Власть, народ и институты

–пренебрежение законами со стороны властей. Этот вариант есть ключевая составляющая предыдущего. Как правило, народные массы пренебрегают законами, если власти подают пример, то есть одностороннее игнорирование властями юридических норм государства возможно лишь при их опоре на силовые структуры, которые не оставляют народу иного выбора, кроме как смириться с положением вещей. Разумеется, смирение едва будет продолжаться долго, рано или поздно наступит реакция народа на беззаконие властей. Однако, как бы ни было, положение вещей, при котором власти не особенно следуют законам своей же страны, укрепляет экстрактивные институты, так как о равенстве прав и возможностей в таком обществе не может быть и речи;

–(одностороннее) пренебрежение законами народом. Этот случай может рассматриваться как недовольство народа, в том числе, действующим законодательством из-за экстрактивности институтов. Закрепление на юридическом уровне принципов и норм, которые являются благоприятной почвой для экстрактивных институтов, есть основа «силы» этих институтов при пассивно-нейтральном или положительном отношении народа к ним, но при росте недовольства народа устойчивость этих институтов вызовет сомнения. Конечно, пренебрежение народом закона может иметь место и при инклюзивных институтах, а ответ властей на это будет вытекать из идентичности самих властей (подробнее об идентичности власти далее): они могут и «закрутить гайки», сделав шаткими, слабыми существующие инклюзивные институты, а могут способствовать мирному урегулированию конфликтов, усиливая существующие инклюзивные институты;

–верховенство закона, близкое к правовому идеализму, следование закону и властями, и народом. Данный тип отношения к закону есть надежная опора частной собственности, равенства прав, а значит, и возможностей, то есть залог сильных инклюзивных институтов. Верховенство закона можно считать частью идентичности граждан США, чья страна имеет исторически сильные инклюзивные институты. Напротив, трудно говорить о верховенстве права в странах с экстрактивными институтами, так как в них власти и элита соединены в один организм, который эксплуатирует народ чаще всего в своих интересах и плодит социальные диспропорции («блат»), а при социальных диспропорциях не может быть равенства перед законом и, следовательно, его верховенства.

Итак, верховенство закона – это фундамент, как мы видим, для сильных инклюзивных институтов, в то время как пренебрежение законом со стороны властей (за редким исключением) является усилением для экстрактивных институтов (во всяком случае, до момента, когда народные массы начнут протестовать против произвола власти или против экстрактивности институтов: экономических, политических или и тех и других). Надлежит обратить внимание читателя на то, что в книге под властью и народом подразумевается большинство людей, относящихся к этим агентам. Безусловно, не весь народ рассматривает право и законодательство своей страны исключительно как благо или как зло, и не все власть имущие люди в государствах с экстрактивными институтами являются нигилистами в вопросах законодательства. Отношение может быть разным, но для формирования серьезного противовеса народа власти или власти закону необходима поддержка большинства (а в случае с властью – поддержка большинства наиболее влиятельных и авторитетных политиков). В данной теории гражданского детерминизма принципу большинства отведена, как бы тавтологически это ни звучало, большая роль, и во многих случаях слово «большинство» замалчивается, используется лишь слова «народ», «власть» и «армия», хотя и подразумевается не весь народ, не вся власть и не вся армия, а бОльшая их часть (однако принцип большинства не всегда уместен в контексте власти, так как здесь может иметь место «культ личности», один человек может решать многое самостоятельно, тем не менее, он все же нуждается в опоре из большинства членов политической и экономической элиты, поэтому лучше держать в уме принцип большинства и в таких случаях).

Следующим важным моментом, достойным внимание при выявлении причин глобального неравенства, является культура. Теория культурного детерминизма не принимается Аджемоглу и Робинсоном в книге «Почему одни страны богатые, а другие бедные. Происхождение власти, процветания и нищеты», в качестве одного из примеров авторы берут Ногалес12: культура жителей мексиканского Ногалеса схожа с культурными установками американского Ногалеса, однако экономически мексиканский город сильно отстает от американского соседа. Безусловно, роль культуры всегда играла, играет и будет играть огромную роль в жизни социума, однако ее влияние на экономику я бы свел к следующем тезисам:

1) культура (а чаще всего ее религиозная составляющая) может быть импульсом в кратко- или (реже) среднесрочной перспективе и изменить отношение религиозных людей к мирской жизни, профессиональной деятельности и т.д., как это произошло в протестантских странах, ставших таковыми благодаря Реформации. Но этот импульс сходит на нет через несколько поколений, т.е. люди не действуют в профессиональной и экономической деятельности согласно религиозным установкам, а действуют согласно опыту, реалиям мира, принятым нормам (которые могут иметь религиозное происхождение, однако они претерпевают трансформации, подстраиваются под поставленные экономические цели). Вот что пишет в завершении работы «Протестантская этика и дух капитализма» Макс Вебер: «По мере того, как аскеза начала преобразовывать мир, оказывая на него все большее воздействие, внешние мирские блага все сильнее подчиняли себе людей и завоевали наконец такую власть, которой не знала вся предшествующая история человечества. В настоящее время дух аскезы – кто знает, навсегда ли? – ушел из этой мирской оболочки. Во всяком случае, победивший капитализм не нуждается более в подобной опоре с тех пор, как он покоится на механической основе»13. Культура с ослаблением этого импульса все сильнее отрывается от экономики. Запрещенное в исламе и христианстве и частично разрешенное в иудаизме («…с иноземца взыскивай, а что будет твоё у брата твоего, прости» (Втор. 15:3)) ростовщичество сейчас практикуется представителями не только иудаизма, но и остальных мировых религий.

2) Высокий уровень экономического развития свойственен не только протестантским странам (и немногим из протестантских стран он свойственен, так как, к примеру, в Гане 60 % протестантов, но страна слабо развита в экономическом плане), а если взять в качестве примера Китай, то, согласно Хантингтону14, конфуцианство сначала считалось причиной экономической отсталости Китая, тем не менее, уже меньше чем через 200 лет конфуцианство с его трудовой этикой, дисциплиной и т.п. уже называют, напротив, одной из причин успеха Китая. Более того, религиозные и другие культурные установки могут трактоваться в разных случаях по-разному, а иногда и вовсе быть подстроены под процессы модернизации, происходящие в стране.

3) Наконец, два гражданина одной страны могут быть приверженцами одной культуры, однако быть при этом разными гражданами, разными людьми. Один законопослушен, исправно платит налоги, положительно относится к действующей власти, не хочет перемен в социально-экономической модели государства. Другой уклоняется от налогов, оппозиционен, жаждет перемен. Следовательно, можно говорить об еще одном виде идентичности, помимо культурной, этнической, национальной, профессиональной, политической, – гражданской идентичности15. Под этим видом идентичности я подразумеваю отношение человека к сложившейся в его стране системе власти с ее законами, институтами и людьми, занятыми в этой системе. В этой системе человек может идентифицировать себя как сторонника системы, который прикладывает усилия для ее укрепления и возможного развития, или же человек может себя идентифицировать как противника данной системы, как инородный элемент, подчиняющийся требованиям системы, насильно втиснутый в эту систему и зачастую пытающийся высвободиться из ее оков: эмигрировать, постараться смягчить порожденные системой тяготы для себя, возможно, даже пытаться как-то дестабилизировать систему. Соответственно, чем больше людей идентифицируют себя как сторонников системы, тем сильнее действующие в ней институты, и, наоборот, чем больше людей ощущают себя инородными элементами и идентифицируют себя как противников системы, тем более слабы, шатки институты государства. При этом и сторонники, и противники, и «неопределившиеся» (нейтрально относящиеся к системе люди) могут быть приверженцами одной культуры. В США примерно поровну распределены предпочтения граждан между партией демократов и партией республиканцев, что показали прошедшие выборы, и никакого громадного культурного различия между избирателями одной и другой партий нет. И среди сторонников демократов, и среди сторонников республиканцев большинство протестанты, американцы с едиными культурными установками. В данном случае разнится политическая идентичность граждан. Описанная в этом параграфе гражданская идентичность шире политической, хотя природа их, в целом, схожа. Различие заключается в том, что политическая идентичность охватывает идеологию или партию с идеологией (которая находится у власти или борется за нее) в то время, как гражданская идентичность отражает отношение к системе власти как к целостному механизму с ее нормами, ценностями, институтами, законами, а отношение к конкретно партии, руководящей этой системой, не то, чтобы обособленно, но есть лишь часть гражданской идентичности. Важно указать, что в систему власти я включаю конкретных политиков и других людей, занятых в этой системе, так как у людей при одной и той же системе может складываться разное отношение к ключевым фигурам, находящимся на вершине власти: либо неприязнь из-за ряда субъективных и объективных факторов, либо нейтрально-положительное отношение, либо едва ли не их обожествление, создание культа личности.

Помимо гражданской деятельности народных масс необходимо рассмотреть гражданскую и профессиональную идентичности самих властей. Сейчас к власти мы отнесем лишь высокопоставленных чиновников и, собственно, лидеров государств – политическую элиту (помним, что обычно при экстрактивных институтах экономическая элита – крупные предприниматели – сливаются воедино с политическими верхами). Во многом идентичность власти определяется уже сформированными институтами: если институты имеют высокий характер инклюзивности, то, вероятно, что власти, боящиеся своего ухода в условиях сменяемости, будут идентифицировать себя, в первую очередь, как «слуг народа»16, не имеющих широкого пространства для маневра, превышения своих полномочий, «распила» государственного бюджета и пр. Следовательно, от устойчивости инклюзивных институтов зависят профессиональные качества политиков, руководящих государством. В итоге, исторически прочные инклюзивные институты не позволяют властям действовать в своих интересах, требуют результатов и соответствующих этико-профессиональных качеств – все это укореняется в менталитете граждан, и инклюзивные институты сохраняют и приумножают свою силу. В истории известны случаи, когда население отказывалось от инклюзивных институтов в угоду экстрактивным, так как властям не хватило политической грамотности (речь об этом пойдет дальше), а новые власти смогли предложить скорые решения некоторых проблем и воплотить отчасти свои идеи в реальность (как уже говорилось выше, скорое решение проблем обеспечивало устойчивость определенных тоталитарных режимов). Переход от экстрактивных к инклюзивным институтам, конечно, также возможен, что подтверждают масса исторических примеров (любое государство с инклюзивными институтами проходило через стадию, когда в нем функционировали экстрактивные институты) и установление либеральной демократии в ряде развивающихся стран в конце XX – начале XXI вв. (в большинстве таких государств институты инклюзивны, но «слабы», так как демократические традиции обществу, где экстрактивные институты существовали на протяжении всей истории, чужды и непривычны). Идентичность властей при переходе от экстрактивных институтов к инклюзивным меняется так или иначе в разных случаях:

– если к переходу располагают реалии (политические, экономические, социальные), то политики доказывают, что живут не (или не только) «за счет политики», а «для (ради) политики» как профессии и призвания, о чем писал Вебер17. Политики показывают, что идентифицируют себя как слуг народа. Следовательно, устанавливаемые ими институты прочны, ведь народ оказывает, в свою очередь, доверие, учитывает стремление власти к реформам в сложившихся обстоятельствах (кредит доверия обычно у власти во время реформ есть, и оказан он теми классами, слоями общества, которым эти реформы «на руку», однако недовольство может быть вызвано у других социальных групп, которым изменения принесут убытки или нанесут какой-либо еще вред. Именно из-за недовольства консервативно настроенной части элиты в ряде европейских стран откладывались или прерывались аграрные и иные реформы, в том числе реформы Просвещенного абсолютизма). Тем не менее, кредит доверия может быть и исчерпан, когда попытки реформ предпринимаются слишком часто, сами реформы не приносят ожидаемых результатов или же реформы лишь обещаются властями, а до реальных действий дело не доходит;

– если переходу и смене политического режима способствует отказ власти от первоначальной идеологии, при этом факторы отказа от нее не столько объективны, сколько субъективны (давление на лидера другими влиятельными политиками, их возможное желание предотвратить какие-либо колебания в будущем путем перехода к более привлекательной идеологии с соответствующими, подходящими ей институтами), то идентичность власти, как и народа, сменится скорее революционно, нежели эволюционно, что способствует становлению слабых институтов, хотя политики, вероятно, будут идентифицировать себя как слуг народа.

Все это касается инклюзивных институтов, теперь нужно рассмотреть идентичность власти в условиях экстрактивных институтов. Власти могут иметь идентичность слуг народа и при экстрактивных институтах, если последние являются наиболее приемлемым вариантом развития государства, однако, как выяснили Аджемоглу и Робинсон и как показывает история, экстрактивные (в данном случае, экономические) институты не могут обеспечить долговременного развития экономики, и рано или поздно они будут больше обслуживать интересы властей и элиты. Когда экстрактивные институты обслуживают элиту, а эксплуатируемыми остаются народ и государственные ресурсы, идентичность власти совершенно иная, нежели идентичность слуг народа, она определяет характер действий властей и элиты, которые направлены на личное внушительное обогащение, сохранение власти и ресурсов в своих руках, в общем, на создание условий для жизни исключительно за счет политики, а не ради политики и, тем более, не ради народа. Назовем такую идентичность идентичностью «эксплуататоров». Если этих эксплуататоров поддерживает еще и силовой аппарат с армией, идентифицирующий себя как защитника режима, то экстрактивные института сильны в подобном государстве. Сильными экстрактивные институты будут и в случае, если здесь и сейчас они обеспечивают экономический рост и приемлемый уровень жизни большей части населения. Слабыми экстрактивные институты становятся обычно в трех случаях:

1) если власти и элита с идентичностью эксплуататоров теряют поддержку в виде армии и силовых структур вдобавок к снижению популярности и потере авторитета в глазах народа;

2) если даже власти идентифицируют себя как слуг народа, не стремятся к чрезмерному личному обогащению, но экстрактивные институты уже исчерпали себя и не обеспечивают экономический рост;

3) если осуществлен переход от инклюзивных к экстрактивным институтам, из-за которого происходят процессы революционной идентификации, поиска идентичности, при этом народ не уверен в правильности такого перехода.

Перед подведением итогов в вопросах идентичности в данной теории следует разобрать еще один момент, важный пункт гражданского детерминизма: реакционность, революционность общества18 – его «мобильность», выражающаяся в готовности граждан идти в больших количествах относительно других стран на митинги и протесты из-за проблем, затрагивающих различные области общественной жизни. Народные массы в разных странах могут или более, или менее чутко реагировать на действия как властей, так и неправительственных организаций, они могут не желать накопления противоречий, сохранения нерешенности какого-либо вопроса и поэтому выходить на митинги, проводить забастовки, стачки, выражая свое недовольство совершенными действиями или бездействием власти и элиты. С другой стороны, народ может опасаться нестабильности в государстве или дальнейшего ухудшения ситуации и из-за этих опасений смириться с существующим положением дел: такое общество имеет низкую мобильность. Государства, где народ имеет низкую мобильность, установленные институты (экстрактивные или инклюзивные) обыкновенно являются сильными. В государствах с высокой общественной (народной, гражданской) мобильностью существующие институты слабеют, они неустойчивы, так как непредсказуем ход будущих действий народных масс.

Наконец, можно подвести промежуточные итоги в вопросах идентичности в рамках гражданского детерминизма. На «силу» и «слабость» институтов (инклюзивных или экстрактивных), т.е. на их устойчивость в каком-либо государстве влияют:

1) не столько культурная, сколько рассмотренная гражданская идентичность трех агентов: власти, народа, армии;

2) характер формирующейся или сформированной идентичности: эволюционный или революционный;

3) «мобильность» общества;

4) отношение к праву в государстве: правовой нигилизм или правовой идеализм (включая состояния, близкие к этим понятиям);

5) уровень доверия народа к власти;

6) организация общественной жизни: индивидуализм или коллективизм (что из этих двух вариантов становится основной ценностью общества);

7) вера («степень веры») народа в пропагандируемую властями идею.

Последние шесть пунктов есть ключевые составляющие гражданской идентичности, более всего влияющие на положение дел в государстве, т.е. они вытекают из первого пункта.