Холодная комната

— Послушай меня внимательно. Эта тварь убила трёх или четырёх человек, включая, возможно, моего шефа. Я помогала ему раскрывать первое убийство, и это дело висит на мне до сих пор, согласно распоряжению прокурора. Так что, считай, что я к тебе обращаюсь официально. Скажи, пожалуйста — кто она? Что ты о ней знаешь?

— Какая тварь? — спокойно спросила Анька. Её спокойствие обнадёжило Кременцову. Она решила, что Анька не корчит дуру, а уточняет.

— Худая, длинная, рыжая. Та, которая бросила тебе под ноги гребешок.

— Да всё это относительно.

Кременцова хотела сесть, но вовремя вспомнила, что приколота.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Что никто мне под ноги гребешок не бросал. Он просто лежал на земле, а мне было пятнадцать лет, и я быстро шла, про мальчиков думала. Гребешок! Ты чего, смеёшься? Я бы и крокодила вряд ли увидела, окажись он там!

— Интересно, где это ты так шла босиком, ни на что не глядя?

— По сельской местности.

— По деревне?

— Да.

— Название скажешь?

— Какое ещё название?

— Ну, деревни этой.

— Деревни?

— Да.

— Извини, я всё перепутала. По Москве я шла. По Новосовихинскому шоссе. Сломался каблук, и я сняла туфли. Устраивает тебя такой вариант?

— Устраивает. Скажи, к тебе кто-нибудь приходит?

Анька зашевелилась и повернула голову. Её взгляд потряс Кременцову. Не испугал — потряс.

— Да, приходит мама. Но если ты её…

Кременцова с яростью перебила:

— Не я её, а ею займётся следователь по особо важным делам, который раскручивал на допросах бывших верховных судей и уголовных авторитетов! Мой шеф — Алексей Григорьевич Хусаинов, которого я любила немногим меньше, чем ты свою маму любишь, был его другом! Близким, проверенным, закадычным другом! Поняла, дура? Ты поняла меня? Или нет?

— Заткнись, — по-прежнему тихо, но как-то сдавленно попросила Анька. — Пожалуйста, не ори. Мне нужно подумать.

— И долго ты будешь думать?

— Нет.

Пока Анька думала, Кременцова присматривалась к врачам, медсёстрам и посетителям, проходившим по коридору мимо палаты. Промчалась и внутривенщица, поглядевшая без снижения скорости, всё ли хорошо с капельницами. Теперь Юле стало понятно, зачем она оставила дверь распахнутой.

— Моя мама скажет вам только, где я три раза провела лето, когда ещё была школьницей, — прозвучал сквозь грохот каталки тихий, задумчивый Анькин голос. — Она не знает даже о том, что я где-то когда-то проткнула ногу. Она считает, что эти язвы возникли сами собой, на почве болезни.

— Тогда чего ж ты так испугалась?

— Я не хочу, чтобы ты рассказала маме о том, что ей знать не нужно. Она больной человек. И очень несчастный. Она и так знает про меня слишком много.

— Вот это мне непонятно.

— Что непонятно?

— Мне непонятно, как мама может знать слишком много. Если бы у меня ещё была мама, она бы знала про меня всё! Абсолютно всё.

На дрогнувшем голосе Кременцовой Анька и сорвалась, хотя перед тем с трудом, но всё-таки устояла против её бешеного напора. И ещё как сорвалась! Если бы вскочила, выдернув из руки иглу, да с визгом полезла драться — было бы ничего. Но нет — она звонко, как-то уж очень звонко, хотя и тихо, проговорила:

— А если бы у меня были деньги на препараты, которые сейчас льются по этой трубочке, моя мама тоже бы знала про меня абсолютно всё. А так, если будет знать — либо ей кремация, либо мне ампутация! И не надо тут на меня давить! Мне уже давно терять нечего, кроме мамы. Хочешь отнять её у меня? Ну, давай, вперёд! Я знаю, как вы работаете — читала книжки про Сталина и фашистов. Но только ты…

— Молчи, идиотка! — взвизгнула Кременцова. Чуть помолчав, прибавила: — Тоже мне, нашлась Сонечка Мармеладова! Сука, …!

Ей вдруг захотелось вырвать иглу из вены и звать на помощь. Ну а откуда ещё мог взяться вдруг заструившийся по её кровеносной системе яд, если не из этой чёртовой капельницы? Откуда? Зависть не может быть такой жгучей, такой пронзительной! Или может? Разве она, идя по Охотному и Тверской мимо них — таких, как вот эта, не ощущала её почти столь же остро, эту подлую зависть к тем, кому секс приносит лишь деньги и ничего, кроме денег? Но чёрт возьми! Как можно завидовать этой девочке, по ночам читающей о собаках, а днём глядящей на всё без всякого выражения!

— Ты работаешь на Тверской?

— Не только.

— Но как же так? Ведь нельзя тебе!

— Нельзя мне без этого.

Анька тронула рукой трубочку. Кременцова почувствовала физическую, реальную боль. Притом непонятно было, где именно.

— Дорогие такие, да?

— Дорогие.

— А ты работу найти не пробовала?

— С неполным средним и инвалидностью не берут никуда.

Искусная внутривенщица, пробегавшая в ту секунду мимо палаты, внезапно резко остановилась и завернула в неё.

— Это что такое? Что тут за безобразие? Это кто у меня здесь плачет?

Взглянув на Аньку, Юля, точно, увидела на её щеке ручеёк, стекавший в подушку.

— Тебе что, плохо? — крикнула медсестра, схватив Аньку за руку.

— Нет, не плохо. Просто что-то взгрустнулось.

— Я тебе погрущу, зараза такая! Взгрустнулось ей! Ишь, расплакалась!

Через полмгновения медсестры уже след простыл. Анька тихо-тихо сопела.

— Прости меня, — попросила Юля, глядя на потолок с облупленной штукатуркой, — я была неправа.

— Ты была права. Так что, слушай.

И Анька за пять минут рассказала всё — и о том, как она двенадцать лет назад пропорола ногу около дома мёртвой старухи, после чего лишилась сознания и очнулась с целой ногой, и о том, как Петьку однажды утром нашли растерзанным не то волком, не то собакой, и, наконец, о том, как Маринка вечером того дня принесла ей, Аньке, икону с изображением рыжей женщины, взятую этой самой Маринкой ночью в том самом доме.

— А для чего Маринка ночью пошла в тот дом? — удивилась Юля.

— Так днём Маринка и Петька следили за этой женщиной, потому что та на её, Маринки, глазах превратилась в женщину из собаки! Я тебе просто передаю, что слышала.

— Ясно. Дальше.

— Во время слежки Петька каким-то образом засветился. Рыжая тётка подозвала его, приласкала и повела в чёртов дом. А ночью Маринка, лёжа в постели, услышала Петькин крик: «Маринка, Маринка!» Она вскочила и побежала Петьку спасать. Понятия не имею, что она там, в том доме, увидела, кроме этой иконы. Когда я стала её пытать об этом — упёрлась. Но вряд ли там Петька был, потому что утром его нашли за три километра от того дома. Охотники обнаружили его в поле, уже остывшего.

— А с иконой-то вы что сделали?

— Понесли её в поле, чтоб там спалить. Бутылку бензина взяли с собой и спички. Был уже вечер, но не темно. Положили мы эту бабу — в смысле, икону, на большой камень, вынула я из бутылки пробку, и… тут вдруг крик! Да такой, что я и Маринка буквально сели на жопы. Потом мы обе вскочили и понеслись. Надо было видеть, как мы бежали! В деревне только остановились. На другой день у меня внезапно открылись ранки от гребешка, хотя с того дня, как я им поранилась, год прошёл. И весь этот год нога была невредимая. Тем не менее, я пошла потом с Маринкой взглянуть, лежит ли икона там, где мы её бросили. Оказалось, что не лежит. Исчезла бесследно.

— А кто кричал-то? Ты видела?

— Нет, не видела. Но могу сказать точно, что крик раздался у нас под носом. Со всех сторон на два километра был ровный скошенный луг. Заливной, около реки. У тебя, случайно, руку не щиплет?

— Нет, — встревожилась Кременцова. — А что такое?

— Медленно стало капать. Рядом с твоей рукой регулятор. Подрегулируй, а то до вечера пролежишь.

Ускорив поток раствора, Юля спросила:

— А где Маринка сейчас? Что с ней?

— Понятия не имею! Я ведь её не видела с того лета.

— А ты фамилию её знаешь?

— Знаю. Лазуткина. Лазуткина Марина Сергеевна. Родилась пятнадцатого апреля шестьдесят девятого года.

— А где, где, где родилась? — встрепенулась Юля. Анька задумалась.

— Если я ничего не путаю, в Люберцах. Ну, по крайней мере, жила она тогда в Люберцах.

— Ага, ясно. А ты не знаешь, где здесь находится телефон?

— На лестнице, между первым этажом и вторым. Но тебе, я думаю, разрешат позвонить и из ординаторской.

Кременцова мысленно согласилась с этим предположением.

— Я не удивлюсь, если ты найдешь её в психбольнице, — продолжила, с полминуты помолчав, Анька. — Она конкретно рёхнутая была.

— Зачем же ты согласилась жечь с ней икону?

— А ты бы в пятнадцать лет отказалась, если бы тебе предложили что-нибудь сжечь?

Юля не успела ответить — вошла Галина Иосифовна без маски. Лицо ей было к лицу. Приблизившись к Кременцовой, она потрогала её лоб, пощупала пульс.

— Юлечка, звонила ваша начальница. Она меня попросила обследовать вас как можно более тщательно. Вы не против?

— Нет, — вымолвила Юля, так как не знала, что можно ещё сказать.

— Вот и хорошо. Тогда воздержитесь в час от обеда, а к трем часам спуститесь с историей на второй этаж, в кабинет номер двадцать шесть. Там вам проведут УЗИ почек и брюшной полости. После этого пообедаете. Историю вам принесёт Илюша. Договорились?

— Договорились.

— Отлично. Анечка, всё в порядке?

— Да, всё в порядке.

Пощупав пульс второй пациентки, врач взглянула на капельницы.

— Практически всё. Сейчас вас освободят. Ну а я прощаюсь с вами до завтра, девочки.

Улыбнувшись, вышла.

— Я больше так не могу! — яростно ударила Юля пятками по матрацу. — Зачем она всё звонит сюда? Ей что, скучно? Закрыты все висяки? Кошки и любовники разбежались, забрав с собою все кактусы? Я могу заменить ей дочь, которая вышла замуж за аутиста, объяснив матери, что зато он не в каждой бочке затычка?

— Да не ходи на УЗИ, — предложила Анька, пожав плечами.

— Нет уж, пойду! А потом в столовой, когда она будет жрать бефстроганов, покажу ей цветные снимки своих кишок, от ануса до желудка!

Пришла чудесная внутривенщица. Кто-то явно испортил ей настроение. Без единого звука она сняла и унесла капельницы. Кременцова с Анькой отправились в туалет. На обратном пути они зашли в процедурный, заметив перед ним очередь на уколы. Колол всё тот же Илюха. Медленно вводя Аньке антибиотик, он обратился проникновенным взглядом и учащённым дыханием ко второй мишени для шприца, белевшей рядом:

— Юлия Александровна, через десять минут подойдите к клизменной.

— Что такое? — поверх плеча сузила глаза Кременцова. — Какая клизменная? Зачем?

— Галина Иосифовна назначила вам УЗИ брюшной полости?

— Да, назначила. И мы с нею договорились, что я не буду обедать.

— Правильно. Но узист плюс к тому велел поставить вам клизму для получения максимально точного результата. Эльвира вас уже ждёт. Это наша лучшая медсестра.

Аньке стало весело. Видя, что Кременцова схватилась за голову, позволяя джинсам сползать до пяток, она заметила:

— Да уж, бежать с водичкой до туалета — это тебе не в прокуратуре из одного кабинета в другой бумажки носить! Посмотрим, как справишься с этим делом.

Когда вернулись в палату, с Анькиной стороны пошли важные советы. Она, в частности, сказала:

— Я видела у тебя халатик. Ты лучше штаны с трусами сними, а его надень.

— Почему?

— Потому что клизменная неблизко от туалета. В другом конце коридора. Стиральной машины нет.

— Твою мать!

Поспешно переодевшись, Юля с нетерпеливой руганью откопала в тумбочке косметичку и, сев за стол, стала наносить макияж. Сперва наложила тональный крем, хлопая себя по щекам ладонями.

— Тебя ждёт не мальчик, а медсестра, — напомнила Анька, недоумённо следя за ней.

— Это всё равно. Мария Антуанетта сделала макияж перед гильотиной не для того, чтобы соблазнить палача. Ей просто хотелось, чтобы в учебниках было про неё одной строкой больше. А я предчувствую, что какой-нибудь ненормальный когда-нибудь обо мне напишет роман страниц на четыреста.

Пока Анька сидела с раскрытым ртом, Юля нанесла на губы помаду с блёстками, а затем при помощи туши, теней и карандаша занялась глазами. Когда всё было завершено, Анька, наконец, поняла, куда ветер дунул, и к ней вернулось ехидное настроение.

— Не пойдёт, — сказала она, попросив соседку сесть к ней лицом. — Для Илюхи было бы идеально, но для Эльвиры слишком уж вызывающе.

— Так она старая карга?

— Молодая! При тебе, впрочем, даже Илюха становится обаятельным.

Уловив подтекст этой реплики, Кременцова образ менять не стала. Она решила, вдобавок, начесать волосы щёткой. Сделав свою причёску вдвое объёмнее, ещё раз погляделась в зеркальце и пошла.

Клизменная, точно, была от сортира дальше, чем обаятельность от Илюхи. На неудобном диванчике перед дверью играли в карты две девушки в неприглядных серых халатах, рыжая и шатенка. Халаты были больничными. И мордашки казались также казёнными, потому что были без макияжа и синий давящий свет коридорных ламп ложился на них, как грим. К моменту прихода Юли кон завершился. Рыжая девушка начала издавать гортанные звуки и торжествующе топать пятками, а шатенка собрала карты и стала их тасовать.

— Вы очереди на клизму ждёте? — спросила Юля, следя за её движениями.

— Да, типа того, — отозвалась рыжая. — Там Эльвира сейчас возится с женой какого-то бизнесмена. Это на полчаса.

— Тебе сдать? — весело взглянула на Юлю вторая девушка. — В подкидного.

— На что играем?

— На очередь! Если первая выйдешь, то первая и войдёшь.

Кременцова молча села на корточки. Ей досталось пять козырей. Изящно уделывая девчонок, она у них выспросила всё. Это были сёстры. Три дня назад они обыграли в винт двоих криминальных авторитетов. Ставкой последних была бутылка «Шато Шевальбланк», и они от злости вручили эту бутылку двум сёстрам так, что теперь Эльвира обеих готовила к операции.

— О, да сколько вас ещё здесь? — возопила Юля, расставшись с последней картой. И встала на ноги. Обе девушки удивились. Но разговор на этом прервался, так как дверь клизменной распахнулась и в коридор выбежала блондинка лет тридцати. На ней было кимоно. Улыбнувшись девушкам уголками поджатых губ, дама устремилась в другой конец коридора. Она торопилась так, что два врача в масках, шагавшие ей навстречу, еле успели посторониться. Вслед за ней из клизменной вышла стройная невысокая медсестра с чёрными кудрями и чуть заметным восточным разрезом глаз. Две жертвы насилия, схватив карты, вскочили навстречу ей. Но она в упор смотрела на Кременцову.

— Вы из прокуратуры?

— Да.

— Проходите.

Юля взглянула на двух сестёр. Они уж хотели сесть, но она сказала:

— Не моя очередь.

— Проходите, — досадливо повторила Эльвира, едва не топнув ногой. — Этим двум красавицам спешить некуда, я до вечера буду с ними работать.

— Благодарю. Но я не при исполнении.

— Как угодно.

Сёстры с испугом переводили глаза с одной собеседницы на другую. Поняв итог разговора, они улыбнулись Юле и просочились в клизменную бок о бок, с разных сторон обойдя Эльвиру. Та, продолжая разглядывать Кременцову, насмешливо их окликнула:

— Зачем вместе вошли туда? У вас что, одна жопа на двоих?

Ответ был уклончивым. Посмеявшись, Эльвира кивнула Юле и, повернувшись на каблуках, последовала за сёстрами. Созерцая захлопнувшуюся дверь с пугающей надписью, Кременцова решила, что если есть одна жопа на двоих, то и на троих её хватит. Почему нет? И вслед за блондинкой она направилась к туалету, чтобы как следует отплеваться. Чёрт её дёрнул лезть к ним с расспросами! Неужели нельзя было играть молча?

По туалету была разлита вода. Кто-то умудрился разбить бачок. Юля, в свою очередь, умудрилась заметить это не сразу и плюхнуть правую ногу в самую глубину. По закону подлости! Бинт намок. Липучка на шлёпанце от воды сразу разошлась, что было неслыханно. Кременцова даже расплакалась, кроя матом всю Поднебесную с её пакостным барахлом. Потом успокоилась и умылась. Решив, что нет никаких причин сожалеть о китайских тапках сильнее, чем об английских туфлях, она оставила оба шлёпанца в коридоре. Вдруг пригодятся кому-нибудь? Ну их к дьяволу!

Прежде чем вернуться в палату, Юля решила пойти на лестницу покурить. В последний разок. Пачкая линолеум мокрыми отпечатками босых ног, она прошмыгнула мимо поста, где две медсестры были напряжённо заняты писаниной, вышла на лестницу, поднялась на один пролёт и расположилась на подоконнике. Никаких сигарет у неё с собой, конечно же, не было, но она рассчитывала на щедрость других курильщиков. Как назло, их не оказалось. Погода стояла солнечная, и многим было не лень выходить на улицу. Только через пятнадцать минут с седьмого спустились три деда с «Примой». Ни одному из них не хотелось казаться жадным, и каждый дал Кременцовой по сигарете. Она с трудом выкурила одну, а другие выкинула, спустившись на свой этаж.

Подходя к палате, она услышала за неплотно прикрытой дверью радостный Анькин голос:

— Юлия Александровна Кременцова сейчас сидит на горшке! Ей клизму поставили.

— Идиотка, — вздохнула Юля и, открыв дверь, вошла. Ох, лучше б она этого не делала! Лучше бы она умерла, полностью воспользовавшись дарами щедрых дедов! Посреди палаты стоял с букетиком хризантем её сослуживец — старший лейтенант Кирилл Бровкин, тридцатилетний красавец. Стоял, смотрел на неё — на босую, красную, разъярённую. А она безмолвно пялилась на него, даже не пытаясь поднять углы сжатых губ. А гадина-Анька, натягивая трусы под халат, вещала:

— Юлия Александровна, ваши шлёпанцы здесь! Их принёс Илюша. Он уверяет, что смог приклеить липучку. Можете опять пользоваться. А две минуты назад вбежала Эльвира. Она сказала, что ей надо отлучиться и потому клизму вам поставит медбрат. Я так понимаю, уже вторую?

— Спасибо! Всё?

— Очень странно, что вас решили перед УЗИ проклизмить, — продолжала Анька. — Я такой чести не удостоилась. Впрочем, вы из прокуратуры! Для вашей задницы пары литров воды никому никогда не жалко.

— Очень смешно, — ответила Кременцова. Подойдя к Бровкину, она молча отобрала у него букет, а затем спросила: — Вы это мне принесли цветочки, Кирилл Евгеньевич?

— Ну не мне же! — вякнула Анька, натягивая колготки со стрелкой на правой голени. — Я и розы-то принимаю только с приплатой, а всякие там нарциссы, лилии, хризантемы сочла бы попросту оскорблением.

Положив хризантемы на подоконник, Юля растерянно огляделась и, взяв гитару, села с ней на кровать. Начала подстраивать.

— Весело тут у вас, — проговорил Бровкин, сделав шаг к стулу. — Присесть позволите?

— Да, но только ко мне спиной, потому что я сейчас буду надевать лифчик!

Анька давала этот ответ уже без халатика. Взяв аккорд, Юля повторила несколько раз подряд сложное арпеджио. Её ногти цепляли струны неласково, и те всхлипывали от боли.

— Как себя чувствуешь? — спросил Бровкин, присев на краешек стула.

— Да ничего, получше. А ты?

— Ужасно.

Юля бойко играла Гомеса.

— Хусаинов?

— Да. Хусаинов.

Зазвучал Энио Морриконе. Остро почувствовав себя лишней, Анька засобиралась вдвое быстрее. Через минуту на ней были уже туфли, юбка и свитер.

— Куда намылилась? — обратилась к ней Кременцова.

— По магазинам пройдусь. Тебе что-нибудь купить?

— Купи мне две банки свиной тушёнки.

— Окей.

Когда Анька вышла, плотно прикрыв за собою дверь, Юля отложила гитару, закрыла лицо руками и тихо-тихо спросила:

— Как?

— Перегрызли горло.

— А эту женщину? Ольгу?

— Ей перерезали.

По рукам Кременцовой струились слёзы. По коридору опять ехала телега. Везли обед.

— Мы нарисовать её сможем? — спросил Кирилл. Кременцова горестно покачала опущенной головой.

— Рост высокий, фигура тонкая. Волосы ярко-рыжие, ниже плеч. Походка очень изящная. Вот, пожалуй, и всё, что я разглядела.

— Во что одета была?

— В первый раз — не помню, штанов на ней точно не было. Во второй — штаны, ветровка, бейсболка. Это всё вещи Ольги?

Кирилл кивнул.

— Она взяла также и пистолет Хусаинова.

— Вот уж это я поняла!

— Она по тебе стреляла?

— Да ещё как! Всю обойму высадила. Болванки валяются у контейнеров, что напротив детского садика.

Дверь открылась. В палату вполз аромат уморённых голодом кур, сваренных в немытом котле.

— Обед, — сухо тявкнула, громыхая тарелками и половником, санитарка шириной с дверь и ростом чуть выше уровня раковины.

— Не надо, я не хочу, — отрезала Кременцова. Лицо разносчицы вытянулось, но только не вниз, а в стороны.

— Как не хочешь?

— Так, не хочу.

— А вторая где?

— В магазин пошла. Ей тоже не надо.

— Ишь, раскапризничались! Не надо им! Вот мартышки! — проворчала разносчица и захлопнула дверь так крепко, что на гитаре звякнули струны. Сняв полотенце со спинки койки, Юля утёрла слёзы.

— В квартире на Шестнадцатой Парковой обнаружены те же самые отпечатки, что и в Артемьевской, — сообщил Кирилл, разглядывая свои холёные ногти. — В базе их нет.

— Кирюха, а ты икону отдал экспертам?

— Отдал. Тебе интересно, кстати, где эта Ольга её взяла?

— Ну, не тяни время! Что за манера?

— Её соседи сказали мне, что она обожала ездить в Покровский женский монастырь, куда, как я слышал, хотят перенести мощи святой Матроны.

— На Абельмановку, что ли?

— Да. Я сегодня утром туда смотался и сходу выяснил, что она купила это изделие в монастырской иконной лавке, а на продажу икону выставил дьякон, который служит в той самой церкви, где будут мощи. Дьякон мне объяснил, что эту икону, в центре которой было большое изображение рыжей девушки с гребешком, ему преподнесла в дар какая-то бабка. Но он решил не ставить икону в храме, а извлечь из неё материальную прибыль — конечно, не для себя, а для нужд прихода.

— А ты спросил, почему икона для храма не подошла?

Дверь опять открылась. Вбежал Илюха. В его руках, обтянутых одноразовыми перчатками, была клизма со шлангом, наполненная до максимума. Она имела объём не меньше двух литров. Пластмассовый наконечник, вставленный в шланг, был обильно смазан. Илюха очень спешил — поэтому, кажется, даже и не заметил Кирилла.

— Юлия Александровна, заголяйте ягодицы, ложитесь на левый бок, поджимайте ноги коленками к животу. Лечь лучше на краешек, чтобы попа немножко была над полом.

— Выйди отсюда! — крикнула Кременцова, стукнув по полу пяткой. — Ты что, не видишь — я занята! Сейчас же исчезни и закрой дверь!

Илюха недоумённо остановился.

— Но Юлия Александровна…

— Пошёл вон! Дурак! Через пять минут придёшь сюда, понял?

Илюха случайно взглянул на Бровкина. Покраснел. Через полсекунды он был уже в коридоре и дверь палаты была закрыта. Кирилл старательно делал вид, что ему не очень смешно.

— Сучонок, — пробормотала Юля дёргающимся от бешенства ртом, стиснув кулаки до белых суставов. Она жалела, что не швырнула Илюху на пол, не повозила его слащавой физиономией по линолеуму, не дёрнула вверх за шиворот, не встряхнула, не вышвырнула пинком. Но её неистовство улеглось так же незаметно, как разгорелась. Мысли вернулись на продуктивную колею.

— Так он объяснил, почему решил не ставить икону в церкви?

— Объяснил. Ему было непонятно, кто на ней нарисован.

— А у него возникли предположения, кто бы это мог быть?

— Да нет. Он даже считает, что это и не икона вовсе.

— А что же это такое, по его мнению?

— Он сказал, что один лишь Бог это знает.

— Какого ж чёрта он притащил загадочный, непонятный предмет в иконную лавку, где его продали именно как икону?

— Я ему задал этот вопрос, и даже примерно этими же словами, за что был немедленно подвергнут тому, чему через пять минут подвергнут тебя — с той лишь разницей, что объектом промывки была не жопа, а…

— Значит, ты совсем ничего не понял? — с презрением уточнила Юля. Кирилл ответил с досадой:

— Этих людей, если ты не в курсе, по многу лет в семинарии учат говорить так, чтобы вообще никто ничего не понял.

На этот раз Кременцовой крыть уже было нечем. Она нахмурилась.

— На иконе точно никого не было, когда ты её отдавал экспертам?

— Да, абсолютно точно. Это была тёмная доска с двумя шпонками, без рисунка — если не считать контуров православной церкви в правом верхнем углу.

— И ты говоришь, священник узнал эту деревяшку?

— Сразу узнал. По цвету, размеру, шпонкам и контурам этой церкви. Он, кстати, не очень-то удивился тому, что рыжая девка с доски исчезла. Кроме него, доску опознали монашки в иконной лавке и поп, начальник этого дьякона.

Из коридора вдруг донеслись женские рыдания. Кто-то умер. Вновь взяв гитару и тронув пальцами струны, Юля спросила:

— А у тебя записная книжка с собой?

— С собой.

— Запиши, пожалуйста.

Кирилл вынул из пиджака блокнотик и авторучку.

— Что записать?

— Запиши: Лазуткина Марина Сергеевна, родилась пятнадцатого апреля тысяча девятьсот шестьдесят девятого года, в городе Люберцы.