Холодная комната

Недавняя собеседница Вероники Валерьевны в элегантном оранжевом одеянии, испытавшем дожди и бури сороковых годов, ошивалась по двору не одна. Десятков пять-шесть жителей района столпились там, ожидая выноса тела молодой женщины. Подойдя к старухе, громко рассказывавшей о том, как она полжизни пыталась вернуть покойницу на путь истинный, Хусаинов с помощью Кременцовой решительно отсоединил её от толпы и тихо спросил:

— Мартынова где?

— Вероника-то? — хлопнула глазами бабулька. — Так она дома сидит, вас ждёт! Вы в подъезд вошли, и она за вами шмыгнула сразу.

— Нет её дома, — жёстко насела на старушенцию Кременцова, мигом вкурившая, что к чему. — Пятнадцать минут трезвонили без толку! Она слышит-то хорошо? Или точно так же, как вы людей на истинные пути наставляете?

— Хорошо, — обиделась старушонка. — Лучше, чем надо!

Вынесли труп, упакованный, к огорчению публики, в непроглядный чёрный пакет. Старуха перекрестилась. Достав платок, утёрла глаза.

— Горе-то какое! Тридцать семь лет! Красавица, умница! Никому отродясь ничего худого не говорила! А что пятёрку тогда взяла у меня да не отдала, так Бог ей простит!

Тело погрузили и увезли. Толпа стала расходиться.

— А вы не знаете, что она собиралась мне сообщить? — спросил Хусаинов. Старуха высморкалась. Сложив, убрала платочек.

— Кто? Вероника?

— Да.

— Ерунду! Она, дескать, слышала, как Виталик Артемьев ночью Ленке орал: «Язык бы тебе оторвать за эти слова! Язык оторвать бы!» И про икону какую-то. Словом, нечего её слушать! Мало ли, что орал! Они ведь всегда орут, когда пьяные.

Алексей Григорьевич очумело взъерошил волосы. Кременцовские брови ушли за чёлочку. Догадавшись по выражению лиц своих собеседников, что её сообщение потрясло их до глубины души, старушка пробормотала:

— Да, про икону! А про какую — не знаю. Вы у неё у самой об этом спросите! Дома она сейчас. Хотите, дам ключ?

— Так у вас есть ключ от её квартиры?

— Да, есть. Она, когда уезжала в мае на дачу к дочке своей, дала мне его, чтоб я у неё цветы поливала. Вчера приехала. А ключ, сволочь, позавчера у меня упал за комод, и я его вытащить не могу! Комод надо сдвинуть, а он тяжелый, как…

— Вы живёте где? — перебил Алексей Григорьевич.

— Вон в том доме, — махнула бабка жёлтой рукой на многоэтажку за магазином. — Десятый год уж там я живу! А раньше жила…

— Юлька, за ключом! — скомандовал Хусаинов и со всех ног побежал к подъезду. Кременцова гневно тряхнула своими тёмными, постоянно лохматыми волосами и поплелась с оранжевой бабкой ворочать её дореволюционный комод.

Впервые услышав менее частый, чем дробь отбойного молотка, стук Юлькиных каблучков, Алексей Григорьевич ощутил внезапную жалость к своей помощнице. Приближаясь к подъезду, он уловил оттенок этого чувства, знакомый с детства. Однажды, будучи совсем маленьким, он сломал своего любимого заводного мишку и горько плакал, жалея даже больше себя, чем этого мишку. Как только стук каблучков затих вдалеке, Хусаинов снова стал взрослым и мысленно обругал себя. Ненормальный! Как будто больше подумать не о чем!

На Москву опускались сумерки. Хусаинов шёл вверх по лестнице не спеша, размышляя, о чём и как говорить с Артемьевым, безобидным сорокалетним пьянчугой, который ночью кричал жене, что ей нужно вырвать язык, а вечером обнаружил её с оторванным языком. Относительно его алиби никаких сомнений быть не могло: если Кременцова сказала, что он весь день провёл на работе — значит, звонила и начальнику цеха, и на контрольно-пропускной пункт, она вполне въедливая особа. Перинский также не мог дать маху: если сказал, что смерть наступила примерно в полдень — значит, смерть наступила между одиннадцатью и часом. Этой старухе, Мартыновой, нет резона сочинять сказку именно про такой Артемьевский крик в ночи, если ей, конечно, действительно неизвестно, какая смерть постигла её соседку. Если бы она хотела Артемьева засадить, не зная об обстоятельствах этой смерти, то врала бы иначе, например: «Голову проломлю!» или «Задушу!» Значит — либо знает, либо не врёт. Пока Хусаинов даже и не пытался составить из этих фактов какую-либо картинку. Он просто их отмечал.

Дактелоскописты уехали вместе с трупом. Артемьев пил на кухне коньяк с Перинским и плакал. Густой, прокуренный бас Перинского Хусаинов услышал ещё с площадки:

— Я тебе говорю, она умерла от разрыва сердца, а не от кровопотери и не от боли! Ты понимаешь? Твоя жена умерла ещё до того, как этот мерзавец, кем бы он ни был, схватил её за язык!

— Да какая разница, отчего она умерла? — проскулил вдовец. — Она умерла, и точка! В тридцать семь лет!

— А ты что, хотел, чтоб она состарилась на твоих глазах и стала тебе противна? Чтоб ты при ней глазел на молоденьких и она от этого мучилась? И чтоб вы, в конечном итоге, друг друга возненавидели? Этого ты хотел? Дурак ты, Виталик! Просто дурак! Или из упрямства не соглашаешься, что нет повода унывать, а наоборот! Давай ещё выпьем.

— Мы были с ней духовно близки! — стукнул кулаком по столу Артемьев. — Духовно! Ты понимаешь? Да как тебе такое понять? Ведь ты всю жизнь в падали ковыряешься, как стервятник! Ты трупы знаешь, а не людей! Стервятник и есть.

— Духовно близки? — хихикнул судмедэксперт, икнув. — Да что вас сближало-то, кроме водки? Она учительница, а ты кто? Шуруповёрт!

— Я стихи пишу! — завизжал Артемьев, топнув ногой. — Послушай, тупица!

Пока он с большим надрывом читал стихи про цены на водку и колбасу вперемешку с крысами, Хусаинов разглядывал сквозь очки единственную в квартире икону. Точнее, то, что можно было принять за оную лишь в потёмках. Это была доска с дубовыми шпонками — древняя, прокопчённая чёрным масляным дымом. Она стояла в маленькой комнате, на шкафу, заставленном книгами и тарелками. От иконы этот предмет отличался тем, что на нём отсутствовало какое-либо изображение, кроме контуров церкви в правом верхнем углу. Хусаинов всматривался, ища в копоти хоть какие-нибудь просветы, проблески, очертания, доставал из кармана лупу, но ничего так и не увидел под этой копотью, кроме церкви.

— Ну, а рифмы-то где? — зевая, спросил Перинский, когда Артемьев кончил читать. Тот опять взорвался:

— Да у тебя мозги, вообще, на месте? Или заменены на микропроцессор? Тебе что нужно — рифмы или глубокий духовный смысл?

— Перинский, исчезни, — тихо скомандовал Хусаинов, придя из комнаты. Грузный, старый судмедэксперт вскочил с быстротой мальчишки, которому в середине муторного урока велели выйти из класса. При этом он изловчился ещё и осушить рюмочку.

— Ухожу, ухожу, Порфирий Петрович! Желаю здравствовать.

И исчез, будто растворился. Дверью он хлопнул так, что всё на столе подпрыгнуло.

— Идиот, — прошептал Артемьев, беря бутылку. Прежде чем приступить к следующему действию, он помедлил, так как его внимание заострилось на Хусаинове. — Вы кто? Следователь?

— Так точно.

Дёрнув шнур выключателя, в результате чего под жёлтым, с разводами, потолком загорелась лампочка, Алексей Григорьевич сел за стол и открыл свой кейс.

— Я следователь районной прокуратуры. Зовут меня Алексей Григорьевич Хусаинов.

— Как Алексей Григорьевич? — изумился вдовец, звеня горлышком бутылки о рюмку. — Ведь этот кретин сказал — Порфирий Петрович!

— Он пошутил. Порфирий Петрович — действующее лицо романа «Преступление и наказание», сыщик.

Артемьев сильно смутился.

— Ах, да, да, да! Как я мог забыть? А меня зовут Виталий Васильевич. Вам налить?

— Не надо, я вина выпью, с вашего позволения, — сделал благодушный жест Алексей Григорьевич, доставая из кейса бутылку красного. Пробку вынуть не составляло труда — бутылка была почата.

— Вы всегда с собой вино носите? — удивлённо спросил Виталий Васильевич.

— По возможности. Я сухому вину доверяю больше, чем антистрессовым и сосудистым препаратам.

Закрыв и поставив между ног кейс, Хусаинов взял гранёный стакан, сполоснутый Юлей после недавнего чаепития, и наполнил его примерно до половины своим любимым напитком. Чокнувшись, выпили.

— Да, с Порфирием-то Петровичем сильная промашка у меня вышла, — пристыженно засопел Артемьев. — А ведь читал, сотни раз читал! Так что, уж не думайте, что я быдло. Я человек крепко образованный и культурный.

— Да в этом никто и не сомневается, — заявил Алексей Григорьевич. — Абсолютно понятно, что вы не поняли шутку лишь потому, что вам сейчас, мягко говоря, совсем не до шуток.

— Вы абсолютно правы в этом суждении, — посерьёзнел Артемьев. — Потеря близкого человека — это, знаете ли… Ведь мы четырнадцать лет с ней прожили! Представляете? Да, ругались, конечно, но кто с любимыми не ругается? Без скандалов только у тех, кому глубоко плевать друг на друга!

— А то, что вы человек культурный и образованный, — продолжал Алексей Григорьевич, — подтверждается тем, что всё из квартиры продано, а икона стоит на месте. Как будто даже и не мешает.

Артемьев снова был удивлён.

— Что значит — как будто даже и не мешает? Я вас, признаться, не понимаю. Как, вообще, икона может мешать?

— Не знаю, не знаю. Вы никогда с женой не ругались из-за этой иконы?

— Из-за иконы?

— Да.

Некоторое время Артемьев смотрел на следователя растерянно, а потом вдруг прижал ладони к лицу и громко заплакал. У Хусаинова моментально начала ныть голова. Он не ожидал, что ему придётся услышать такие звуки. Но он решил их не останавливать, проявляя какую-либо реакцию. На второй минуте плеснул в стакан ещё сто пятьдесят грамм красного. Но не выпил.

— Что вы меня терзаете? — простонал, наконец, Артемьев, опустив руки. — Как будто вам неизвестно, что я весь день с работы не отлучался! Орал я ночью Ленке, орал, что надо бы ей язык оторвать! Ну и что с того? Неужели ж я такой идиот, чтобы после этого своего дурацкого крика, который весь дом услышал, именно это с нею проделать? Я никогда не пью до беспамятства, это каждый вам подтвердит!

— Да вы расскажите, как было дело-то, — предложил Хусаинов. — Но только коротко, внятно.

Артемьев вмиг успокоился и предельно внятно всё рассказал. Накануне вечером он халтурил — ходил по вызовам. На Шестнадцатой Парковой был заказ на врезку замка. Заказчицей оказалась женщина средних лет по имени Ольга. Врезав замок, Артемьев исполнил ещё одно её пожелание, высказанное взглядом и поведением. Восхищённая Ольга преподнесла ему в дар икону — судя по всему, древнюю, очень ценную. На иконе была изображена сказочно красивая женщина с ярко-рыжими волосами и костяным гребешком в руке.

— А вы ничего не путаете? — перебил Хусаинов.

— Насчёт чего? — не понял Артемьев.

— Ну, насчёт изображения на иконе. Женщина, говорите, на ней была? Точно ли не путаете?

— Не путаю! Молодая баба — стройная, рыжая, с гребешком. На переднем плане, во всю высоту доски, чёткое цветное изображение. Да вы можете сами удостовериться! Она там, на шкафу стоит.

Алексей Григорьевич промолчал, и рассказ продолжился. Возвратившись домой, Артемьев застал жену свою пьющей клюквенную настоечку. Тем не менее, она сразу же догадалась, что муж её напаскудил, и учинила ему скандал. Когда Виталий Васильевич попытался к ней подлизаться, она его оттолкнула и заорала, имея в виду икону: «Пусть эта тварь с тобой спит!» Тогда он и крикнул: «Язык тебе оторвать за эти слова!» После этого разошлись по комнатам, легли спать.

— А дальше вы знаете, — завершил Артемьев. — Утром я ушёл на работу. Она храпела. Вечером прихожу, и — глазам не верю: язык валяется на полу, Ленка — на диване, всюду кровища!

— А на икону не посмотрели?

— Да вроде нет. А зачем?

— Взгляните сейчас.

Недоумевая, Артемьев встал и поплёлся в комнату. Хусаинов ожидал крика, но прозвучал лишь негромкий возглас:

— Ого!

Вернулся Артемьев с вытянутым лицом. Плюхнувшись на стул, налил себе коньяку.

— Это та икона? — спросил Алексей Григорьевич.

— Вроде, да! А может быть, нет. Ведь её могли подменить! Как вы полагаете?

Хусаинов молчал. Артемьев осушил рюмку и прохрипел:

— Это невозможно! Куда она могла деться?

— Дайте мне адрес женщины средних лет с Шестнадцатой Парковой, — попросил Хусаинов, вытащив записную книжку и авторучку. Артемьев вспоминал долго. Наконец, вспомнил:

— Дом десять. А корпус, кажется, три. Да, три! Квартира семьдесят пять. Десятый этаж.

— Это точно?

— Точно!

Хусаинов записал адрес и сделал глоток вина.

— Виталий Васильевич, нужно будет ещё раз внимательно посмотреть, не пропало ли что-нибудь из квартиры. Любая мелочь важна!

— Чему пропадать-то, господи? — отмахнулся Артемьев, скорчив страдальческую гримасу. — Вы сами видите, как мы жили! Интеллигенты, …!

— Тем не менее.

— Твою мать! — донеслось вдруг с лестницы. Вслед за этим раздался грохот двери, с размаху ударившейся о стену, затем ещё один грохот, на этот раз — от удара в пол пятидесяти семи килограммов. Вскочив и выбежав в коридор, Хусаинов увидел там Кременцову. Она лежала ничком, широко раскинув длинные ноги в чёрных колготках. Обуви на них не было. Пахло кровью. Одной рукой лейтенант сжимала бинт в упаковке, а другой — ключ с заводным колечком.

— Юлька, ты почему лежишь на полу? — спросил Хусаинов. — И где твои английские туфли?

— В жопе, — хрипло ответила Кременцова, вставая на четвереньки. — Я триста метров скакала на одной ножке, как оловянный солдатик, потом — по лестнице этой …! Хотела тут постоять, отдышаться малость, да прислонилась сдуру к двери!

Отдав шефу ключ, Кременцова поползла в ванную.

— Да ты где поранилась-то? — вскричал Хусаинов, только теперь заметив, что лейтенант оставляет кровавый след.

— Сейчас расскажу!

В ванной Кременцова кое-как встала, сняла колготки и показала подошву правой ноги. На ней было пять глубоких колотых ранок, располагавшихся поперёк. Хусаинов кинулся было вызывать Скорую. Кременцова этому воспротивилась весьма бурно, и он, вернувшись, начал за ней растерянно наблюдать. Она взяла мыло, промыла ранки тёплой водой из душа, распаковала бинт и стала обматывать им ступню, злобно тараторя:

— Сучий комод! Уж не знаю, что она в нём хранит! Наверное, кирпичи! Толкая его, я сломала шпильки — сперва одну, а потом другую. Естественно, психанула, швырнула туфли в мусоропровод. Иду обратно с ключом босая, сшибаюсь с какой-то девкой — чтоб ей, паскуде, с поносом в лифте застрять, и она роняет мне под ноги гребешок! Костяной, изогнутый! Упал, сука, зубцами кверху, и я на них наступила. Острые — жуть! Боль адская, кровь херачит тремя ручьями! Девка в истерике — извините, простите! Я её — матом!

— А как она выглядела? — взволнованно перебил Хусаинов.

— Длинная, рыжая! К морде я не присматривалась, но, кажется, неплохая морда… Ох, твою мать! Кровищи-то сколько вытекло!

— А одета во что? — спросил, прибежав из кухни, Артемьев.

— Меньше всего мне хотелось запоминать, во что эта тварь одета! Кровь, говорю, хлестала, как из свиньи! И до сих пор хлещет.

Завязав бинт, Кременцова поставила ногу на пол и обратилась к Артемьеву:

— Дайте тапки вашей жены!

— У неё, по-моему, тапок не было…

— Твою мать!

Прихромав босиком на кухню, Кременцова цапнула со стола бутылку вина, присосалась к горлышку и зачмокала.

— А ты где взяла бинт? — спросил Хусаинов. Его помощница не спешила с ответом. Лишь усосав бутылку, утерев рот рукавом мундира и плюхнув попу на стул, промямлила:

— У Андрюшки, шофёра вашего! Что же мне теперь делать?

— Я донесу тебя до машины и отвезу в травмпункт, — сказал Хусаинов. — Но только сначала загляну к этой… как её…

— Загляните, — буркнула Кременцова и потянулась к стоявшему на другом конце стола коньяку. Этакое дело Артемьеву не понравилось. Он прищурил глаза, заскрипел зубами, однако этим и ограничился, рассудив, что если глупая кукла с фарфоровыми глазами годам к двадцати пяти получила звание лейтенанта — значит, её могила исправит. Понаблюдав, как она сосёт прямо из бутылки его любимый коньяк за полторы тысячи, он не то вздохнул, не то застонал и уплёлся спать к себе в комнату. Алексей Григорьевич, хлопнув дверью, пошёл на третий этаж.

Было без пятнадцати девять. От коньяка, а также из-за того, что день выдался тяжёлым и нервотрёпочным, Кременцовой сделалось грустно. Закинув ноги на газовую плиту, она закурила. Потом зевнула, рискуя вывихнуть челюсти, и — как будто глотнула ещё тоски. Захотелось плакать. Двадцать пять лет! Почти двадцать шесть. Ни мужа, ни жениха. Ещё бы, с таким характером! Мать с отцом давно умерли, положив здоровье на то, чтобы она кое-как окончила и спецшколу с углублённым изучением французского языка, и курсы английского, и спортивную школу, и музыкальную — по классу гитары, и юридический факультет МГУ. Вдобавок, они оставили ей двухкомнатную квартиру на Октябрьском поле. Лучше других наук пошло у неё дзюдо. Упорные тренировки не отразились на привлекательности её фигуры — мускулы развились стальные, но не объёмные. Её вряд ли можно было назвать красавицей из красавиц, но ни один здоровый мужчина, даже самый капризный, не погнушался бы её обществом. Тем не менее, что-то всё же не клеилось — там, внутри, откуда ползла на глаза тоска, давя из них слёзы. Причиной тому был секс, всегда вызывавший у Кременцовой мучительные душевные потрясения. Она начинала либо сильно любить, либо ненавидеть каждого человека, с которым у неё происходил половой контакт. И то и другое было мучительно. Потому она относилась к сексу как к операции, а точнее — как к ампутации: не отрежут — умрёшь, отрежут — измучаешься. Видя поздними вечерами стоящих на Тверской девушек в мини-юбочках, Кременцова кусала губы от лютой зависти к ним. Для них секс — работа. Да, мерзкая, но ведь мерзость не растворяется в их крови! Она, в худшем случае, липнет к коже. Ополоснулась под душем — и снова хочется жить. Ах, если бы у неё всё было так просто! Если бы у неё всё было так замечательно!

Кременцова опять зевнула и, чтоб развеять мрачное настроение, принялась разглядывать окружающие предметы. Все они были старыми и облезлыми, от солонки до холодильника. Всюду грязь, окурки, обрезки сыра. В раковине — гора немытой посуды. Стол весь прожжён, линолеум продран. На холодильнике, поверх кипы журналов, лежит том Гоголя. Первый том — «Вечера на хуторе близ Диканьки», «Миргород». Он заложен окурком, где-то уж на последней четверти. Виден жёваный фильтр. Интересно, кто из них читал Гоголя — этот тощий ханурик или его жена? Попытавшись представить их за этим занятием, Кременцова свесила голову и уснула.

Поднял её — да, сперва поднял, затем разбудил, голос Алексея Григорьевича. Слетая со стула, лейтенант Кременцова ногой задела стоявшие на плите кастрюлю и чайник. Те с адским грохотом полетели на пол, и по всей кухне разлился прокисший борщ. Раздражённо глянув на очумело моргающую помощницу, Хусаинов крепче прижал телефонную трубку к уху и продолжал:

— В этом же подъезде, этажом ниже. Мартынова, Вероника Валерьевна. Задушили. Она была свидетельницей по делу. Я тут один с Кременцовой. Жду.