Генеральские игры

© Щелоков А.А., 2021

© ООО «Издательство «Вече», 2021

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2021

Сайт издательства www.veche.ru

На пост номер четыре на восточной стороне периметра ограждения Краснокаменского военного арсенала рядовой Владик Юрченко заступил в час ночи. По крепким ступеням поднялся на караульную вышку. Махнул рукой разводящему, до смены прощаясь с уходившими в караулку ребятами.

Днем с вышки открывался удивительный вид на океан и таежные дали.

Тайга со всех сторон подступала к гарнизону; за глухим забором простиралась стометровая полоса пожарной безопасности, походившая на контрольно-следовую полосу вдоль государственной границы.

Вглядываясь в таежные дали, Владик думал о том, что леса отсюда тянутся на север до самой колымской тундры. Глухо и дико в сизых далях. Теплые ветры с моря до них почти не долетают: путь им перекрывают суровые кряжи, хаотично громоздящиеся на огромных пространствах. Могучие тектонические силы сдавливали здесь землю, ломали и корежили ее как могли: на скручивание, на изгиб и излом.

Сырой тяжелый мрак прятался в таежной чаще даже в яркие солнечные дни. Черная бесплодная земля пахла сгнившими валежинами и лишайниками, спокойно жившими в вечном сумраке и сырости. В этих лесах камни постоянно блестели от влаги, которая за ночь оседала на их крутых боках. Здесь борьба за жизнь и свет велась сурово и ничем не маскировалась. Молодые деревья, не имея сил вырваться из-под сени гигантов, гибли на корню, не дотянувшись до света. А старые великаны, захватив жизненное пространство и присвоив себе право на свет и влагу, стояли как седые деды, обросшие бородами сизых мхов.

Продвигаясь к вершинам хребтов, лес редел: до верха добирались лишь одинокие, наиболее сильные лиственницы. Но и здесь они не получали свободы. Сильные ветры и морозы скручивали, уродовали, корежили стволы, сбивали кроны набок. Еще выше растительность исчезала, уступая место россыпям чешуйчатых камней, за которыми острыми зубьями торчали спины кряжей. За ними, утопая в мареве, громоздилась новая линия хребтов, уходя все дальше и дальше и теряясь в необозримых далях.

А если с вышки смотреть на восток, то открывалось бесконечное морское пространство.

Море впечатляло Владика в любую погоду.

В штиль, когда за кромкой горизонта начинал проступать краешек солнца, вода загоралась красными бликами, и душу охватывала тоска бродяжничества. Что там, за горизонтом? Курилы. Еще дальше – Америка. И кто-то плавал по этому морю, разогретому лучами встающего светила, и кричал после долгих странствий: «Земля!» И сердце его билось учащенно и радостно.

В шторм, когда океан обрушивался на берег, когда волны разбивались о скалы, взлетали вверх водопадами брызг, а земля вздрагивала от тяжелых ударов, Владику становилось страшно от мысли, что кто-то сейчас на утлом суденышке испытывает судьбу. И он радовался, что под ним твердый настил караульной вышки, а не качающаяся палуба корабля.

В эту ночь светила полная луна. Ее диск висел низко над горизонтом и казался огромным, ярко сияющим окном в дали межзвездных миров. А под диском, переливаясь расплавленным серебром, к берегу тянулась дорожка лунного света.

У самого горизонта – попробуй, разбери в темноте, далеко или близко, – маячили ходовые огни корабля, шедшего к северу.

Тишина и покой царили в мире. В синеватых лучах прожекторов, бивших вдоль просеки, толклась серыми тучами мошкара. Владик поправил сетку накомарника, понадежнее прикрыв шею. Из тайги, со свистом рассекая воздух, вырвались и умчались вдаль две тетерки. Владик проследил их полет по звуку, но самих птиц не увидел.

Что произошло затем, он не понял. Огромный столб пламени, будто вырвавшийся из жерла вулкана, взметнулся над пятым хранилищем. И сразу горячая, удушающая тротиловой вонью волна накатилась на вышку, опрокинула Владика с ног.

Вышка, угрожающе заскрипев, начала валиться.

Не выпуская автомата, Владик нажал кнопку тревоги и, обдирая спину, скатился по ступеням крутой лестницы. У ее основания со времен войны оставался бетонный пулеметный бункер. В те годы командование, опасаясь налета японских диверсантов, основательно готовило базу к долговременной обороне.

Охая и кряхтя, Владик втиснулся в бункер. Снаружи метелил громом и багровыми вспышками огненный фестиваль. Взрывы сотрясали воздух непрерывным грохотом. Рваная сталь снарядов колотила по бетону колпака нескончаемым градом. Счастье, что в давние советские времена военные сооружали оборонительные объекты на совесть и генералы не воровали ни цемент, ни бетон для строительства дач.

Черная копоть ползла над землей. В горле першило от едкой гари.

Не понимая, что происходит, Владик передернул затвор автомата и прижался спиной к бетону, направив ствол к выходу. Откуда последует нападение, он не знал…

Капитан Борис Прахов вышел из дому ранним солнечным утром. В тот день ему надлежало явиться в военный госпиталь для плановой перевязки и получить лекарства.

Два месяца назад Прахов, офицер отряда специального назначения «Боец», направленного из Приморья в Чечню, был под Бамутом ранен в ногу и теперь долечивался в своем родном городе.

Прахов жил далеко от центра, в микрорайоне, застроенном стандартными многоэтажными домами. Еще двадцать лет назад – Прахов помнил те времена – в этих местах стояла тайга. Горожане приезжали сюда на пикники, собирали грибы и ягоды, ловили в светлой речушке рыбу.

Теперь землей овладела плесень цивилизации. Даль океана, тучи, громоздившиеся, как горы, на горизонте, уже не определяли пейзаж и не украшали его, потому что человек, потеснивший тайгу, обезобразил все, что оказалось рядом с ним.

Повсюду: на обочинах асфальтированной дороги, на берегах некогда прозрачной речки, вода в которой теперь переливалась радужными разводами бензина, – валялись мятые банки из-под тушенки и пива, масляные и воздушные фильтры, выброшенные автомобилистами. Громоздились груды мятых картонных коробок с иностранными надписями: «Самсунг», «Дэу», «Панасоник».

Уличные светильники, размещенные на высоких столбах дороги, пересекавшей микрорайон, по вечерам не светили – у города не было денег, чтобы заменить перегоревшие лампочки.

Возле домов стояли многочисленные ларьки. Витрины их забивали разнокалиберные бутылки с этикетками разных цветов, с названиями, которые должны были вызывать у пьющих неутолимую жажду познания: «Московская», «Столичная», «Перцовая», «Рябиновка», «Зубровка», «Спотыкач», «Метакса»… Всего и не назовешь. И хотя «заморские» коньяки и водки создавались умельцами в этом же городе, многие, покупая их, верили, что приобщаются к питейной культуре Запада.

К вечеру все проезды между домами забивали подержанные иномарки, прибывшие из Японии в количествах, трудно поддающихся учету.

В замкнутом мирке местных автомобилистов существовали градации, позволявшие судить по тугости мошны о состоянии человека, и в первую очередь с этой целью на учет брались «тачки».

Владельцы машин четко распределялись по категориям. Те, у кого были «шкоды», именовались «шкодниками». Имевшие «вольво» попадали в «вульвисты» (это слово произносилось так, чтобы вызвать ассоциации с неким телесным органом). Владельцев «хонд» относили к разряду «хондюков». Высшие категории владельцев машин – «кэдди» – имели «кадиллаки» и «мерсы» – рулили «мерседесами».

Когда в разговорах произносились слова вроде «кэдди Винокуров» или «вульвист Косой», говорившие понимали, о ком идет речь. Они следили друг за другом пристально.

По ночам стада диких иномарок, непонятно, по каким причинам, просыпались, и сирены их сигнализаций начинали бешено выть, причем каждая своим голосом. Одни орали с истерическим подвыванием, другие дробили тишину басовитыми стонами, третьи визжали и мяукали, заставляя обитателей спального микрорайона пробуждаться в колючем страхе.

Не менее чем ревущие во тьме ночи машины, Прахова раздражало необъяснимое стремление сограждан делать все так, чтобы выглядело «по-иностранному». В городе эта болезнь так и перла: «Пепси-кола», «Кодак», «Сони», «Хитачи». Это еще куда ни шло, это были марки производителей, чья продукция известна во всем мире. Но о чем должны были говорить именования местных фирм: «Парадигма», «Приор», «Инэкс», «Эксклюзив»? Еще несуразнее звучали названия мелких индивидуально-частных предприятий и обществ с ограниченной ответственностью: «Галлион» торговал скобяными изделиями, «Невада» специализировалась на продаже пиломатериалов, «Ниагара» предлагала сливные бачки и унитазы.

Немало вывесок вообще не поддавалось расшифровке. Кафе «Наркоман» принадлежало Нарышкину, Комину и Ананьеву. Владельцы выделили названию первые буквы своих фамилий. Правда, при регистрации возникли некоторые трудности. Слово властям не понравилось. Тогда предприниматели заявили, что поименуют кафе «У наркома Кагановича». Название показалось еще более вызывающим, отдающим большевизмом. Потому демократ, решавший судьбу заведения, утвердил первое предложение.

Поплевавшись на вывески и рекламу, Прахов направился к стоянке троллейбусов. Хотелось прийти пораньше и сесть: ехать до центра стоя ему было бы тяжело, а надеяться, что кто-то уступит место, не приходилось. Транспорт брали с боем, и первыми врывались самые сильные и нахальные. Завоевав сидячее место, они считали, что оно принадлежит им по праву.

Прахов, сокращая путь, пошел по тропке через пустырь, вдоль оврага, поросшего кустами сирени. За одним из поворотов он увидел компанию. По неровному шагу, по обалделым глазам и неверным движениям Прахов понял – мужики «на газу».

Впереди двигался парень лет семнадцати в черной кожаной куртке, с красными блудливыми глазами. На его голове красовалась бейсбольная кепочка с желтыми крупными буквами «USA». Приблизившись к Прахову, красноглазый расслабленным голосом протянул:

– Ты, хромой, ну-ка постой. Стольник есть? Выкладывай.

«Стольник» по тем временам был не сторублевой бумажкой, на которую и стакана сока не купишь, а являл собой стотысячник – банкноту с изображением храма недоступной народу культуры – Большого театра. Как для кого, а для Прахова с его казенной зарплатой, которую выплачивали с неизбежными задержками, да еще с двумя детьми дома, сто тысяч – сумма не столько солидная, сколько жизненно необходимая. Делиться ею он был не намерен.

Прахов остановился, перенес опору на здоровую ногу, поставил палочку в виде распорки. Сердце не екнуло, сознание не подало сигнала тревоги. Он был дома, на своей земле, в своем городе. Где-то там, на краю Кавказских гор, где каждый куст мог полыхнуть вспышкой выстрела, он бы держался по-другому. Но здесь-то чего бояться ему, спецназовцу, хотя и раненому и еще не вполне оправившемуся после госпиталя?

Показать свой страх собакам и шпане – заведомо обречь себя на роль жертвы. Впрочем, Прахов шпаны вообще не боялся, считая, что та должна дрожать перед ним. И так было до определенного времени.

В мегаполисах, вроде Москвы или Питера, черная маска с прорезями для глаз надежно оберегает спецназовца от узнавания при случайных встречах с клиентами из преступного мира. В городах небольших и средних, где после трех – пяти лет проживания люди на улицах узнают друг друга в лицо, криминальный мир знает о своих противниках все, вплоть до того, где они живут и прописаны, какие у них семьи, номера автомобилей. Особое место в этой информации занимают сведения о финансовом положении работников правоохраны, о том, кто из них падок на сладкое, кого можно прикупить и за сколько. Каждому определена своя цена.

Прахов слыл среди приморской братвы «ломовым», не умевшим понимать собственной выгоды, следовательно, неподкупным. Крутые паханы, презиравшие ментов, которых прикармливали из собственных рук, Прахова боялись и втайне уважали. Смелость и твердость характера бойца всегда заставляют тренеров сожалеть, что мастер не в их команде.

Новое поколение блаты, взошедшее на дрожжах кокаина и экстази, мало задумывалось о последствиях своих поступков, верило в собственную неуязвимость, в чем их постоянно убеждали неквалифицированность следствия и либеральность судей. В то, что милиция и спецназ могут сами разобраться с ними, верилось мало.

– Слушай, малый, – Прахов говорил, не повышая голоса, – канай по холодку. Ать, два!

В следующий момент стальная проволока перехватила ему горло.

В глазах померкло.

Прахов был уже без сознания, когда заточка пробила ему сердце…

Зиновий (или по-домашнему Зяма) Бергман, вице-президент акционерного общества закрытого типа «Медиатор», прилетел в Шанхай утром и уже к обеду отправился на деловую встречу.

Зяма остановился в роскошном отеле «Шанхай-Хилтон» на Хуа Шан-роуд. Не спеша, с видом любопытствующего бездельника он двинулся по Хуайхай вдоль череды магазинов и представительств торгово-промышленных фирм, свернул на Синань. Свидание с Чен Дусином, его торговым партнером, было назначено у парка на Фуксин-роуд, неподалеку от мемориальной резиденции Сунь Ятсена.

Воздух, прокаленный солнцем и напоенный влагой близкого моря, казался невыносимо тягучим и жарким. В такое время только и сидеть в номере гостиницы, отдыхая у кондиционера, но дело есть дело, тем более что и ехать в такую даль на такую жару не стоило, если б поездка не сулила больших барышей.

Чена Зяма увидел издалека. Приветственно вскинул руку.

– Коннитива, сэнсей! Здравствуйте, уважаемый господин!

С китайцем Зяма общался на классическом японском, который оба знали в разной степени совершенства. Чен Дусин послабее, Зяма – значительно лучше – в свое время с отличием окончив военный институт иностранных языков, он в совершенстве овладел японским и говорил на нем с четкими интонациями коренного токийца. «Твой, – делился с ним по-русски один из знакомых японцев, – сиди другой комната и говори, моя подумай – ты японса». Выше оценку вряд ли возможно получить от самых строгих экзаменаторов.

Как ни странно, английский давался Зяме хуже. На первом курсе он прославился тем, что, переводя учебный текст, слова «паблик билдинг» – общественное здание – перевел как «публичный дом». А на протяжении целого семестра в слове «импотент» – важный – делал ударение не на втором, а на третьем слоге, приводя в восторг милейшую Анну Яковлевну, ставившую курсантам произношение. «Ой, – всякий раз восклицала она, – не рано ли вам, товарищ курсант, знать такое слово?!»

Настоящий интерес к языку возникает в момент, когда начинаешь понимать его внутреннюю музыку и гармонию. Зяму в японском пленило обилие вежливых слов и выражений. Даже обычное «спасибо» в японском имело несколько разных форм. По-разному граждане Страны восходящего солнца благодарят за проявленное внимание, за подарок, за труд, за угощение… Казалось, в перенаселенных городах, где люди по улицам вынуждены двигаться плотной толпой, язык обеспечивал возможность вежливо извиняться за причиненные неудобства и беспокойство.

Поначалу трудно было понять и казалось смешным, как в разговоре можно обходиться без некоторых звуков. Например, звук «л» японцы в иностранных словах заменяют на «р»; «ч» – на «т». Так, фраза «Любимая Ляля» прозвучит в японском произношении как «Рюбимая Ряря», а город Чита неминуемо превращается в Титу.

Окунувшись в стихию японского разговорного языка, Зяма стал находить в нем массу интересного. Особенно восхищало, как ловко удается жителям Страны восходящего солнца приспосабливать для удобного произношения названия чужих городов, иностранных блюд, приборов, техники, чужеземных имен. Город Владивосток в устах японца становится Урадзиосутоком, Хабаровск – Хабарофусуком, Турий Рог – Турирогом. Бифштекс именуется бифутеки, водка – уоцуку, коньяк – конняку. Радиолокационная антенна называется рэда-антенна…

Известно, что успех в учении приходит к тем, кого природа наделила либо светлой головой, либо чугунной задницей. Зяма поражал всех чудовищной усидчивостью и к последнему курсу уже обошел все светлые головы, которые чаще всего чугунными задами бывают не обременены.

После окончания института Зиновий надеялся попасть в кадры военной разведки, но его не взяли.

Некий полковник Иванов (во всяком случае, он так представился) беседовал с кандидатом более часа. Зяма бойко отвечал на заковыристые вопросы, блистал памятью и эрудицией, куда большей, чем у самого ловкого артиста телешоу «Что? Где? Когда?». Полковник улыбался, кивал, и все шло отлично.

Они расстались, довольные друг другом. Полковник крепко пожал Зяме руку и обнадежил: «Наше решение вам сообщат».

Когда Зяма вышел, полковник на карточке-«объективке», заполнявшейся на каждого претендента, написал одно слово. Оно не укладывалось в рамки норм казенного делопроизводства, но тем не менее с исчерпывающей полнотой определило сущность Зямы: «Хитрожопый».

Сообщить Зяме свое решение кадровики разведывательного управления почему-то забыли, и вопрос отпал сам собой.

Зиновий переживал неудачу, но его дядя – Корнелий Бергман, президент крупного банка, успокоил племянника.

– Зямочка, в политику не лезь. Заруби это себе на носу. Он у тебя не маленький, и зарубку ты будешь видеть постоянно…

– Почему не лезть? Надо уметь играть во всех зонах.

– Зяма, заткнись. Жизнь далеко не волейбол. И уж кем-кем, а стать шпионом тебе нужно как зайцу триппер. Если у тебя будут деньги, ты и в дерьме всегда останешься красивым. Во всяком случае, тебе об этом станут говорить окружающие. Политика – иное. Войдешь в белоснежных перышках, а при любом исходе уйдешь обляпанным. Политика не для белых лебедей.

– Ха! – Зяма развеселился. – Это намек на нечто современное?

– Нет, майне либер, это истина.

Зяма принял совет дяди и успокоился.

Впервые он прибыл в Японию по приглашению судоходной компании «Осака сёсэн кайся» в качестве переводчика. Работник фирмы, подбиравший штат, высоко оценил знания Зямы.

На островах Зиновия встретили приветливо. Предложили на выбор гостиницу европейского или традиционно японского типа. Зяма выбрал последнее.

Его поселили в домике с раздвижными стенами, с большим ухоженным садом и бассейном.

Помимо официальной работы в фирме Зяма стал преподавать русский на коммерческих курсах. Там он познакомился с японской журналисткой Сашико, решившей освоить язык Пушкина и Чехова. Ей нравилась русская литература, музыка, живопись. Она хотела читать книги в оригинале.

Сашико первая на курсе выучила строки «Сижу за решеткой в темнице сырой». Она с очаровательной улыбкой произносила:

– Вскормренный на воре орер мородой…

Вскоре Зяма и Сашико сблизились. Это произошло удивительно просто.

Уже после второго занятия Сашико подошла к нему, легкая, сияющая.

– Сяма-сэнсей, вам не одиноко в этом городе?

Вопрос прозвучал искренне и заинтересованно.

Зяма посмотрел в глаза Сашико, лучившиеся улыбкой.

– Пока не знаю. У меня не было времени в этом разобраться. Работа утром, работа вечером… – И тут же, следуя генетически заложенной привычке, спросил: – А что?

– Извините, сэнсей, я думала, что могу быть для вас полезной. – Сашико придерживалась правил вежливости. – Мне показалось, вам может быть интересно в свободное время познакомиться с нашим городом.

Так уж устроен мужчина, что в каждом слове женщины угадывает намеки определенного рода. Сразу их уловил и Зяма. Будь он жеребчиком, непременно ковырнул бы землю копытом правой передней ноги, но человеку приходится выражать настроение иначе. Потому только ноздри Зиновия раздулись да глаза блеснули.

– Со нан дэс, Сашико-сан. Это так, Сашико. Я думаю, с вашим предложением мне удивительно повезло. Сонна урэсий като ва аримасен. Что может быть лучше?

Они стали любовниками. Зяму поразило отсутствие комплексов у его новой подруги. Она исходила из простого соображения: если есть женщины и мужчины, то их отношения предопределены самой природой. И коли чувства влекут обоих друг к другу, то для сопротивления желаниям нет оснований. Впервые в жизни Зяма встретил женщину, которая не связывала своего поведения условностями. Единственное, чего не могла переступить Сашико, – это правил традиционной японской вежливости. Зяму разбирал смех, когда она вдруг просила:

– Сэнсей, будьте любезны, если вас это не затруднит, повторите со мной все, что так хорошо получилось у вас, а мне очень понравилось…

И они повторяли.

Сашико оказалась женщиной страстной, под стать Зяме. Она его заводила раз за разом, а когда видела, что сил у партнера не осталось, что от усталости у него мутится в глазах, весело хохотала:

– Пропар, орер мородой!

Однажды Сашико спросила:

– Почему ты не делаешь бизнес, орер?

Зяма, несколько удивленный вопросом, пожал плечами. Он всегда считал, что переводческое дело – это и есть его бизнес. Причем неплохой. Все больше и больше японцев стремились завести деловые связи с Россией, искали на материке партнеров, и знаток японского языка шел нарасхват.

– Разве у меня нет дела? Вроде бы я неплохой переводчик.

Сашико улыбнулась.

– Ты просто терефона.

– Банго-тигаи дэс, – сказал Зяма обиженно. – Тогда вы ошиблись номером.

– Очень прошу прощения, сэнсей. Переводчик – это не совсем то дело, которое украшает мужчину. Бык, который тянет плуг, просто работает. Бизнесом занят его хозяин…

Зяма понял, что разговор Сашико затеяла неспроста. Она никогда не лезла в его дела, тем более не пыталась навязать ему свои нормы поведения. И вот вдруг… Спросил напрямую:

– Ты можешь что-то предложить?

– Только новое знакомство. А уж этот человек предложит тебе настоящий бизнес. Во всяком случае, я так думаю.

Сразу возникла мысль о происках спецслужб. Что-что, а становиться шпионом Зяма не собирался (дядя сумел открыть ему глаза). Жить в постоянном нервном напряжении, дрожать, выходя на связь, маяться медвежьей болезнью и напускать в штаны при встрече с органами он не желал.

– Он кто, шпион?

Сашико засмеялась. Она была счастлива, что у нее есть этот русский друг (японцы не делят выходцев из России по национальностям, будь то евреи, татары, чуваши, марийцы – это все русские), крепкий мужчина, с большой сильной плотью, о какой могут мечтать многие японцы, которые мечту о подобных достоинствах воплощают в камне и дереве, молятся, чтобы милость небес снизошла на них. А ее Сяма-сан еще и образован, добр, знает японский и по-восточному вежлив. Сашико не связывала надежд на будущее с их отношениями. Люди, живущие на вулкане, умеют радоваться дню сегодняшнему, если даже дымит гора, но земля еще не трясется. Они ценят счастье, которое дарит реальность, и не строят песчаных замков, которые разрушает первый же удар тайфуна.

– Нет, он обычный торговец, китаец. Большие деньги. Интересуется торговлей с Россией.

Чен Дусин оказался высоким, подтянутым человеком, одетым по-европейски: синий английский костюм-тройка, галстук-бабочка. Он уверенно протянул Зяме руку.

– Коннитива, дайсан-но сэнсей. Здравствуйте, господин третий.

– Третий? – Зяма не понял. – Сорэ-ва даю кото дэс ка? Как вас понять?

Чен засмеялся.

– Извините, я не учел, что сразу такое поймет только китаец. Наши стратеги в Пекине распределили врагов Китая по номерам. Первый – враг открытый. Это Америка. Второй – сильный и процветающий враг – Япония. Третий – воинственная сила и безусловный враг – Россия. Так что здесь второй – Сашико, третий вы, сэнсей.

Разъяснение смутило Зяму. Если при встрече собеседник называет его место в списке врагов, хорошего ожидать не приходилось. На такого рода заявления на Востоке нельзя не обращать внимания. Прямота сопутствует состоянию объявленного конфликта. Однако Чен поспешил предупредить возможное недоразумение. Демонстрируя блестевшие жемчугом зубы, он продолжил:

– Прошу прощения, Зяма-сан, если пошутил неудачно. Еще я имел в виду русское употребление этого слова. Во Владивостоке мне объясняли, что русские собирают компанию на троих, если хотят выпить. Нас уже трое – Сашико-сан, вы и я. Турети будеш? – произнес он, подражая кому-то, и засмеялся. – Конняку?

Они выпили. Сашико вышла, оставив мужчин наедине.

– Зяма-сан, – начал Чен, – поговорим прямо. У меня очень широкие связи. Но сфера моих интересов не рыба и не рис. Ее название – оружие. Я могу купить все: боеприпасы, пулеметы, автоматы. Я прекрасно понимаю, Зяма-сан, что вы сразу не откроете портфель и не положите передо мной пушку. Но у вас за спиной большая Россия. Там много генералов, у которых много оружия. Генералы любят пушки, но еще больше любят деньги. Я не стану вас торопить. Серьезное дело не любит спешки. Хорошее здание строят с большим терпением. Я готов ждать. Вы согласны с моим утверждением, Зяма-сан?

Зяма старался уловить некий скрытый смысл не только в словах, но и в интонациях собеседника. Однако Чен говорил с типично европейской деловитостью, не прибегая к иносказаниям, смысл которых можно толковать по-восточному.