Холодная комната

Глава пятая

Сигареты кончились. Дождь слабел, усиливался, опять стихал. Исчерпав все темы и рассказав друг другу по анекдоту, Андрюшка и Кременцова затянули романс о душистых гроздьях белой акации. На втором куплете зазвонил радиотелефон.

— Уроды! — взвизгнула Кременцова, больше всего на свете любившая петь дуэтом — неважно с кем, хоть с коровой. Просунув левую руку, все пять ногтей на которой были острижены, между спинками передних сидений, схватила трубку. — Лейтенант Кременцова на связи!

— Юленька, — замурлыкала трубка голосом заместителя районного прокурора, Инны Сергеевны Карнауховой. — Алексей Григорьевич сейчас где? Не в машине, часом?

— Нет, не в машине, Инна Сергеевна. Он в квартире у этой женщины, Ольги. Мы его ждём около подъезда.

— Да? Странно, странно! Я три минуты назад звонила туда, чтобы обсудить с ним один вопросик, и дама мне заявила, что я не туда попала. Но это глупость какая-то — я проверила свой звоночек, и оказалось, что номер был набран правильно. А потом телефон там выключили. Интрига, Юленька!

— Шок! — возмущённо ахнула Кременцова. — Инна Сергеевна, неужели он её там чехвостит?

Трубка хихикнула.

— Это бы меня удивило, хоть и несильно. Я ещё час назад, когда он стал мне рассказывать про икону и гребешок изогнутый, заподозрила, что сухое вино — не такая суперполезная штука для мозговых сосудов, как он считает! Что там у тебя с ногой? Действительно травма очень серьёзная?

— Ерунда! Он преувеличил.

— Ты, в таком случае, поднимись туда, Юленька, посмотри, что там происходит! Если наш дорогой Алексей Григорьевич в самом деле крышей потёк, отправь его на больничный. Я разрешаю. Не на заслуженный отдых по инвалидности — на больничный. Ты понимаешь разницу?

— Да, конечно, — сухо отрезала Кременцова и положила трубку. Рука при этом вдруг дёрнулась, как в конвульсии.

— Что случилось? — зевая, спросил Андрей.

— Пока непонятно. Видимо, мне придётся туда подняться.

Но подниматься ей не хотелось, тем более — босиком, со свежей повязкой, которую получилось так хорошо наложить.

— Паскудная рожа! — пробормотала она, стиснув кулаки. — Хренов ловелас! Развратный козёл!

— Кто, кто? Алексей Григорьевич?

Кременцова мрачно молчала. Её уже всю трясло, но не исключительно из-за злости. От пяток к шее скользкими, ледяными волнами полз озноб. Это было мерзко, да и некстати. Но, может быть, он уже спускается, вот-вот спустится?

— Засеки минуту, Андрюшка!

Положив пальцы правой руки с ногтями большой длины на запястье левой, спортсменка стала считать биение жилки. Правые ногти ей требовались для качественного звукоизвлечения из гитары. Андрей смотрел на часы.

Через полминуты дверь подъезда открылась, и вышла женщина. Молодая, стройная, рослая. Час спустя Андрей в своих показаниях называл эту даму девушкой. На ней были джинсы, кроссовки, курточка и бейсболка, надетая козырьком назад. Раскрыв зонт, дама огляделась и зашагала к детскому садику. Кременцова следила за ней пустыми глазами. Она как будто даже её не видела, хотя та проходила прямо под фонарём.

— Стоп! — сказал Андрей, опуская руку с часами. — Ну, сколько там насчитала?

— Андрюшка, в семьдесят пятую поднимись, пожалуйста, на десятый! — крикнула Кременцова и распахнула дверь.

— Ты куда, куда? Повязку намочишь!

Но Кременцова, сверкая голыми пятками, уже мчалась по лужам за незнакомкой, успевшей скрыться во мраке за полосой фонарного света. Эхо крика Андрюшки ещё звенело, когда за ней исчезла и Кременцова.

— Вот истеричка чёртова! — проворчал Андрюшка, стукнув кулаком по рулю. — Вот зараза бешеная! Вот сучка! Очередной закидон!

Продолжая ругань, сунулся было за сигаретами, вспомнил — кончились. Не хотелось ему никуда идти. Но выбора не было. Как ответственный человек и сын офицера, не мог он проигнорировать даже тень намёка на то, что шефу грозит опасность.

Лифта пришлось ждать долго, и поднимался он медленно. Дверь квартиры была распахнута. Алексей Григорьевич Хусаинов лежал ничком на полу, между туалетом и кухней. Не то лежал, не то плавал — под ним была лужа крови почти на весь коридор, до самой прихожей. Потрогав руку начальника, Андрей понял, что Скорую уже можно не вызывать. Он медленно прошёл в комнату, зажёг свет и увидел труп худой женщины в чёрном нижнем белье. Женщина лежала перед сервантом, одна из полок которого была вся заставлена импортным алкоголем. Крови из женщины вытекло ещё больше, чем из Алексея Григорьевича. В край бурой застывшей лужи влипли два шлёпанца.

Подойдя к телефону, Андрюшка вытащил носовой платок, взял через него вилку, вставил её в розетку, так же взял трубку и авторучкой нажал семь кнопок.

— Прокуратура Ждановского района, — буркнула трубка после двенадцатого гудка. — Старший лейтенант Никаноров.

Андрей сухо поздоровался со своим приятелем и предельно кратко обрисовал ситуацию.

Глава шестая

Дождь скорее накрапывал, чем хлестал, но был ледяным. Пробежав вдоль садика, Кременцова остановилась. Дальше дорога, тянувшаяся к Шестнадцатой Парковой мимо стройки, была прекрасно освещена. Достичь по ней улицы к данному моменту женщина с зонтиком не смогла бы, даже побив мировой рекорд по скорости бега на стометровку. Логично было предположить, что она свернула с неё, благо что с обеих сторон виднелись жилые и нежилые здания, окружённые закоулками и заборами. Кременцова долго стояла на одной ножке, как цапля, решая, что предпринять. Можно было бегать кругами по подворотням, рассчитывая на чудо. Можно было рыдать и биться головой о бордюр, пока он не треснет, а можно было вернуться в «Волгу» и по спецсвязи одним звонком поднять на ноги все окрестные райотделы. Бегать кругами хотелось меньше всего. Слёзы уже текли из глаз Кременцовой, бордюр был близко, но она кое-как взяла себя в руки и повернулась, выбрав вариант номер три. Шагнуть не успела — со стороны помойки с тремя контейнерами, поблизости от которой она стояла, прогремел выстрел. Не холостой. Из макарова. Кременцова молниеносно шлёпнулась на асфальт, забыв, что он не татами. Что при этом отшибла, не поняла — от боли извилины натянулись между ушами и загудели, словно басовые струны. Стрельба продолжилась. Ни одна из пуль ближе чем за метр от Кременцовой не просвистела. Понятно было, что тот, кто их посылал, впервые столкнулся с таким противным явлением, как отдача. После девятого выстрела прозвучал безвольный щелчок. Услыхав его, Кременцова с бешеной рожей поднялась на ноги, вынула свой ПМ, взяла на прицел центральный контейнер и ласково предложила:

— Ну а теперь выползай, паскуда вонючая! На карачках! Ствол возьми в зубы! Выползай, живо!

— Эй! Вы чего там, с ума сошли? — послышался за спиной мужской грубый голос. — Что за пальбу устроили?

Кременцова сообразила — сторож со стройки.

— Всё хорошо, — сказала она, не спуская взгляда с контейнера. — За ментами сбегай! Скажи, что я из прокуратуры.

— А вот они, уже здесь!

Услышав позади топот двух человек могучей комплекции, Кременцова не удивилась. Она припомнила, что за стройкой видела двухэтажный сарай с табличкой «милиция», когда ехала с Хусаиновым и Андрюшкой к третьему корпусу. Но когда её, подбежав с боков, за одну секунду обезоружили, сбили с ног, сковали наручниками и начали молотить ногами с матерной бранью — от изумления нахлебалась воды из лужи. Били её нешуточно. Раза три она порывалась крикнуть: «Я лейтенант районной прокуратуры!», но от ударов её дыхание всякий раз пресекалось, и она лишь хрипела, пуская ртом кровавые пузыри. Самая жестокая боль досталась запястьям, поскольку руки были скованы за спиной. Наконец, пинки прекратились. Вспыхнул фонарик. Раздался возглас:

— Ого! Она лейтенант!

— Реально! Ой, блин!

Её расковали, перевернули, подняли на ноги чуть нежнее, чем сбили с них. Не дали упасть, когда начала валиться.

— Да убери свой фонарь! — вскричала она, яростно размазав по лицу грязь. Тонкий луч фонарика отклонился. Выплюнув кровь, Кременцова вынула ксиву. Два небритых сержанта, стоявшие перед ней, отчаянно извинялись. От одного несло водкой, а от другого портвейном. Кто-то из них совал ей её макаров.

— Вы уж простите! Мы ведь реально не видели! Сидим, слышим — выстрелы. Выбегаем, смотрим — женщина с пистолетом!

Взяв свой ПМ, Кременцова тихо и деревянно спросила:

— Куда она побежала?

— Кто?

— Женщина с пистолетом!

Сержанты были удивлены.

— Так это же вы и есть…

Скорчив злую рожу, что не потребовало усилия, Кременцова приблизилась к трём контейнерам, заглянула в каждый, потом обследовала пространство позади них, до кирпичной стенки, и, выпрямившись, стремительно захромала в тёмную глубину дворов. Сержанты, забыв про дождь, смотрели ей вслед, пока она не исчезла.

— Вот это да! — вымолвил один. А его напарник прибавил:

— Выходит, ширяться лучше, чем квасить! Запаха — никакого, а толку больше.

И оба стража порядка, ёжась от холода, поспешили в свой райотдел.

Был уже двенадцатый час. Кременцова шла по тихим дворам, разбивая пальцы одеревеневших ног о выщербины асфальта, залитые водою. Вместе с дождём по её лицу и ноющему, покрытому синяками телу струился пот. У неё был жар — тяжёлый, полубредовый. Она звала на помощь все свои силы, чтоб не упасть и не потерять среди наваждений главную мысль всей жизни: рыжая не могла бежать к Шестнадцатой Парковой напрямик, по светлой дороге — эти два идиота заметили бы её. Значит, она здесь, во дворах, и точно плутает — в спальном московском микрорайоне дождливой ночью и чёрт заблудится. Дома длинные, одинаковые, дворы с сотнями закоулков, на один двор — два-три фонаря, а надо бы сорок!

Нельзя сказать, что бедная Кременцова совсем сдурела. Нет, она понимала краем сознания, что её мучения ни к каким результатам, кроме плачевных, не приведут, однако решила лучше добегаться до гангрены, чем разбить лоб о стену, что она много раз в своей жизни пыталась сделать по куда более мелким поводам. Всякий раз её находили возле стены без памяти, всю в крови, но всё-таки с целым лбом. Теперь же — после того, как она в течение трёх часов трижды упустила маньячку, ей оставалось либо с разбега штурмануть стену, либо лишиться хотя бы одной ноги, чтоб разбег не вышел. А для чего ей так много ног, если от них толку так мало — что в профессиональной сфере, что в личной?

Так рассуждала скользким, туманным краешком, а порой даже уголком своего сознания Кременцова, идя вдоль длинных многоэтажек, разглядывавших её тысячами жёлтых и чёрных глаз. Основной-то частью сознания она всё ещё рассчитывала поймать маньячку и отметелить её как следует. Агрессивно взмахивала руками, взбрыкивала ногой — да, вот так вот, дескать, будет метелить, вот так, вот так, да ещё вот так, с разворота! Но когда за углом показалась улица — вероятно, одна из Парковых, обе части сознания притупились. Пропал запал и ноги лишаться, и голову разбивать, и метелить рыжую суку. Ноги уже совсем не держали, перед глазами всё расплывалось и оседало в какое-то сумеречное болото. Сев на бордюр между тротуаром и полосами транспортного движения, лейтенант Кременцова горько заплакала.

Дождь всё лил. Ни прохожих, ни машин не было. Лужа, в которую Кременцова поставила перевязанную ступню, замутилась кровью. Через минуту вдруг показалась одна машина — красный «Москвич». Он затормозил перед Кременцовой. Открылась правая дверь.

— Мадам, вам куда?

Голос, несомненно, принадлежал уроженцу южной республики. Кременцова назвала адрес, не утаив и номер квартиры.

— Окей, садись!

Держа пистолет под кителем, Кременцова кое-как встала и забралась в машину. Та резко тронулась и рывками набрала скорость.

— Где туфли-то потеряла? — спросил водитель, толстяк с чёрными усищами. Кременцова молчала. Она была на грани потери пульса.

— А чем ты будешь со мной расплачиваться? — не унимался джигит.

— Чего?

— Я спрашиваю, резинка у тебя есть?

— Нет. Есть только железка, — ответила Кременцова, вытащив из-под кителя пистолет. Больше у джигита вопросов не было. Он весь путь промолчал. Гнал быстро. За тридцать пять минут долетели. Опять выходя под дождь, который усилился, лейтенант Кременцова всё же дала отшитому кавалеру двести рублей, так как он любезно приткнул «Москвич» вплотную к подъезду. Больше у неё с собой не было.

Три ступеньки перед подъездной дверью и пять ступенек до лифта отняли у Кременцовой последний остаток сил. Она жила на шестом. Лифт, к счастью, стоял на первом.

Войдя в квартиру — точнее, упав в неё, Кременцова сразу, в прихожей, сняла с себя абсолютно всё, включая повязку. В тепле, без мокрой одежды, ей стало легче. Чувствуя слабую тошноту, она поднялась, зажгла везде свет и, сев в большой комнате на диван, осмотрела ногу. Ступня распухла и покраснела. Её пронзала дёргающая боль. Во всём теле была ужасная ломота и вялость, что говорило, видимо, о высокой температуре. Выпив из бутылки пятьдесят грамм коньяку, Кременцова быстро ополоснулась под душем, приковыляла обратно в комнату, улеглась, взяв трубку радиотелефона, и набрала ноль три. Вызов приняли. Это заняло минут десять. Потом она позвонила Инне Сергеевне Карнауховой, на домашний.

— Слушаю вас, — ответила заместитель районного прокурора.

— Инна Сергеевна, — пискнула Кременцова предсмертным голосом, — вы меня узнаёте?

— Юлька? Ты где?

— Я дома! Инна Сергеевна, у меня нога вся синяя и чернеет! Температура — сорок! Что делать?

— Срочно вызывать Скорую! — с громким привизгом отчеканила Карнаухова. — Срочно! Ясно?

— Так точно. Вы мне только скажите, Инна Сергеевна, с Хусаиновым что?

— Он ранен.

В голосе Карнауховой прозвучало что-то чужое, странное, незнакомое.

— Ранен? Сильно?

— Не беспокойся, слегка. Однако в больнице ему побыть пару дней придётся. И тебе — тоже. Юлька, ты меня слышишь? Если завтра окажется, что ты дома, а не в больнице — уволю! Сразу! По тридцать первой! У тебя выговоров достаточно, чтобы завтра же это сделать! Вопросы есть?

— Никак нет.

— Очень хорошо. Набирай ноль три. Через полчаса я узнаю номер больницы, в которую тебя взяли. Так что, без фокусов! Всё, давай.

С этими словами Инна Сергеевна положила трубку. Бросив свою, Кременцова встала, приблизилась к секретеру, вынула из него английские сигареты и закурила. Никотин вызвал у неё несильные спазмы в лёгких, однако если бы от него даже начались родовые схватки, английская сигарета брошена не была бы. Достав из шкафа комплект белья, футболку, джинсы и кофточку, Кременцова оделась. Потом она сходила в прихожую, где лежал пистолет, упрятала его в сейф и начала сборы. Нога у неё почти не кровоточила, хотя болела ещё сильнее, чем сорок минут назад.

Часы на дисплее видеомагнитофона высвечивали час сорок. Когда спортивная сумка была до треска набита книгами, парфюмерией и вещами, прибыла Скорая. Этим грозным словом назвалась щуплая, заспанная девчонка лет двадцати, в зелёных штанах и того же цвета косоворотке с красным крестом на спине. Велев Кременцовой лечь, она осмотрела её ступню, пощупала пальцы. Заспанные глаза выражали вялую озадаченность.

— Больно?

— Да! Ещё как!

— Это хорошо. Диабета нет?

— Диабета? Нет.

— Это хорошо. А когда поранилась?

— Часов шесть назад.

— Это плохо, — без всякого огорчения заявила девчонка и, наклонившись, открыла свой саквояж. — Укол тебе буду делать. Штаны снимай.

Удручённо лёжа на животе и стиснув подушку пальцами, Кременцова следила, как медработница наполняет шприц.

— А что это за укол?

— Анальгин, жар снять.

Небрежно протерев спиртом правую ягодицу больной, девушка с легоньким шлепком всадила иглу. Кременцова ойкнула.

— Не ори, — сказала девчонка, давя на поршень, — не больно.

Выдернув шприц, стервозно отбарабанила:

— Госпитализация, срочно! В противном случае… — провела ноготком по складке между уколотым полупопием и бедром. — Отрежут до задницы. Поняла? Или повторить?

— В какую больницу? — спросила сдавленным голосом Кременцова, натянув джинсы и трусики.

— А сейчас найдём какую-нибудь.

Усевшись за стол, девчонка раскрыла лежавший на нём Кременцовский паспорт и подняла с ковра телефон. Зевая, потыкала пальцем в кнопки. Назвав диспетчеру номера подстанции и бригады, стала перечислять:

— Женщина. Москвичка. Двадцать пять лет. Пять открытых ран на стопе. Кременцова Юлия Александровна. Воспаление. Тридцать девять и три.

Минуту ждала.

— Спасибо.

Положив трубку, девчонка опять зевнула и поглядела на Кременцову, вставшую покурить.

— Шестьдесят восьмая.

— А где она?

— В Люблино. Ты куда вскочила-то без повязки? Сядь, ненормальная!

Кременцова молча плюхнулась в кресло. Вынув из саквояжа бинт и присев на корточки, фельдшерица перевязала ей ногу.

— Тапки надень.

Кременцова встала, надела тапки. Потом взяла одной рукой сумку, другой — гитару.

— Куда гитару-то с собой прёшь? — опять разозлилась мелкая. — Одурела с жару?

— А что я там буду делать? — вошла во гнев Кременцова. — … чесать?

— Тоже верно. А ну, давай-ка её сюда!