. Потом санитар почувствовал губы своей матери на лбу. Мать умерла восемь лет назад. Он сел рядом с дерущимися и заплакал.
***
Самойлов попытался вывести Лебедеву из медблока. Попытка провалилась. Дверь была заблокирована протоколом.
- Откройте второй! - крикнул он в интерком.
Ответом стала тишина. Он вспомнил про запрет устной связи и выругался.
Шёпот сидела на краю кровати. Фиксатор на правом запястье она уже сняла. Оставила целым. Просто долго работала пальцами с застёжкой, пока не поняла механизм. Левая рука оставалась привязана.
Она смотрела на неё с недоумением.
- Помочь? - спросил Самойлов.
Лебедева резко повернулась.
- Ты с ума сошёл.
- Она шестнадцать лет лежит.
- Именно поэтому.
Шёпот посмотрела на Самойлова. Он почувствовал благодарность.
Чужую. Тёплую, почти детскую. И сразу за ней - чужой ужас. Лебедевой. Ещё чью-то скуку. Где-то в коридоре охранник думал о сигарете. Ещё чью-то похоть - короткую, стыдную, направленную на медсестру из соседнего сектора.
Ещё чью-то изжогу. Ещё чью-то злость на начальника. Потоки наложились. Самойлов зажал уши. Оказалось бесполезно. «Прекрати». Шёпот нахмурилась.
- Что?
- Это.
- Что?
Она действительно терялась.
- Ты… ты передаёшь нам мысли.
- Я ничего не передаю.
- Тогда откуда я знаю, что кто-то хочет курить?
Она чуть наклонила голову.
- Он хочет.
- Кто?
- Мужчина.
- Какой мужчина?
Шёпот посмотрела куда-то сквозь стену.
«Тот, который хочет курить». Лебедева нервно рассмеялась. «Отлично. Очень удобно». Самойлов подошёл к стеклу. «Ты знаешь, где находишься?» Шёпот долго смотрела на него.
- Здесь.
- Что последнее помнишь?
Она закрыла глаза. В коридоре одновременно вскрикнули три человека. Самойлов увидел белую комнату. Ремни. Мужчину в очках. Свет.
Десятки лиц за стеклом. Крик: «Отсоединяйте!» Чужие руки бьют по двери. Кто-то прыгает из окна. Кто-то не своим голосом говорит «открой». Потом игла. Тьма.
И голоса. Много. Очень много. Годы без дня и ночи, только далёкие боли, страхи, вспышки, исчезновения. Шёпот открыла глаза. Самойлов стоял, вцепившись пальцами в стекло. Лебедева сидела на полу.
- Ты слышала всё это время? - спросил он.
- Не знаю.
- Сколько?
- Не знаю.
- Ты знаешь, какой сейчас год?
Шёпот посмотрела на него. В её голове возник вопрос. Самойлов почувствовал его раньше, чем она произнесла. «Что такое год?» Он отступил.
***
Полковник Анатолий Серов прибыл на «Асбест» в 05:02. Его разбудили не сиреной. Ему позвонили домой. Телефон звонил долго. Жена ворчала, что опять Москва, Серов ответил, что Москва звонит не ему, а работе. Потом услышал код и перестал шутить. «ОРФЕЙ-КРАСНЫЙ».
Он не произносил этот код шестнадцать лет. Машина шла по ночной дороге слишком медленно. Водитель дважды пытался обогнать грузовик, Серов запретил. Он хотел доехать живым по пути к женщине, которая могла заставить людей убивать друг друга мыслями. Это казалось оскорбительно бытовым. У внешнего КПП его встретил Зимин в шумоподавляющем шлеме. Серов снял перчатку и написал на планшете: «СКОЛЬКО ЗАРАЖЕНО?»
Зимин написал: «НЕИЗВЕСТНО». «ВНЕШНИЙ КОНТУР?» «ПОКА ЧИСТ». «ПОЧЕМУ ПОКА?» Зимин промолчал. Серов посмотрел на него. Тот написал:
«НЕ УВЕРЕН, ЧТО МОЯ МЫСЛЬ МОЯ». Серов прочитал дважды. Подчеркнул последнее слово. Вошёл внутрь. Командный пункт пах потом и резиной шлемов. Люди старались не смотреть друг на друга. Приказ молчать работал хуже, чем рассчитывали: молчание заставляло каждого ещё внимательнее следить за собственными мыслями. А чем сильнее человек отгонял какую-то мысль, тем ярче думал именно об этом.
Один оператор сидел, зажав глаза ладонями. Серов написал: «СОСТОЯНИЕ».
Зимин протянул сводку. Двадцать три случая сенсорного переноса. Семь эпизодов общей боли. Четыре драки. Два сотрудника потеряли ориентацию. Один временно не узнавал собственное имя.
Ш-1 в сознании. Физически слаба. Камеру не покидала. Серов посмотрел на монитор. Шёпот стояла. Точнее, пыталась.
Она сняла оба фиксатора. Поставила ноги на пол. Опиралась на кровать. Поднялась сантиметров на десять. Колени сложились. Она упала. Серов почувствовал удар коленями о бетон.
Вместе с ним дёрнулись ещё несколько человек. Полковник посмотрел на Зимина.
- Шлемы снять, - сказал он.
Все повернулись. Зимин сорвал шлем первым.
- Почему?
- Потому что бесполезно.
- Протокол.
- Протокол написан под неверную модель способности.
- Откуда вы знаете?
- Потому что я тоже почувствовал её колени.
Один из офицеров побледнел. Серов подошёл к пульту. «Газ». Врач поднял голову.
- Какой?
- Усыпляющий контур.
«После шестнадцати лет медикаментозной комы реакция неизвестна».
- Меня не интересует её комфорт.
- Я говорю о риске для организма.
Может остановиться дыхание. Серов посмотрел на экран. Шёпот снова поднялась. «Тогда остановится». Врач открыл рот.
- Полковник.
- Запускайте.
Газ пошёл в камеру бесцветным потоком. Шёпот заметила с задержкой. Потом вдохнула. Кашлянула. В командном пункте закашляли четыре человека. Серов почувствовал металлический вкус. Провёл языком по зубам.
Следов крови - ноль. В коридоре боец спецгруппы прикусил язык, когда надевал маску. Шёпот снова кашлянула. Опустилась на кровать. Врач смотрел на показатели.
- Пульс падает.
- Хорошо.
- Слишком быстро.
- Ещё лучше.
И тогда тело Серова перестало ему принадлежать.
Это произошло без боли. Он хотел повернуть голову к врачу - тело отказало. Хотел моргнуть - веки остались неподвижны. Правая рука сама легла на кобуру. В командном пункте все отступили.
Серов чувствовал каждый сантиметр движения. Большой палец расстегнул клапан. Пальцы обхватили рукоять. Пистолет вышел.
- Не стрелять, - сказал Зимин.
Серов хотел крикнуть.
Горло не открылось. Пистолет поднялся. Направился на врача. Остановился. Шёпот за стеклом камеры смотрела на свою ладонь. Сжала пальцы.
Пальцы Серова сжались на рукояти. Разжала. Он разжал. Она медленно повернула кисть. Серов повернул свою. Эксперимент. Она не угрожала ему.
Она училась. Это было хуже. «Нет», - подумал Серов. Шёпот резко подняла голову. Его собственный голос прозвучал внутри черепа: «Нет».
Она услышала сопротивление. Заинтересовалась. Рука Серова поднялась к виску. Ствол коснулся кожи. Он подумал о жене. Плохая идея. Шёпот увидела женщину в халате, кухню, две чашки, привычку оставлять сахарницу открытой, родинку на плече, раздражение, нежность, двадцать семь лет брака, последнюю ссору из-за дачи.
Серов отгонял мысли о жене. Шёпот увидела её ещё ярче. Пистолет опустился. Тело вернулось. Серов рухнул на колени. Его вырвало прямо на пол. Все остались на месте.
Все боялись прикоснуться. Он вытер рот рукавом. Посмотрел на монитор. «Термический контур». Врач побледнел.
- Что?
- Выжечь сектор.
- Там ещё заключённые.
- Уже не имеет значения.
В этот момент Шёпот за стеклом камеры перестала кашлять. И улыбка исчезла.
***
Термический контур был построен в семьдесят втором. Официальные документы его отрицали. В документах он назывался «аварийной системой санитарной нейтрализации биологических материалов». Биологических материалов в центральном секторе было сто восемьдесят три человека. Для запуска требовалось два ключа. Первый оператор вставил свой. Посмотрел на правую руку.
Потом на левую.
- Что? - спросил второй.
Первый промолчал. Он вдруг потерял ощущение, какая рука правая.
Буквально. Он знал слова. Знал направление. Но каждая рука ощущалась одновременно правой и левой. Он попробовал поднять одну. Поднялись обе. Второй оператор взглянул на подписи под ключами.
Вместо «КОНТУР А» увидел имя сына. Саша. Под вторым - имя дочери. Ира. Он моргнул. Надписи остались. «Нет».
Серов схватил его за плечо. «Повернуть ключ». Оператор отшатнулся.
- Вы хотите их сжечь.
- Кого?
- Детей.
- Это надписи.
- Там Саша.
- Уберите его.
Двое офицеров потащили оператора от панели. Третий сел на его место. Красная кнопка запуска показалась ему дверным звонком собственной квартиры.
За дверью стояла мать. Мать умерла двенадцать лет назад. Он заплакал и нажал. Всё осталось спокойно. Потому что кнопку нужно было удерживать восемь секунд, а на третьей он убрал палец, испугавшись, что мать войдёт. Серов понял. Любая процедура заканчивалась человеком.
Ключ держал человек. Кнопку нажимал человек. Приказ передавал человек. Даже механический таймер кто-то должен был завести рукой. И если Шёпот работала через человека, объект был построен вокруг её способности, а не против неё.
- Спецгруппа, - сказал он.
Зимин посмотрел на него.
- Физически.
- Она возьмёт их.
- Возможно.
- Тогда зачем?
- Чтобы увидеть предел.
Зимин смотрел долго. «Людьми?» Серов поднялся. «У нас других единиц измерения нет».
***
Двенадцать бойцов вошли в центральный сектор. Тяжёлые бронекостюмы, закрытые шлемы, автоматы, два огнемёта короткого действия. Приказ был прост: не разговаривать, не смотреть на заключённых, двигаться до камеры Ш-1, ликвидировать объект. Шёпот сидела на полу. Газ перестали подавать - она использовала кашель как мост к персоналу, и врачи решили, что лучше дать ей дышать нормально. Это решение тоже казалось разумным ровно до следующей ошибки. Она почувствовала бойцов раньше, чем услышала.
Двенадцать узлов. Страх. Дисциплина. Стыд одного из них за то, что боится. Злость другого на жену. Третий думал о собаке. Четвёртый повторял внутри: «не думать, не думать, не думать».
Шёпот улыбнулась ему. Он увидел улыбку через три стены. Споткнулся. Группа дошла до камеры. Первый боец вошёл. Поднял автомат. Напарник схватил ствол.
Это выглядело как борьба. Первый дёрнул оружие назад. Третий решил, что напарник заражён, и выстрелил ему в грудь. Пуля ударила в броню. Напарник упал. Четвёртый повернул оружие на третьего. Пятый попытался выбить ствол.
Две очереди ударили в стену. Огнемётчик развернулся слишком резко, сопло задело шлем другого бойца. Кто-то закричал. Шёпот закрыла глаза. Хаос остановился. Сразу. Одиннадцать бойцов опустили оружие. Двенадцатый остался у двери, пока ещё вне её моторного контроля.
Повернулись к ней. Одновременно стали на одно колено.
- Хватит, - сказали одиннадцать голосов.
В командном пункте Зимин отступил от экрана. «Господи». Серов промолчал.
Шёпот открыла глаза. Смотрела на людей. Они смотрели на неё. Она попробовала поднять правую руку. Поднялись одиннадцать правых рук. Опустила. Одиннадцать опустились.
Один из бойцов начал сопротивляться. Его звали Лапин. Двадцать шесть лет. Жена на шестом месяце беременности. Шёпот знала это, потому что он держался за образ жены как за поручень. «Моя рука». Шёпот услышала.
«Моя». Слово имело для неё другой смысл, чем для него. Рука существовала в сети. Она чувствовала мышцы. Сухожилия. Пальцы. Почему «его»?
Лапин рванул плечо против её команды. Мышца сократилась в одну сторону, рука пошла в другую. Сухожилие лопнуло. Шёпот вздрогнула от боли. Отпустила. Лапин завыл, упал на бок. Свободный боец у двери увидел момент.
Поднял автомат. Выстрелил. Контролируемые люди встали перед Шёпотом раньше, чем она поняла, что делает. Первая очередь вошла одному в спину. Тело дёрнулось. Шёпот почувствовала горячий удар под лопаткой. Вторая пуля прошла через бок другого.
Третьему разбило нижнюю челюсть. Кость, зубы и кровь ударили по стене. Он продолжал стоять. Потому что она ещё держала его ноги. Шёпот закричала. Все контролируемые закричали вместе. Стрелок успел дать ещё одну очередь.