Шагнувшие в вечность
- -
- 100%
- +
– Тяжело, но живем, работаем. Нормально. Ассортимент у нас в магазине большой. Единственное – хозяева за товаром сейчас ездят сами, поставщики боятся приезжать. Стараемся, чтобы у жителей был выбор.
Потом Галина рассказывает нам о родителях, проживающих здесь, о том, что и сама не собирается выезжать. Люди в магазин идут, им нужны продукты. Потому работала и работать будет.
Мы едем в Архангельское – это село также входит в Новотаволжанское сельское поселение. И здесь, хоть и безлюдно на улицах, жизнь продолжается. В селе 660 человек по прописке. Сейчас – немного меньше, но полтысячи жителей остались. По улице едет трактор, который собирает мусор.
– Вывоз мусора у нас налажен, вся хозяйственная деятельность производится, как и до обострения оперативной обстановки. Сотрудники администрации, рабочие по благоустройству – все на месте, все выполняют свои обязанности, – объясняет Сергей Парика.
Мы заходим в продуктовый магазин, здесь тоже ассортимент радует глаз. Вместе с нами заходит мужчина и заказывает выпечку – пирожки с капустой и печенью.
– О чем с посетителями говорите? – спрашиваю продавца.
– У нас сейчас одни разговоры – об обстановке, – отвечает она. И тут в разговор включается покупатель, заказывавший пирожки:
– Нормальная у нас обстановка.
– Вы из этого села? Как вас зовут?
– Зовут Алексей Николаевич, вон мой дом напротив.
– Мы оптимисты, настроены всегда позитивно, чего и вам желаем! – говорит нам на прощание продавец.
После магазина мы едем с главой дальше, и я спрашиваю, не возникало ли у него мысли все бросить и уехать, забрав семью.
– Зачем? – спрашивает удивленно Сергей Васильевич.
– Опасно бывает, – говорю ему.
– Это не опасно, – отвечает глава. – Все хорошо.
Есть выражение, что из некоторых людей можно гвозди делать. Вот Парика, по отзывам местных, как раз из этой категории. На место обстрелов он выезжает вместе с экстренными службами. И всегда рядом, что бы ни потребовалось.
– Губернатор Вячеслав Гладков очень хорошо знает наши потребности, нашу ситуацию, – объясняет Сергей Васильевич. – Он постоянно к нам приезжает, общается с людьми лично. И это многого стоит. Во-первых, люди видят, что они не брошены, что власть действительно беспокоится. Во-вторых, благодаря общению губернатор очень помогает и в плане РЭБов, и в плане тележек для пожаротушения, и много еще чем.
Сергей Васильевич о себе практически не говорит, хотя он подвергался атаке украинского дрона и чудом выжил. Глава рассказывает о людях, о восстановлении, о губернаторе, который, несмотря на опасность, регулярно приезжает к ним. Даже когда настаиваю и прошу рассказать о себе, отвечает:
– Стандартная работа главы сельского поселения. Условия немного нестандартные. У нас в сельском поселении повреждено было порядка 700 домовладений. Многие – не по одному разу. А у каждого дома сарай и летняя кухня. Итого на три умножай – больше 2 тысяч строений было повреждено.
Возле «ноля»
– Едем в Староселье, там совсем опасно, потому как оно на границе, и уже через 500 метров «ноль». Там работаем быстро, будет несколько минут, пока нас не заметят, – предупреждает глава.
Мы едем по улице, и глава буднично рассказывает:
– Улица Песчаная. Здесь почти все дома были повреждены. Вы обратите внимание на крыши – они везде новые, так как были перекрыты в рамках восстановления. Есть и полностью построенные дома взамен тех, что были разрушены прямым попаданием.
Мы заходим в гости к местной жительнице Галине Ивановне, спрашиваем, как живется.
– Нормально, – жизнерадостно отвечает она. – Живем! Бахает иногда. Пенсия приходит, лавка у нас есть, прямо под дом приезжает. Телевизор работает, свет есть. Если свет пропал – электрики молодцы, быстро делают.
Дом Галины Ивановны – с новенькой крышей, которую уже дважды перекрывали после обстрелов.
В Новой Таволжанке стоит мемориал защитникам села, погибшим здесь летом 2023 года. На гранитной плите надпись: «Вечная память и слава героям – защитникам земли русской», журавлиный клин и БМП. А еще – венок, цветы и окопные свечи.
– Каждый вечер местный житель Евгений выходит и зажигает окопные свечи перед памятником. И они горят всю ночь, – глухо говорит глава, обнаживший голову перед мемориалом.
Мемориал весь иссечен после вражеских атак. С сопредельной территории нацисты воюют не только с мирными, но и с памятью, атакуя раз за разом обелиск. Но местные жители вновь восстанавливают мемориал и ставят окопные свечи. И этот огонь – не только память, но и символ несгибаемости.
Крокодиловы слезы…
Редко лезу в геополитику, но тут даже я не смог остаться равнодушным – на Мюнхенской конференции зарыдал один немец по фамилии Хойсген. Сказал, что, мол, на Украине в результате конфликта мирные гибнут, а в России – нет. И слезу пустил, размазывая сопли по лицу, так расстроился потомок создателей рейха.
Причем эти слезы – крокодиловы, кристально подлые и незамутненные. Потому как именно Кристоф Хойсген до 2017 года возглавлял МИД Германии и помогал имитировать выполнение Минских договоренностей, а сам в это время вооружал Украину. Именно этот рыдающий потомок нацистов давал добро на уничтожение мирных людей в Донбассе и по всей Украине. Именно под его руководством Германия дала гарантии Януковичу, а потом нарушила эти гарантии. Но я сейчас даже не о политике, а о циничном заявлении фрица Хойсгена.
Эта плачущая крокодиловыми слезами тварь (Божья) прекрасно знает, что воспитанные ими ВСУ воюют в первую очередь с мирными. Так было на Донбассе. Так происходит сейчас в Белгороде, Курске, Брянске. Это ВСУ вели массовый обстрел Шебекино и Белгорода, лупя кассетными ракетами по жилым кварталам. Это ВСУ направляют дроны-камикадзе на гражданские квартиры, дома и машины. Это ВСУ используют мирных жителей как живой щит. Это выкормыши Евросоюза пытаются максимально убить, искалечить и запугать мирное население как у нас, так и в своей стране.
Мог ли Кристоф Хойсген об этом не знать? Не мог не знать, потому как именно европейским оружием убивают мирных под рукоплескания Евросоюза. Оттого его размазывание соплей по лицу даже не жалко – цинично! Так плачет крокодил, пожирающий жертву. Так рыдает немец, развязавший войну, поставляющий оружие нацистам и выдавливающий из себя слезы на трибуне в Мюнхене. Оттого, кстати, и охотятся нацисты за журналистами, потому что мы рассказываем, что они творят…
Конечно, это несбыточно, но я бы очень хотел, чтобы рыдающий немец вместе с женой и детьми оказался у нас, в Белгороде. Я бы лично свозил его в Новотаволжанку, Ясные Зори, Шебекино, Уразово. Подводил бы к людям, сидящим в подвале, потерявшим родных и близких из-за того, что ВСУ прицельно бьют по мирному населению, и говорил:
– Это немец Хойсген. Он саботировал мир и плакал оттого, что мирные люди в России не гибнут… А еще он один из первых в Германии требовал передачи немецких танков нацистам из ВСУ.
И посмотрел бы, как быстро немец заплачет уже по-настоящему…
Мама
Первым словом в жизни Насти было слово «мама». Она произнесла его тихо и буднично. Вот только сейчас еще пускала пузыри, агукала, болтала ручками и ножками и вдруг сказала: «Мама». Радости родителей не было предела. Они тут же стали наперебой разговаривать с дочкой, и Настя, глядя на родителей, вновь отчетливо проговорила: «Мама»…
Потом пошли другие слова. И сама Настенька пошла, а после и побежала. Вначале несмело, переваливаясь на пухленьких ножках, смешно расставляя руки. Но год от года ножки крепли, Настя становилась увереннее, родители счастливее. И в школу Настенька уже пошла уверенно, гордо вышагивая и держа за руки своих родителей.
В их селе первое сентября – всегда событие. Особенно когда твой ребенок идет в первый класс. Тут родители и с работы отпрашивались, чтобы привести ребенка в школу. Постоять на линейке. А потом идти со счастливой дочкой, держа ее маленькие ладони в своих руках.
Только толком поучиться с одноклассниками Насте не удавалось. Вначале объявили какую-то жуткую пандемию, и девочка сидела на дистанционном обучении. Правда, вечерами все равно выбиралась из дома и играла с одноклассниками. Тут, в селе, все друг друга знают, и поиграть всегда есть с кем.
Только-только убрали «дистант», и дети стали учиться, как началась специальная военная операция. И село Насти стали обстреливать. И вновь детей посадили дома, потому как снаряды летели в село. И часть снарядов ударили как раз по школе. Двенадцатилетняя Настя, рано повзрослевшая, слышала, как разговаривают родители и как папа, сжимая губы, рассказывал маме об ударах по городу. Били враги по физкультурно-оздоровительному комплексу, где занимались дети. Били по детскому магазину, по рынку, по школе. И рано повзрослевшая Настя все равно не могла понять, почему их, детей и мирных жителей, стараются убить…
Февраль был мягким, и девочка, засидевшись в доме, выскочила на улицу, чтобы позвонить папе, который был на работе. Она радостно рассказывала, как прошли сегодня уроки, и вдруг услышала свист снаряда. И почувствовала сильный удар сзади.
Первым словом в жизни Насти было слово «мама». И последним в ее жизни стало это же слово. Девочка тихо прошептала «мама» и упала на изувеченный снарядом двор. А папа, услышавший взрыв, кричал в трубку: «Дочка». Кричал, срывая голос, и чувствовал, как немеют от страшного предчувствия пальцы и холодеет что-то в районе груди…
277
На прошлой неделе в горсовете озвучили цифру: за 2024 год Белгород 277 раз подвергся обстрелам. 277 раз. За год. Причем, как вы помните, били нацисты не избирательно, но прицельно по мирным кварталам. Реактивными системами залпового огня чешского производства «Вампир», «Точками-У», ракетами западного производства. И если в январе и феврале были хоть какие-то передышки, то вот март и апрель превратились в настоящий кошмар. В ад, к которому люди не могли привыкнуть. Потому как обстрелы шли один за другим. Ракеты рвались в мирных кварталах, и гибли-гибли мирные люди.
А мы ездили по городу в состоянии прострации и фиксировали, фотографировали, снимали видео. Говорили с людьми. Укрывались под обстрелами и вновь ехали. Я думаю, что белгородские журналисты тогда за несколько месяцев увидели столько, сколько другие люди за всю жизнь не увидят…
Но мне особенно врезался в память один случай. Тогда, после очередного обстрела, погибла женщина. И на место трагедии приехал ее сын с товарищем. Его подвели, показали мать, и он ее опознал. Потом вышел за ограждение и какое-то время стоял тихо. А после достал телефон и начал звонить матери, слушая гудки и повторяя:
– Мама, возьми трубку, пожалуйста! Мама, не молчи, возьми трубку.
Это было жутко. Это было страшно в своей абсурдности. Моя коллега просто заплакала. А друг парня пытался сказать, что мать его погибла. Что это ее тело лежит на асфальте возле иссеченной осколками машины. Но тот лишь отталкивал своего друга и вновь звонил, звонил, повторяя как заклинание:
– Мама, ответь, пожалуйста! Мама, возьми трубку!!!
Помню, я подошел к медикам со скорой помощи и попросил их помочь парню. И пока объяснял ситуацию, врач смотрел на меня дикими глазами. Город обстреляли несколько раз. Было, по-моему, пятеро погибших. Раненых – еще больше. Но медик услышал, понял и оттаял глазами. Сказал, что нужно успокоительное парню…
В 2024 году Белгород обстреляли 277 раз. Я запомнил каждый день с обстрелами. Каждое мгновение. Враги били не только по городу. Враги били в наши души…
Живи, Белгород
Примерно год назад Белгород стал подвергаться массовым обстрелам. Изо дня в день. По несколько раз днём, ночью. Вначале нацисты били по расписанию, издеваясь, вселяя ужас. Потом стали менять время обстрелов. А мой город жил, несмотря ни на что. Люди поднимались и ехали на работу, прячась во время ракетных атак. Люди ходили в магазины, забегая во время очередного обстрела в подъезды, убежища… и собирали помощь фронту.
Нас хотели запугать, озлобить, уничтожить. А мы улыбались сквозь стиснутые зубы и выходили убирать город после обстрелов. Собирали волонтёрскую помощь и прятали в убежище женщин и детей. Город продолжал жить: в гари от огней пожарищ. В хрустящих под ногами осколках. Среди крови и горя, но город жил.
Даже когда, казалось, нет выхода и это навсегда, мы растягивали губы в улыбке и говорили встретившимся знакомым:
– Рад, что цел!!! Вижу, что здесь…
И мы искренне просили друг друга беречься. Спрашивали, есть ли продукты, и завозили их, если знакомые не могли выйти из дома, боясь оставить детей. И город жил.
И сейчас город живёт. С опаской всматриваясь в небо. Прислушиваясь к любым звукам. И храня в небольших кладовых запасы продуктов. А ещё мы больше, чем раньше, научились радоваться солнцу и небу. Ценить наши мгновения И жить, несмотря ни на что…
Живи, Белгород.
Росток
Земля здесь черная, жирная, в эту зиму лишь изредка была покрыта снегом. Слишком часто летели сюда вражеские снаряды и ракеты. Утробно жужжа, пикировали на мирных жителей дроны-камикадзе. Взрывались громким хлопком, дырявя заборы, крыши, окна и стены. Решетили машины, делая их похожими на гигантские терки. Бывало, после прилетов таких дронов загорались дома и яростно пылали, унося гул огня далеко в небо. А пламя гудело радостно, сильно. Вольготно ему здесь жилось, потому как никто не отваживался тушить подожженные врагом дома. Только приедет машина пожарная, как сверху пикируют на спасателей все те же самые дроны-камикадзе. Или сбрасывают опасные боеприпасы огромные восьмивинтовые коптеры, прозванные «Баба-яга». Потому, те немногие жители, что остались, смотрели на очередной пожар и молились, чтобы обнесла их доля и в этот раз. Не хотели уезжать с родной земли. И оставаться совсем невмоготу было…
Они уже по звуку определяли, что летит в их село: дрон-разведчик либо камикадзе, мина либо снаряд. А когда раздавалось гудение «Бабы Яги», замирали, прислушиваясь, не над их ли домом зависла вражеская мерзость. Не им ли на голову сбросят «морковку» или зажигательную смесь. «Морковкой» – таким родным и мирным словом здесь называли боеприпас от гранатомета. Он летел с вражеских дронов на дома, машины и взрывался. Если попадала «морковка» в капот – машина выгорала дотла, а от попадания боеприпаса оставалось на почерневшем железе круглое отверстие с расходящимися во все стороны дырочками-лучиками от осколков…
Земля, изрытая, обожженная, бывало, вздрагивала и от тяжелых артиллерийских ударов. Когда летели в село натовские стопятидесятипятимиллиметровые снаряды. Эти снаряды тяжело гудели и громко взрывались. Но вот на подлете их почти и не было слышно. Хорошо, если выходы засечешь по далекому бумканью, похожему на то, будто кнутом кожаным пастух щелкнул. А потом – томительное ожидание. Снаряды польские, подлые. Поляки их, как и мины, сумели так сделать, что нет свиста на подлете. И если не услышал выходы, то будто гром среди ясного неба – разрыв и грохот. И летят во все стороны смертоносные, горячие осколки, разя все на своем пути, будь то человек, сарай, дерево или животина. Даже залечь не успеешь, не то что спрятаться. А осколки и вправду горячие. Пробовали сразу после обстрела поднять и бросали быстро, такой прилетит – мало того, что ранит, еще и ожоги оставит…
Но подлее всего были мины, которыми усыпали село враги. Прилетали сюда «лепестки». А под мирным и красивым названием – смертоносная зеленая мерзость, которую в траве и увидеть невозможно. Наступишь на нее – взрыв, и считай, нет ноги. Так уже не один человек пострадал. И у них в селе тоже…
А еще прилетали «колокольчики». Натовская разработка: когда взрывается в небе снаряд, а землю с мирными жителями усыпают сотни похожих на цоколь боеприпасов. Удобряют землю смертью. И лежат, дожидаются любого приблизившегося. Эти «колокольчики» тоже не убивают, но калечат сильно. Кузьмич пробовал поднять – так кисти лишился и глаза.
Это сейчас народ уже не спешит к незнакомому тянуться, а в начале войны всякое бывало. И осколки домой тащили, и обломки ракет. Потом уже, когда ВСУ стали прицельно по мирным бить, необходимость тащить осколки отпала. Нацисты этого добра в каждый двор сами приносили без счета, только успевай прятаться от подарков. А не успел… Хорошо, если ранит и в больницу поедешь.
А еще чернозем, веками бережно вспахиваемый людьми, принимал на себя кровь. И падали капли крови туда, куда ранее лишь пот пахарей и других тружеников капал. Как в тот день, когда пострадал от взрыва совсем еще маленький мальчик. Вышел во двор воздухом подышать, потому как в доме сидеть совсем невыносимо, и вздрогнула земля от сильного разрыва. Прилетел подлый снаряд, раскидал горячие осколки по двору. Сбил с ног мальчишку. И тот упал на землю, обагряя ее кровью, но не заплакал. Маленький, но такой упрямый, выученный войной стискивать зубы и терпеть. Мать его громче орала, кляня врага, бьющего прицельно по мирным, а мальчишка еще и ее успокаивать успевал, зажимая и баюкая пробитую раскаленным осколком ногу. Всполошились тогда родители, глава села, самооборона местная. Мальчишку перебинтовали и в больницу. А на месте прилета, прямо во дворе, осталась еще одна страшная воронка, освободившая землю из-под снега…
Но пришла весна, и снег стал таять повсеместно. Вначале истончаясь, а потом и вовсе отступая, высвобождая для солнышка чернозем. Во дворе зацвела травка везде, кроме воронки. И казалось, уже никогда ничего не вырастет здесь, в опаленном, исковерканном. Но однажды утром, почти в центре воронки, зазеленился, прорвался к солнцу маленький зеленый росток. А мальчик в это время в больнице встал с кровати и сделал первый шаг…
Суд
Лязгнула, закрываясь, дверь, щелкнул замок, и охранник произнес буднично:
– Руки!
Славик протянул ему руки и, когда охранник снял наручники, машинально потер запястья, усаживаясь на скамеечку и оглядывая через решетку зал суда. Справа на возвышении – стол судьи, куда он выйдет в неизменной черной мантии. И вновь будет говорить, вызывать свидетелей, обращаться к защите и обвинению. И время от времени спрашивать Славика. Славик сидел и воспринимал окружающее будто сквозь пелену тумана. У него уже несколько месяцев было чувство нереальности происходящего. Будто и не его крутили прямо на улице люди в камуфляже и балаклавах. Будто не ему зачитывал следователь подозрение и обвинение.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.