Вернись в прошлое и убей его

Вошёл в автобус, как:

– Ваш электронный чип? – в ответ на требование молча подставляю лоб кондуктору. Чипофиксатор в его руке раздумывает и, немного подмигнув красным, загорается зелёным.

Опять пронесло. Автобус на гравитационной подушке взмывает над дорожной частью и, помедлив, поднимается, возносясь поверх машин и медленно набирая скорость. Меня не высадили!

Секрет в том, что у меня в воротнике под подбородком сильный магнит с особой хакерской программой. Купил на блошином рынке. Васька-программист не подвёл, хотя и пришлось отдать четвёртую часть зарплаты. Так что теперь я худо-бедно, несмотря на вшитый государством в голову чип, но катаюсь бесплатно и обманываю муниципальное хозяйство.

С недавних пор на меня наложен государственный долг самоизоляции, то есть общественный транспорт для меня запрещён. Ведь я генетически заразный. Государство обязало меня максимально изолироваться от остальных незаразных граждан. Я должен передвигаться своим ходом: или пешком, или на личном транспорте, да хоть велосипеде. Я – ходячая зараза. Но велосипеда или машины у меня нет, как, впрочем, и денег – во всяком случае, не на поддержку чужих велосипедных бизнесов и кар-шеринга.

Ко всем прочим бедам, охватившим наше государство в виде неэпидемной эпидемии, я, в добавок ко всему, ещё нахожусь под следствием. За промышленный шпионаж и продажу гостайны врагам родины, за что полагается высшая мера наказания без права обжалования. А я сейчас еду из следственного комитета. В голове невольно прокручивается только что состоявшаяся беседа со следователем.

– Вот, ознакомьтесь, – передо мной ложится прозрачный плашнетник, в котором тут же загорается светло-зелёными буквами на чёрном фоне текст, перемежающийся видеовставками.

– Умышленно увёл параметр 112 и передал секретную часть программы в пользу компании Zed, каковая компания принадлежит к государству злейших врагов нашей родины, – слышу, и у меня начинают предательски дрожать пальцы.

Демонстрация сверхспособностей следственного комитета продолжается. В углу под потолком загорается медуза, то есть видеоэкран большой мощности. Камера ночного видения показывает силуэт, подкрадывающийся к компьютеру, потом крупным планом возникает кнопка «Старт», и расплывающийся, но тут же фиксирующийся палец, помедлив, нажимает на кнопку.

– Узнаёте? Признаёте ли? Это ваша рука? Ваш палец? – спрашивает следователь.

Молчу.

– Ну, как хотите. Термоотпечатки мы всё равно сняли. Так же, как и ваша тепловая голограмма совпадает с зафиксированной датчиками.

После канцелярских подробностей звучит:

– По совокупности совершенных деяний вы подлежите аннигиляции, – слышу голос следователя, и меня пробивает холодный пот. Служака внимательно смотрит и привычно улыбается:

– Подумайте пока на досуге. Завтра у меня к вам будет ещё один разговор. А сейчас можете идти.

Очухиваюсь от окатившего меня чужого запаха, то ли изо рта, а то ли от тела. Я – по-прежнему в автобусе, выныриваю из воспоминаний разговора, состоявшегося пару часов назад. Общественный транспорт остаётся верен себе, меня кто-то грубо толкает в плечо:

–Встал в проходе. Пройти не даёт, – толстая тётка с сумками, полными пространственных спектрограмм биткоинов, тежело дыша, протискивается в отворившуюся дверь остановившегося на остановке автобуса. Есть же люди, верящие в эту надуваловку, хотя биткоин-майнинг ничем не отличается от казино, где игроки нужны как тупая биомасса для выкачивания у них денег из карманов.

Если бы убежать от следователя, от всего этого говна, но я не могу. Не только потому, что в цифровом государстве чипец хрен куда убежит, а мы все здесь чипцы. Государственного контрольрегистратора не проведёшь, не обманешь, это не в автобусе надуть муниципальную дигитал-дешевку чипофиксатора и проехать зайцем, государственный регистратор вместе со своей командой специалистов видит нас всех со спутников и шныряющих надо всем государством дронов, супердорогой системой обозревая наши перемещения через тепловые голограммы, автоматически посылаемые чипами у нас в головах. Но дело, как я сказал, не в этом.

У меня есть одна маленькая, большая тайна. И именно ради неё я сейчас и еду. И именно из-за неё я и пошёл на преступление. Мне нужны деньги. Много денег. Ведь у меня есть то, о чём никто не знает. У меня есть дочь. И она смертельно больна.

А я – я принадлежу к генетически нецелесообразному материалу. И, похоже, меня точно аннигилируют. Превращусь в этот серый, гадкий воздух вокруг в душном городе, небо над небоскрёбами, которое похоже на голубое брюхо змеи. Люди из моей страты не имеют право иметь детей. Да я, собственно говоря, и бездетный. Потому что мне удалось обмануть систему. Потому что официально у меня никого нет. А чего не видит система, того и нет.

Больница

Знакомая больница выполнена в стиле ретро а ля назад в прошлое, корпуса, как делали ещё в неизвестно каком веке в духе функционального минимализма, только крыши и стены поверху утыканы антеннами 10G. Робот на входе рядом с вертушкой заграждает путь метеллической лапой. Набираю на лапе цифровой код пропуска и прохожу внутрь. К счастью, частные клиники вне всеобъемлющей государственной системы слежения. А, может, госсистема меня видит, но исходя из своих соображений не задерживает, играясь, как кошка с мышью, хотя я нарушаю обязательство самоизоляции и запрет находиться нигде, кроме дома. Если поймают, мои шансы на аннигиляцию невероятно возрастут. О плохом лучше не думать. Я живу, двигаюсь? Ну, и ОК!

Над корпусом написано: «Санаторий», – как у нас это часто бывает, ложь, здесь лежат смертельно больные, и, если бы не регулярные вливания уворованных мной денег, дочь была бы уже на небесах. Она живёт одна в комнате, будучи благодарна за такую возможность одиночества. Её большие глаза смотрят с доверием. Рука с признательностью жмёт мне ладонь:

– Ты дашь мне немного денег?

– Немного дам, – достаю свой телефон и трансфером с помощью NFC пересылаю средства в мобильник дочери, которая тут же его с признательностью подставляет, а потом вдруг Санта спрашивает, пытливо глядя в лицо:

– Что-то случилось?

– Похоже, что мы будем с тобой на небесах вместе, – шучу.

– Это ничего, – улыбается дочь, и губы её дрожат, а я чувствую, что она опять хочет поиграть у меня на нервах. Предчувствия меня не обманули. Она, действительно, начинает привычным выбешивающим меня тоном: – Всё равно рано или поздно мы бы все умерли.

– Зачем ты это говоришь? – кричу.

– Я тебя не упрекаю, – отвечает она.

– Я не мог поступить иначе! Мы с твоей матерью слишком разные люди!

– И всё этот твой дурной характер, – как её мать и с той же интонацией, снисходительно улыбается дочь.

Наша семья – параноики. Генетически сомнительный материал. Меня начинает бить нервная дрожь. Чтобы не ударить, разворачиваюсь, желая уйти, и слышу в спину:

– Ты всегда был трусом.

Но я всё-таки ухожу, не попрощавшись. Не поднимаю руки, как иногда бывало раньше. Чувствую себя полным дерьмом. Может, государство в отношении меня право? Я – отброс?

Санте кто-то вбил в голову – не кто-то, а Луиза, моя бывшая, – что смертельная болезнь от нервов. Если бы мы с женой не скандалили, в конце концов разойдясь, то и у дочери со здоровьем проблем не было бы. Во время своего нахождения в утробе, Санта, типа, неосознанно претерпевала наши постоянные скандалы, родившись уже после нашего развода. Вот так я, которому запрещено было становиться отцом ни под каким соусом, им всё-таки стал, причём, что характерно, безнаказанно нарушив запрет, грозящий десятью годами тюрьмы. Везёт, как приговорённому к смерти: Луиза тогда меня любила, заявив в роддоме, что родила Санту от кого-то другого. От недавно умершего коллеги. Который не был генетически непригодным материалом, как я. Что я – отец, не нашли, ведь экспертизу ДНК делать не стали, экономя государственные средства, да и бывшая жена не доносит на меня, несмотря на возможные бонусы в случае доноса.

О ком думаешь, тот и появляется. В дверях больницы, в воротах, сталкиваюсь с женой. Луиза ещё больше похудела. Глаза горят нервным блеском:

– Зачем ты сюда приходил?

Я прохожу мимо, чуть задев её плечом, она меня бьёт в спину, я ухожу быстро. Ссориться не хочу. Мне это не надо. Мало того, что государство пларинует меня убить, так и по пути к кладбищу, пока ещё живой, лупят близкие люди.

Происходящее настолько злит и заводит, что, похоже, невольно для себя распространяю флюиды «со мной лучше не связываться», и на пути из больницы домой в автобусе меня не замечают ни кондуктор, ни даже автоматическая система наблюдения безбилетников со своими сиренами и световыми маячками. Что ж, поеду зайцем, в моей ситуации приговоренного к смерти какая уже разница. Рядом со мной стоит прыщавый юноша и нелепо улыбается, подмигивая мне. Делаю вид, что не замечаю.

Как вдруг автобус останавливается, фонари внутри начинают мигать черно-белыми маячками, группа в камуфляже и с бластерами вваливается внутрь. Это контроль, и у пассажиров душа замирает. Вдруг ошибка, и вот сейчас расстреляют. Подмигивающий юноша дёргается в сторону дверей, и контролёры его живо хватают:

– Электронный чип!

– Забыл активизировать, – оправдывается юноша. – Работодатель забыл наделить меня идентификатором!..

Его оправдания никого не интересуют. Его выводят, ставят к изукрашенной граффити стене.

–Нет! – успевает он крикнуть.

Старший из пятёрки контролёров, улыбаясь, наводит бластер и нажимает курок. Юноша пропадает на глазах, только лёгкий дымок, словно от сигареты, поднимается кверху.

Автобус дружно вздыхает.

– Давай! – контролёр машет рукой, и водитель автобуса отъезжает.

Вот почему прыщавый так мне странно улыбался, а потому что ехал зайцем и боялся. Интересно, в чьё сознание сейчас этот прыщавый вселился? Мне кажется, что в моё. Хотя это, наверное, просто сказки, никто никуда не вселяется. Факт, что я мог быть на его месте. Повезло, что контролёры у меня забыли спросить и меня проверить. А потому что я не улыбался дурацки.

Подъезд наездов

Подхожу к стеклянной стене поближе, и та беспрепятственно открывается, реагируя на запрограммированную в ней голограмму моего тела. Здравствуй, дом родной! Не очень-то здесь хотят, чтобы я здравствовал, ибо в холле ко мне подходит девушка в антиинфекционной франтоватой маске и начинает говорить на повышенных тонах:

– Почему вы опять без маски? Почему мы должны подвергаться риску из-за вашей беспечности?

– Ношение маски не является обязательным, а только рекомендательным, – оправдываюсь.

– Вирус сохраняется на поверхности предметов несколько десятков часов. Как мы можем быть уверены, что вы не носитель, заляпавший своим дыханием наш дом? Я не хочу заболеть раком! Из-за вас.

– Рак не заразный, – оправдываюсь.

– Вы всё врете! – визжит она. – Уже на девяносто процентов ясно, что он заразен! Вы со своими архаичными взглядами уже всех соседей достали!

– У меня нет рака, могу показать справку, – вру. – Я не принадлежу к группе риска.

– Нет! Вы-то как раз и принадлежите в первую очередь! Вы – генетически непригодный материал! Это даже написано на двери вашей квартиры люминесцентом!

– Мальчишки-хулиганы написали… – бормочу заведомую ложь.

– Слушайте… Вы… – шипит она. – Я немедленно звоню в службу пурификации, чтобы вас забрали за несоблюдение эпидемиологических норм. И вас тогда как ни бывало, поняли! Распылят!

Да, как же, приедут они, если бы за каждым так приезжали, то четверти города тогда бы как ни бывало, так что не все те правила, что работают:

– Ха-ха! – смеюсь, разворачиваюсь и скрываюсь в лифте. Пока еду, машинально царапаю прадедушкиным перстнем пластиковое покрытие: «Свобода», – но покрытие, как всегда, остаётся неповреждённым, привычно не царапаясь, а я так же обычно думаю о том непразднике, что всегда со мной. Не стал рассказывать полоумной соседке, что, если бы рак был заразным, то я давно заразился бы от своей дочери, у которой его как раз и диагностировали. И тоже уже лежал бы в палате, а скорее, меня уже аннигилировали бы, чтобы не возиться, как генетически бесполезный никчемный материал. Если бы соседка знала про инфицированную дочь, она бы сошла с ума, писая кипятком. Ха-ха, наличие дочери есть ещё одно моё – генетическое – правонарушение. Но что эта соседка несёт? Рак заразный? Меньше нужно смотреть телесмарт! Интересно, почему нас, непригодных, не уничтожают? Наверное, потому, что кому-то же надо работать, вот и я сейчас, завалюсь домой и начну отвечать на звонки клиентов сети «Лучшая сеть 10G», со всеми их глупостями, что опять у кого-то скорость интернета недостаточно быстрая, чтобы он мог заняться виртуальным сексом, или что у какого-то дохляка виртуальная схватка с Кинг Конгом прервалась на самом интересном месте, когда чуть было не завалил чудище ударом ноги в голову в прыжке.

Что-то меня тревожно беспокоит. Уничтожение контролёрами прыщавого безбилетника, как знамение? Нет. Ах, да. Я ведь действительно воровал коммерческую инфу и продавал, чтобы были деньги на лечение смертельно больной дочери. И меня за это и впрямь могут убить по государственному заказу. Но тут такая жизнь, которая… Хочется по инерции сказать, из которой и уйти не жалко – но, однако же, всё равно жалко, жить хочется, да и дочь пусть бы ещё пожила.

Телесмарт rigor mortis

Надо бы отвлечься и поглядеть, что делается в мире. Телесмарт, включаясь, возникает из пустоты и повисает медузой в углу комнаты. Заваливаюсь в кресло, уствившись в экран. Крупный план вирусов и бактерий перемежается с застывшими лицами ньюсмейкеров, которые несут только им понятные глупости: «Результаты исследований с высокой степенью корреляции в очередной раз подверждают предыдущую гипотезу. – Но ведь аскоцепция задала новое измерение! – перебивает учёного журналист. – Да, но стигмаматотрон выказал высокую степень резистентности…» Титры переводят высокомудрую белиберду на понятный язык: «Рак, похоже, заразный». Далее мысль в титрах продолжается: «Охвативший нашу страну рак, как считают ученые, в высокой степени вероятности является инфекционным, или корректнее сказать, контагиозным».

А, вот это уже ближе ко мне, читаю титры:

«Большой удельный вес генетически непригодного материала в нашей стране ставит вопрос…» – вчитываюсь, но понимаю, что ничего нового нет, кроме того, что нам по-прежнему запрещено иметь детей под страхом тюремного заключения, а то и – новинка! – смерти. Далее гораздо более интересно: «Вопреки охватившей несознательные слои населения панике, – тут вместо титров появляется лицо главного эпидемнадизрателя, который говорит особо раздельно и медленно, а его слова дублируются титрами внизу, – нет чёткой достоверности, что мы полностью, как мамонты, могли бы вымереть», – и омоложенная необотоксом маска лица странно улыбается.

Дальше уже слушаю вполуха. Раз они озвучивают вслух эти якобы недобросовестные страхи, то и дураку понятно, что страхи более чем обоснованны. Мы, значит, блин, вымрем, так что грозящий мне смертельный приговор теряет весь свой ужас. Ладно, пора работать, сажусь к компу, а перед включением VPN работодателя закидываю собственный маячок в Dark Net: «когда мы вымрем», – вписываю в поисковике, и в YouTube появляется лицо главного оппозиционера, который, непойманный, вещает из конспиративного подвала: «Из-за несменяемости власти жить нам, всему населению страны, осталось… – его состарившееся в подвале необременённое необотксом морщинистое лицо грустно улыбается, не задаваясь вопросом, какая связь между несменяемостью власти и эпидемией: – Всего несколько месяцев, а то и недель. Эпидемия неэпидемной болезни распространяется в геометрической прогрессии…» – выключаю. Возможно, он и прав, и нам всем через пару недель наступит кирдык. А мне – даже раньше. Завтра к следаку.

Новинки от следователя

Следователь выказывает доброжелательность:

– Как настроение?

– Странное, – отвечаю.

– А что так?

– Да скоро всем кирдык. Раковирус распространяется. А политикам и руководству государства насчёт того, что всё хорошо, я не верю, сорян.

– Ага, – торжествующе бросает следователь. – Ты начал что-то понимать.

– То есть? Что ты хочешь этим сказать? – спрашиваю. – Что вы хотите этим сказать?

– Очень просто, – следователь перестает ходить по кабинету, присаживается и вперяет в меня взгляд: – Вы же занимались в вашей компании моделированием ситуаций?

– Да. Это не было в чистом виде моделирование, но выстраивание проекций к сегодняшним точкам развития с их дисперсией на будущие события.

– Ладно, ладно, – машет следователь рукой.

– И я там был по сути всего лишь лаборантом, – продолжаю.

– Ты уже понял, что по совокупности совершенных деяний тебе грозит аннигиляция, – следователь резким движением посылает скользящие по столу в мою сторону планшеты с их кинематографически запечетленными совершенными мной преступными деяниями в виде лазания в компьютеры начальства и нажимания на клавиши клавиатуры. Молчу, без особого интереса глядя на живые картинки слоев прошлых событий.

– В общем, поскольку тебе всё равно терять нечего, то я тебе предлагаю поучаствовать в смертельно опасном эксперименте, – доносится вкрадчивый голос.

– Зачем? – пожимаю плечами.

– Если ты не соглашаешься, то у тебя нет шансов.

– А если соглашаюсь?

– По крайней мере, приключение.

– И в чём смысл?

– Послужишь своей стране, науке.

– Можно поподробнее?

– То, что у нас сейчас рак стал инфекционным, – следователь подглядывает в свой планшет, – имеет свою причину. Когда-то на Земле недолечили коронавирус COVID-19. Изобрели множество вакцин и лекарств против ковида, но все они были с побочными эффектами. В результате рак стал заразным.

– Могу ли я подумать?

Следователь куда-то звонит, потом мы идём по коридорам и заходим в кабинет моложавого седого мужчины в блестящем костюме, который мне говорит:

– Времени нет. Включайтесь в работу по предолению последствий стародавней пандемии ковид. Произошли генетические изменения из-за когда свирепствовавшей пандемии коронавируса. Ваша задача повернуть время вспять и их устранить. Погибнете ли вы? – профессор, как я его назвал про себя, переводит взгляд. – Этого никто не знает. Ни я, ни вы. Ни Господь Бог. Даже если предположить, что он есть. Однако я вам гарантирую интереснейшие приключения. Вы будете посланы с помощью машины времени назад, в прошлое.

– Умру ли я в мучениях?

– Этого тоже никто из нас не знает, – говорит учёный. – Даже каждый про собственное будущее и самого себя, даже и не путешествуя во времени.

С учетом того, что прогнозы сулят скорую смерть моим современникам через несколько недель или месяцев, его слова звучат особенно зловеще. А я вообще ничего не теряю, сбегая из опасного настоящего.

Я не верю в амулеты. Но немного, наверное, верю. Украдкой бросаю взгляд на доставшийся от предков перстень с голубым камнем, и мне вдруг кажется, что тот мне задорно подмигивает ожившим взглядом.

– Вы будете заброшены в прошлое и там будете жить, выполняя задание, – говорит профессор, – а потом как пойдет, так пойдёт. Учитывая вашу склонность к риску, вы самая подходящая кандидатура.

– Вернусь ли я?

– Мы на это рассчитываем, Кросс Кельвин,– слышу звучащий в мой адрес ответ. – Вы обязаны вернуться хотя бы ради науки.

Подготовка к десанту

Моя задача – найти человека, из-за которого ковид не долечили. Найти человека и сделать так, чтобы коронавирус был бы долечен. Тогда и нынешнего заразного рака как ни бывало. Итак, я должен найти в прошлом, в которое я отправляюсь, человека по имени Эдуард Померанец:

– Тебе надо, – говорит профессор, попивая естественный – не синтетический! – коньяк, – да хоть убить этого Померанца. Пей, пей, не стесняйтся, – приглашает учёный, и следуя его примеру тоже пригубливаю. – Но только разберись вначале, что лучше для выполнения задания. Если роль Померанца действительно важна, и без него безпобочные вакцина и лекарство не состоялись бы, то тогда не убивай. В общем, делай что хочешь, но чтобы разработки лекарства и вакцины были бы доведены до конца.

– Как интересно, – вежливо поддакиваю.

– К тому же вы с ним похожи.

– То есть?

– Ты крал, чтобы спасти свою дочь. Он крал, чтобы спасти свою жену.

– И как, спас?

– Спас, похоже, – безразлично отвечает профессор.

– А кому продал?

– Что?

– Кому продал то, что он украл? И что он украл?

– Разработки по ковиду. По тому, как его лечить. Но продал тем, кто не сумел довести дело до конца. Его же собственный институт из-за отсутствия этих образцов не смог дорешить до конца проблему и создать эффективное с минимумом побочных последствий лекарство.

– Как сложно… – тяну. – Мне есть смысл этим заниматься? – спрашиваю.

– Конечно, – отвечает профессор. – Если ты выполнишь задание, то мы снимем с тебя лейбл генетически непригодного материала.

– Как это понимать?

– Тем самым ты докажешь свою генетическую пригодность.

– А кем я буду? Каким лейблом? Если задание выполню и вернусь?

– Upper middle class. Высший средний класс, – отвечает профессор. – Сможешь полностью легализоваться. Если у тебя, допустим, есть смертельно больная дочь, – пытливо всматривается в меня учёный.

– Что тогда?

– Если благодаря твоим усилиям ковид будет уничтожен ещё в прошлом без сильных побочных последствий, то и заразного рака не будет, а она уже не будет смертельно больной. И тебе хорошо, и науке, и населению. Ползучего рака больше не будет, только представь себе грандиозность твоей миссии. Мы называем недовведенное до конца лекарство и вакцину против ковида безпобочными, хотя побочные эффекты были, но, практически, минимальные.

– Но ведь стоит изменить что-то в прошлом, и будущее – то есть наше настоящее – будет совершенно другим! Посыплется всё нахрен к чёрту! Не пропадёте ли вы все вместе с моей дочерью?

– А, – отмахивается профессор. – Это всё легенды. Есть главные опоры бытия, которые не меняются. У нас с тобой великий эксперимент! Мы меняем настоящее благодаря преображению прошлого! Ты в этом эксперименте – стержень, благодаря которому всё изменится. А опоры стержня, это и мы, и твоя дочь. Поэтому они останутся.

Потом ещё пригубливает, чёкается вместе со мной, выпивает:

– В любом случае, – откровенничает он. – Риск лучше, чем нериск. Иначе мы через несколько недель или месяцев вообще можем исчезнуть из-за контагиозного рака.

Путешествие в прошлое

На меня надели шлем, очки, скафандр, посадили в аппарат, который при достижении нужного мига в будущем времени сам собой и раскроется.

– Но как я вернусь обратно?

– Не бойся, мы пришлём за тобой, – отвечали мне. Я погружался в сон, наподобие как когда задумаешься, и перед глазами мелькают быстро-быстро размытые пейзажи, словно мчишься на карусели. Потом полёт остановился. Я – в лесу. Поляна. А на ней железная дорога. По рельсам вышагивал человек в длиннополой одежде и что-то бормотал.

– Ты кто? – хлопал я его по плечу.

Он молча взглядывал и продолжал брести и бормотать:

– Один кусок… Второй кусок…

Взглядывал и видел куски пластмассы, покромсанной.

– Это что? – спрашивал я.

– Это ты, – отвечал он. – Так мы с тобой знакомимся. Мы с тобой знакомы. Мы, это из нас, – звучало непонятное в голове. То ли он мне говорил, то ли я ему, а то ли я и он, это одно.

Похоже, этот человек был только сном. Чувствую, что зажигается свет. Похоже, я выхожу из искусственной летаргии Скидываю с себя шлем и скафандр. Остаюсь в комбинезоне. Его тоже нахрен скидываю. Нажимаю кнопку, открываются створки дверей, вылезаю из своего шкафа. Надо идти я знаю, куда. Похоже, мне в голову вживили план действий, так что я иду как будто по интуиции.

Я на безлюдном шоссе. Что-то скрипит под ногой. Раздавленная колёсами автомашины мёртвая змея. Взять бы да и надуть всех, профессора, следователя, работу, клиентов, бывшую жену, пускай все исчезнут, а останутся только я и дочь. Она не всегда такая грубая, как в прошлый раз. Как она умеет говорить хорошие слова, понимать, мотивировать, хвалить! Но надо всё-таки работать. Ну и задание мне дали. Пойди туда, не знаю, куда, сделай то, не знаю, что. Ненавижу неизвестного Эдуарда Померанца, да хоть бы он сдох. Я иду по дороге. Глаза боятся, ноги идут. Темнеет. Впереди вдалеке-вдалеке город, огни. Мимо по шоссе пролетают машины, какие я видел только в музее. Останавливаю одну:

– Поехали?