Душевное пение. Основные понятия и упражнения для освоения

Исследование Владимирского Духовного пения ведётся на занятиях А. А. Шевцова и семинарах НП Возрождения Народной Культуры «Малая Медведица». В основе обучения лежат знания, которые были получены Александром Шевцовым (Алексеем Андреевым) у стариков-мазыков.

Ниже мы приводим часть главы «Духовное пение старой Руси. Старики» из книги Алексея Андреева «Очерки русской этнопсихологии». В ней автор рассказывает о своём знакомстве с этим древним искусством.

Духовное пение старой Руси. Старики[1]

Все время, пока я был у офеней, я все хотел найти то, на что настроился, и в результате просмотрел многое из того, что мне предлагали. Вот так произошло и с их пением. Поют себе старички и поют. А у меня с детства вместо слуха лишь страх петь. А когда эти проблемы снялись, было уже поздно. И вот теперь нам приходится все восстанавливать по крохам. Мы сумели разыскать многие из их песен. Впрочем, в их репертуаре было не так уж много особенных песен. Они пели любые песни, которые пелись. Гораздо специфичнее была их манера исполнения. Онато и есть главная тема этой статьи.

Свое пение мои старички называли Духовным. Я долго не обращал внимания на то, как они пели. Для меня это был своего рода фольклорный довесок к «настоящему». Но однажды летом 1989 года в одной деревушке Ковровского района мне удалось собрать вместе сразу троих, причем, одну бабушку, тетю Шуру, я приволок аж из Савинского района. В какой-то момент они решили спеть на три голоса, «как раньше», но сначала как бы распевались. Благодаря этому я впервые имел возможность не только услышать их «духовное пение», но и увидеть саму систему входа в состояние такого пения. Они запели какую – то народную свадебную песню, которую я пока еще больше нигде не встречал. Я внутренне заскучал и приготовился пережидать время, пока снова не представится возможность задавать вопросы об офенском прошлом. Начало сразу же не заладилось, наверное, потому что они давно не пели вместе.

На мой взгляд, им надо было просто поспеваться, но Поханя, как они звали хозяина, сказал тете Шуре: «Позволение, Егоровна, позволение…» Я ничего не понял, но она кивнула и приступила еще раз. Очевидно, у них опять что-то не задалось, потому что Поханя опять остановился и сказал своей жене: «Ну-ка, Кать, побеседуй с ней. Не в позволеньи идет…» Бабки тут же как-то перестроились, будто вырезали свой собственный мирок, замкнулись друг на друга, и я услышал после нескольких незначительных фраз о самочувствии, как Тетя Шура рассказывает о том, как к ней не так давно приезжали с радио и записывали на магнитофон ее пение. Сумели уговорить, хоть она и отказывалась. А она после них разнервничалась, потому что это, может быть, грех. Я не смог тогда понять, почему она считала то пение грехом, а это нет, но она рассказала, что чуть ли не дала себе слово вообще не петь больше. «Так чуть ли или дала?» – тут же спросила ее тетя Катя. Тетя Шура засмущалась, а потом призналась, что решила больше не петь совсем, как только Поханя с тетей Катей умрут. Все засмеялись. Ей было около 85 лет в это время, и я понял по их смеху, что хозяева старше.

Мы попили чайку, и они потихоньку снова приступили к песне. Но в этот раз не заладилось у тети Кати. С ней, правда, беседовать не пришлось, потому что, как только Поханя взглянул на нее своим суровым взглядом, она тут же махнула рукой и объяснила: «Не помню, двор, что ли, оставила открытым?.. Люське зайти. Поди скоро пригонются. Сижу, саму свербит вместо пенья». Очевидно, скоро должны были пригнать с выпаса деревенское стадо, и тетя Катя, не желая отвлекаться во время пения, открыла ворота двора и дверь хлева, чтобы ее единственная коза Люська могла зайти в стойло, да сама в суете и забыла, сделала ли это. «И чё, так и будешь свербиться?» – только и сказал ей на это дед. «Вот ведь дура какая стала!» – пожаловалась она тете Шуре и убежала проверять свои ворота.

После этого песня пошла лучше, но Поханя все-таки перебил ее еще раз, спросив вдруг старушек с хитрым прищуром: «Чего это вы, девки, важные, молодость, что ли, вспомнили?!» – и подмигнул им в мою сторону. Они засмеялись: «Ну как же! Получше выглядеть надо». «Смотрите у меня», – только и сказал он им и снова запел. К тому времени я уже неплохо был знаком с их системой очищения сознания, которую они называли Крещением, и, с удовольствием наблюдая ее в практике, подумал, что неподготовленный человек, даже профессионал, пожалуй, ничего бы не заметил, настолько это все бытовое, неброское…

Устранив все помехи, старички все-таки распелись, и маленькое чудо, за которым я приехал, все же произошло для меня. Впервые за шесть лет я услышал, как они поют. Их голоса вдруг начали сливаться, причем, вначале слились каким-то странным образом голоса тети Кати и Похани, хотя я не могу объяснить, что значит для меня «слились». Но другого слова я найти не могу. Тети Шурин же голос, хоть и красивый, но несколько дисгармонировал на фоне их совместного звучания. Потом вдруг что-то произошло, и она словно впрыгнула внутрь их голоса и слилась с ними. Какое-то время их совместное звучание осознавалось мною как слившиеся голоса, но произошел еще один переход, и общее звучание-голос словно отделилось от них и зазвучало само по себе, будто над столом, вокруг которого они сидели, появилось самостоятельно поющее пространство!..

У меня в теле началась мелкая дрожь, словно я трудился до изнеможения на голодный желудок, в глазах начало плыть. Изменились очертания избы, лица у стариков начали меняться, становились то очень молодыми, то жуткими, то просто другими. Я помню, что ко мне из кромешной тьмы пришли несколько раз очень важные для меня воспоминания, но это было почему-то страшно и больно, и я вдруг заметил, что боюсь глядеть на певцов. Я сумел выдержать это состояние только потому, что уже испытывал подобное раньше, при учебе у других стариков.

Песня закончилась. Они еще сидели какое-то время молча, улыбаясь, словно чего-то пережидая. И действительно, через некоторое время то ли мое состояние, то ли состояние пространства стало возвращаться к обычному: сначала вернулись на место обои на стенах, потом исчезли, точно растаяли у меня на глазах мои странные воспоминания, и я не смог их удержать… А Поханя сказал:

– Вот, совместились… – и велел подавать чаю.

– Ну, вы дали! – не выдержал я.

Они засмеялись, и тетя Катя объяснила мне, накрывая на стол:

– Это еще не песня. Это совместное пение… храмовое! А мы тебе просто споем, на голоса.

На вопрос, почему она это пение назвала храмовым, она ответила:

– В Храме так петь надо. Некоторые песни…

Я тут же попытался выяснить, в каком храме:

– В христианском? В церкви?

– Не знаю… – с недоумением ответила тетя Катя. В каком же еще? Мы иногда в церкви так пели… Где ж еще?.. Иногда на гулянье…

А Поханя добавил, засмеявшись:

– Это они так баловали девками. Соберутся так-то компанией девок и пойдут на службу в церковь. Там как запоют, они и подхватят, да переведут на себя! Все и поплывет в храме, головы кружатся! Мы специально парнями, кто понимал, смотреть ходили… Никто не понимает, чего они делают, а они довольны. Идут, хахалятся! Их любили, просили петь…

– Нас все время просили, – подтвердила тетя Катя. – И батюшке нравилось. Мы как придем в церкву, он сам подзовет Лушку, чаще всех Лушку звал, помнишь, Шур?

– Совсем не помню, – ответила тетя Шура. – Разве Лушку? Полюшку, поди?

– Да Лушку, Лушку! И меня, было, подзывал, и прямо прикажет: чтобы пели сегодня! Мы и поем, нам чего – молодые девчонки! Храм иной раз пропадет…

– Как пропадет? – мне почему-то вспомнилась тьма, из которой приходили стершиеся воспоминания, и я в этот момент осознал, что не скажи тетя Катя слов про пропадающий храм, я бы и тьму эту никогда больше не вспомнил.

– Так… – странно ответила она. – Плывет, плывет все… стены исчезнут потом… как тьма наступит… Люди из глаз исчезать начинают, у батюшки лики пойдут… Некоторые падали, другие молются про себя, ничего не видят… в молитве…

– Да, да! – подхватила вдруг тетя Шура, – батюшка потом все про Страшный суд рассказывал!

– Вот ты от того и петь боишься, – неожиданно сказал ей Поханя, а тетя Катя закончила: – А нам всё смешно! Девчонки!.. – и без перехода начала новую песню.

Сначала они опять слились, «совместились», как это у них называлось, и я ожидал, что все повторится. Но после того как появилось совместное звучание, их голоса начали проявляться внутри общего звучания и «порыскивать», выводя свои собственные мелодии. Общее звучание как бы обнимало отдельные голоса, они текли в нем, как сплетающиеся струи внутри общего потока. «Соплетаясь», голоса создавали удивительно сильный эмоциональный настрой. Это была какая-то рекрутская песня. Меня захватило настолько, что к глазам подкатили слезы. Я крепился, сколько мог, а потом разрыдался. Я очень хотел сдержаться, мне было стыдно, но в результате рыдания стали по-детски безудержными. Старички не прервали пения, только тетя Шура села рядом со мной и гладила меня по голове… Я долго не мог вернуться в норму и, хоть и знал, что мне лучше всего было бы пройти, условно говоря, сеанс Крещения и убрать причины моих слез, напрочь отказался от помощи. Уже значительно позже я понял, что это было связано с теми провалами тьмы, из которых приходили воспоминания во время первой песни, и эти старички действительно не смогли бы мне помочь. Тех же, кто смог бы, уже не было… С какого – то мгновения ученичество заканчивается, и ты все должен будешь делать сам и нести за себя полную ответственность!.. Никто из них даже не попытался настоять на своей помощи.

Вот так я впервые познакомился с древним русским Духовным пением, которое, если верить рассказам стариков, досталось офеням от скоморохов, а те, возможно, хранили его еще с того времени, когда по всей Руси Великой стояли еще другие Храмы!.. Около двух лет расспрашивал я потом о технических особенностях этого пения, не надеясь когда-нибудь запеть самому. Но это следующий рассказ.

Душевное пение старики называли ещё «душевным», «сердечным» или «совместным».

В каждом из этих названий отражена одна из особенностей этого пения, на которую обращается внимание.

Ниже мы приводим часть главы «Песня имени» из книги А. Шевцова «Очищение. Том 3. Русская народная психология», а также несколько отрывков из бесед. В них рассказывается о Душевном пении и об основных условиях, когда такое пение становится возможным.

Песня имени[2]

Существуют разнообразные упражнения, позволяющие обучиться духовному и душевному пению. Но прежде надо сказать, что такое душевное пение.

Для русских вообще было свойственно оценивать пение как душевное или не душевное. Душевно поют – это лучшая оценка, какую можно услышать от действительно русского человека. Интеллигент склонен оценивать пение в соответствии с требованиями музыкальной грамоты, привитой ему академической школой пения, доставшейся нам в наследие от эпохи классицизма. То есть как раз от той поры, когда уверовавший в свой рациональный гений герой просвещения вознамерился проверить алгеброй гармонию.

Но даже интеллигент на Руси иногда забывает о своем биологическом предназначении нести западный прогресс в дремучую Россию, и из глубин его русской души вырывается: «Душевно поют!»

Народ вообще поет душевно. Но объяснить, что это такое, не может. И исследователи народного пения, фольклористы, сказать, из чего слагается ощущение душевности при пении, тоже не в состоянии. К тому же, они очень сильно болеют недостатком музыкального образования, как говорится, комплексуют из-за этого, и потому очень стараются говорить о народном пении консерваторски. И все доказывают, что они тоже могут считаться равными среди равных в среде академических певцов. В общем, решают все ту же задачу, как догнать и перегнать их прогресс.

Поэтому задача изучения нашего пения слегка отходит на второй план.

Во время своих поездок по офенским местам я познакомился с тем, как пели мазыки. К сожалению, петь я не умел, и сначала вообще не смотрел на их пение как на предмет изучения: не дано, так и нечего соваться! Но постепенно я понял, что даже меня пробирает желание петь вместе с ними.

Я несколько раз неуклюже попробовал подпевать, и вдруг заметил, что, как только я перестаю думать о том, что не умею петь, песня сама начинает петься как бы сквозь меня.

Иными словами, если я переставал осознавать себя как отдельную личность, их пение захватывало и начинало звучать во мне, будто тело пело само. И будто оно сильно истосковалось по чему-то подобному.

И когда один из стариков после такого удачного нашего совместного звучания сказал: «Душевно спелось», – я вдруг пронзительно осознал, что пела моя душа.

Вот тогда я впервые понял, что они не случайно называли это пение душевным: они действительно подразумевали, что поют души!

Вот эту мысль надо принять как исходную: если мы хотим спеть душевно, надо петь душой. Это первое и безусловное правило, которое невозможно принять ни одному фольклористу, если он естественник и не чувствует своей души, веря в то, что есть только тело. Тело при этом звучит, звучит, как хорошая скрипка, и даже наслаждается этим, будто его ласкают, но поет душа!

Если на это удается выйти, то все остальное уже просто. А остальным являются несколько простейших правил, хотя вернее было бы назвать их понятиями.

Например: душа поет не что-то «душевно-слащавое» и не «гуманистические марши зеленого движения», она поет то, что поется. А поется то, что болит. И это значит, что душа может петь кабацкие песни или воинские марши, или жестокие романсы, и это все будет душевно. И когда пьяная блатная братва сует в кабаке пачки денег опустившемуся ресторанному певцу с пропитым голосом и плохим слухом, – они благодарят его не за то, что он пел, а за то, что он пел душевно!

Душевно – это не красиво и не про несчастную любовь. Душевно – это так, чтобы душа отозвалась.

Второе правило: душевное пение – это не только пение. Это очищение. Бабушки, когда они еще не стали фольклорными звездами и поют для себя, запросто могут исполнять только ту часть песни, которая ложится им на душу. А про концовку могут просто сказать: «Та плохой конец, чего его петь?!» – И не уговоришь.

Точно так же они постоянно прерываются во время пения и что-то рассказывают или обсуждают. Все это страшно расстраивает собирателей, потому что им нужно записать песню целиком и без разрывов, чтобы она была записана так, как полагается.

Кем полагается, почему и для чего полагается?

Предполагаю, что это дурное наследие той поры собирательства, когда были записаны основные собрания песен еще в середине девятнадцатого века.

Этнограф тогда собирал песни, а не пытался понять свой народ. Поэтому он отсекал все лишнее. Потом пришла естественнонаучная революция, которая еще больше усилила эту тягу ученых-собирателей к стерилизации народной культуры. В итоге у нас имеются огромные собрания народных песен, но все это – лишь тексты. А советская фольклористика не заметила, какой ущерб нанесла своему делу, потому что с середины двадцатого века с наслаждением играла в модные по сию пору игры текстовых анализов.

Большего вреда русскому народоведению, чем увлечение наших ученых структурным анализом по Леви-Строссу и ему подобным, не нанесли даже откровенные враги России. Они анализировали и структурировали тексты, а душа народа забывала те песни, через которые себя выражала. И когда сейчас приезжаешь к когда-то знатным певуньям, они с трудом вспоминают «Летят утки, и три гуся…» Все остальное – советская эстрада.

Способность русского человека петь песню, то поя ее, то сказывая, – это важнейшая часть душевного очищения. Не возбраняется при этом и пропустить рюмочку, чтобы расслабить тело и забыться в пении. Хотя мазыки обходились без этого.

И последнее. Надо уметь заставить свое тело звучать именами.

Что такое имя? Кажется, это слово, которым прозывают человека, животное, иногда – вещь. А есть ли имя у камня или дерева? Откуда же ему взяться, если человек ему этого имени не давал? Да, верно. Но вот было время, когда Бог создал своего первого человека и поручил ему дать имена всему, что было создано. И Адам давал имена. И назвал камень камнем. Как он это узнал? И не можем ли мы повторить это деяние?

Это всего лишь допущение, но мне объясняли, что такое Песня имени, примерно такими словами. Человеку дана способность видеть вещи и существа и извлекать из небытия их имена. Не придумывать, а действительно извлекать. Для этого надо научиться звучать ими. Как этого достичь?

Для этого существовало искусство, уходящее корнями еще в скоморошью древность. Называлось оно гудошничанье. Скоморохов так и называли – гудошники. Наверное, потому, что они играли на гудках – древних русских скрипочках. Так объясняют исследователи. Но мне говорили, что гудеть – это свойство не гудка, а скомороха. И именно оно позволяет извлекать имена.

О Духовном и Душевном пении

Пока вы изучаете только Душевное пение, то есть, как душа поет. Для русского человека понятие «душа поет» очень естественно. Значит, с него проще начинать, оно и ближе.

Такое пение называлось Сердечным и Душевным, а кроме этого было много других способов петь. И общее название было Духовное пение.

О Духовном пении

Духовное пение начинается с движения и общего дыхания. Песни становятся раздольными, мелодия немного плывет. Мы ее непроизвольно как бы размягчаем и удлиняем, поэтому все наши песни длиннее.

Иногда нам говорят, что это неправильно, не выдержали мелодию. А не было в народе понятия «мелодия» вообще. Что «музыка», что «мелодия» – иностранные слова. Слово «песня» было, «игра» было, «звучание».

Слова-то русские есть, а «мелодии» не было, поэтому никто не говорил о том, что есть «мелодия» какая-то. Поэтому никто не кричал, что мелодия нарушена. Какая мелодия? Душа поет!

О задаче Духовного пения

Жизнь должна кипеть, причем она должна бить ключами, как в котле. В котле ключей много разных, и они видны разновременно. Вот это и должно быть в песне. Песня должна быть молодильным котлом и бить ключами. А иначе говоря, вызывать отклик у разных струн души.

Струны души – это глубинные слои мышления, но они связаны напрямую со стихиальными уровнями и с потребностями. И каждая на что-то завязана: на потребности или на стихию, от которой ты происходишь.

Людям всегда очень нравится объединение со стихией. Когда мы чем-то любуемся, мы говорим: «Красота!» Вот я открываю сейчас окошко…. Погляди, что за окошком? Красиво? Вот это стихия леса. Точно также мы любим водопады, солнце, ветер, небо, землю. В произведении искусства присутствует стихия цвета, стихия звука. А дальше мышление оформляется в определенные образы начальные, то есть начала, и от них уже разливаются струи.

Если воздействовать на эти струи мышления, они становятся струнами души. И начинают звенеть, как струны души. И тогда мы начинаем через них уходить в стихиальный мир, то есть домой. Вот это и есть задача духовного пения.

О шагах освоения Духовного пения

…Вы даже не представляете, как все просто в науке духовного пения. Просто надо убрать всё неправильное. Всё, что останется – есть духовное пение. Ничего кроме очищения на самом деле не надо, чтобы научиться. Ну, ещё душа нужна, чтобы петь. Душой ты почувствуешь: что-то не так.

В общем, Духовное пение – это дисциплина исключительно курса самопознания. Ничего больше.

Сначала мы вышли на этнографичность звучания: говор, ещё что-то. При этом песня стала духовной, душевной. Правда, ещё не вошли в настоящее душевное пение. Но вы начинаете чувствовать.

Сейчас я делал раскатывание[3] частично, а вы распелись голосово. Голосовое пение пошло, хоровое, как бабы на свадьбе поют. А вы уходите от этого, чтоб не затягивало в голосовое пение, чтоб раскатывало. До этого вы не слышали мой голос в песне, а теперь я его вывел, чтоб вы слышали, что я сказываю[4], а вы поёте. Я сейчас сделал, как бабушки поют, чтобы показать, что такое «сказывать» в пении.

Я впервые вышел на душевное пение. Как только вы стали вести песню правильно, сказово, появилась возможность передать состояние души. Там же боль, там же грусть, печаль девичья. И только тогда вы мне позволили выйти на душевное пение.

Вы услышали возможность раскрыть голос, вы услышали возможность совместиться, вы услышали возможность выйти на этнографичность, на сказовость, вы услышали душевность.

Пусть мы не сделали так, как это можно сделать полностью. Нам это не важно, мы извлекли все уроки. Мы выходим на следующий урок – это пустенье, которое необходимо для пения: как создать пустоту, которая бы звучала, как впускать всей грудью.

1. Умение слушать и слышать