Возвращение «Зари»

Редактор Татьяна Юдина

Корректор Елена Кормильцева

Дизайнер обложки Вера Филатова

© Александр Субботин, 2026

© Вера Филатова, дизайн обложки, 2026

ISBN 978-5-0069-6663-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Театр «Денудо»

В заполненный до отказа зрительный зал популярного камерного театра выплеснулась торжественная оркестровая музыка. Красный бархатный занавес разошёлся, и на сцене возник Арлекин. Однако, несмотря на аншлаг, аплодисменты не грянули. Арлекин с выбеленным лицом широко улыбнулся, манерно развёл руки в белоснежных перчатках и глубоко поклонился публике. К тому времени музыка стихла, и в мёртвой тишине послышался озорной звон колокольчиков на шутовском колпаке артиста.

– Рад вновь приветствовать вас, досточтимая публика, в своём театре! – звонко и весело заговорил Арлекин, сопровождая свою речь выразительной жестикуляцией. – Сегодня вашему вниманию будет представлена изысканная, уморительная, но в то же время поучительная комедия, в которой жадный и глупый региональный чиновник постарается украсть деньги из бюджета… Чьего бы вы думали бюджета? Сиротского дома! Несчастные дети! Подумать только, по замыслу этого негодяя, они должны были остаться без обеда! Но! – тут Арлекин сделал паузу и поднял вверх указательный палец. – Волею Провидения алчный чиновник останется в дураках и понесёт наказание, а бедные сиротки будут одарены заботой и вниманием, которых им ранее так недоставало…

– Я больше не могу! – вдруг раздался визгливый голос из зала. – Просто нет сил это терпеть! Прекратите! Немедленно прекратите эту пытку! Хватит издеваться!

Этот голос принадлежал краснолицему толстяку с крайнего кресла во втором ряду, который вскочил с места и, задыхаясь, крутил своей круглой головой по сторонам, как бы ища поддержки. Он тщетно пытался оттянуть ворот рубашки, туго стянутый галстуком, и казалось, что сейчас его хватит удар.

– Что вы за это хотите?

Пётр Николаевич Игольников мерно постучал по зелёной папке и обременил посетителя тяжёлым взглядом. Игольников, мужчина с внушительной фигурой, хищным носом и волевым подбородком, с первой минуты ощутил неприязнь к сидящему напротив юноше. Тот был нескладен, угловат и с безобразно размытыми чертами лица.

В рабочем кабинете наступила тишина. Игольников деловито поднялся, подошёл к шкафу и, открыв нижнее отделение, достал оттуда початую бутылку коньяка.

– Выпьете?

Ответа не последовало.

Тогда Игольников, прихватив бутылку и один бокал, вернулся к столу. Наливая себе выпить, он исподлобья наблюдал за гостем, и внутри него поднималась мрачная злоба.

В воздухе раскрылся запах коньяка.

Молодой человек – с большими серыми глазами, белёсыми ресницами и нелепо подстриженными рыжими волосами – сидел на стуле в зажатой позе, держа ладони между коленями, и с каждой секундой становился всё ненавистнее Игольникову. Казалось, ещё мгновение, и Пётр Николаевич не сдержится и проломит незваному посетителю череп этой самой бутылкой. Неприятность состояла в том, что убийство сейчас ничего не решит, а только осложнит дело.

– Да что вы хотите, чёрт возьми! – выпив, крикнул Игольников. – Деньги? Должность? Что вам нужно?

– Ничего из этого, – смущённо потупив взгляд, заговорил молодой человек. – Я всего лишь поборник искусства.

– Какого к чёрту искусства? – вновь сев за стол, скривился Игольников. – Может быть, вам нужна протекция в издательстве, театре? Вы музыкант?

– Я поборник искусства, – упрямо повторил молодой человек.

– Тогда зачем вы принесли мне эту папку? – Игольников небрежно указал на стол, точно там лежала какая-то гадость.

– Я бы хотел, если возможно, – заговорил молодой человек, чуть запинаясь, – чтобы вы два раза в месяц приходили в театр «Денудо».

– В какой ещё театр?

– «Денудо». Это мой театр.

– И всё?

– Да.

– Вы сумасшедший? К вам зрители, что ли, не ходят и поэтому вы таким наглым образом тащите их к себе насильно?

Молодой человек вновь не ответил. Тогда Игольников налил себе ещё бокал и выпил.

– Вы самый необычный шантажист, какого я видел за всю свою жизнь, – разведя руками, сказал он.

– Я – поборник искусства, – тихо поправил его рыжий посетитель.

– Виктор Палыч, Виктор Палыч! Успокойтесь, пожалуйста! – сосед вцепился в рукав взволнованного толстяка, пытаясь усадить того на место. – Витя, ну ты же не он, не чиновник, зачем так взволновался? Сядь, прошу тебя!

Но Виктор Палыч не унимался. На его глазах выступили слёзы, и он плаксивым голосом отвечал не то соседу, не то всему залу одновременно:

– Я устал, я больше не могу! Каждый раз одно и то же! Сколько вы все собираетесь это терпеть? Вы натуральное стадо баранов, сидите в загоне и ждёте своей очереди, пока вас не отправят на бойню! Никчёмные, жалкие, трусливые насекомые!

Игольников, сидя через ряд, со спокойным любопытством наблюдал за бунтом одинокого зрителя. Удивительный протест заинтриговал его.

– Точно вы не знаете, что скоро и до вас дойдёт очередь! – голосил Виктор Палыч, но вдруг оборвался и повернулся к артисту на сцене: – Жалобить будете?

Арлекин поднёс палец к подбородку и притворно задумался.

– Искусство лишь обнажает суть! – крикнул он треснувшим голосом. – А уж поступки, которые оно отражает, – это целиком ваша заслуга и ваша ответственность.

– Не будет такого, слышите?! – прошипел Виктор Палыч и опереточно топнул ногой. – С меня довольно!

И, раскачиваясь неваляшкой, обхватив голову руками, он бросился по проходу к дверям из зала.

– Куда это он? – усмехнулся Игольников, не обращаясь ни к кому конкретно, но так, чтобы соседи услышали.

– Заявление писать, – пробасили слева из темноты.

– На Арлекина? – ещё больше развеселился Игольников.

– На себя, – ответили ему.

Пётр Николаевич Игольников с отвращением наблюдал, как его собеседник неаппетитно хлебал суп, причмокивая мясистыми губами и оставляя жирные капли на своём отвисшем подбородке. Чтобы перебить это отвратительное зрелище, Игольников отпил кофе и осмотрел пустой, но приятный глазу зал ресторана, в котором они находились.

– Валерий Константинович, – наконец заговорил Игольников, обращаясь к поглотителю супа, – я пригласил вас на встречу вот по какому поводу… Вы же помните, где мы познакомились?

Валерий Константинович Карманов, не отрываясь от тарелки, хрипя, пробормотал:

– Да. Кажется, на форуме в Петербурге.

– Так вот, – продолжил Игольников. – А тут, представляете, я замечаю вас в театре…

Ложка с супом застыла перед ртом Карманова. Он поднял глаза и недоверчиво посмотрел на собеседника.

– Да, да! – подтвердил Игольников. – Я про тот самый театр.

Карманов, звякнув, бросил ложку в тарелку и утёр рот салфеткой.

– Да, я был там пару раз, припоминаю, – подтвердил он, косясь на Игольникова. – И что с того?

– Ничего, – пожал плечами Игольников. – Я лишь хотел сообщить, что мы с вами друзья по несчастью. Вы единственный, кого я там узнал. Поэтому, мне кажется, если мы объединим наши усилия, то сможем выйти из затруднительного положения.

Карманов скрестил на груди пухлые руки и какое-то время думал.

– Какое к чёрту затруднительное положение?! – наконец выпалил он. – Это какой-то клоун, мокрица.

– Он называет себя поборником искусства, – равнодушно поправил Игольников.

– Да хоть Папой Римским! – сердито отрезал Карманов.

– Он заставил вас посещать его театр? – резко спросил Игольников. – С чем он к вам приходил?

Карманов искривил лицо в недоброй улыбке.

– Вот, значит, как? – он сделал паузу, что-то обдумывая. – Судя по всему, ко мне он приходил ровно с тем же, с чем и к вам, коль мы оба оказались зрителями одного спектакля.

– Расскажите подробнее.

– Когда он явился со своей папочкой, – ковыряясь во рту зубочисткой, нехотя начал Карманов, – я решил, что он сумасшедший, и намеревался послать его куда подальше. Мало ли дураков ко мне лезет. Вы, наверно, так же посчитали?

– Нет, – ответил Игольников. – Как вам известно, я занимаю высокую должность, и моя обязанность относиться к подобного рода проблемам со всей серьёзностью.

– Вот оно что, – кивнул Карманов. – Ну, и я документики всё-таки изучил.

– И он предложил вам выбор: или вы ходите в его театр два раза в месяц, или компромат станет достоянием общественности?

– Что вы спрашиваете, если и так знаете? – рассердился Карманов.

– Выходит, – задумчиво поигрывая салфеткой, рассуждал Игольников, – что ко всем, кто присутствует на спектакле, он приходил со страшной папкой и запугивал их собственным грязным бельём.

– Послушайте, – откинувшись на спинку стула, отвечал Карманов, – каждый человек грешен. Кто-то в большей степени, кто-то в меньшей. Такова жизнь. Поэтому не стоит удивляться, что на многих приличных людей эта мокрица собрала достаточно материала, чтобы…

– Этот человек далеко не мокрица, – сухо возразил Игольников.

– Конечно, мокрица! Да и проблемы никакой нет! – горделиво отмахнулся Карманов, хотя в его свинячьих глазках запрыгал испуг. – Я только одно понять не могу, как это ничтожество, как этот клоун смог столько всего раскопать. На меня, на вас… На всех, кто, как вы говорите, стал заядлым театралом.

– Он актёр, – тут же пояснил Игольников. – Он потрясающий актёр.

Из зрительного зала Игольников вышел поражённый и шатающийся, словно пьяный. После полумрака свет ослепительных огней в фойе резал глаза и заставлял их слезиться.

«Невероятно», – шептал он про себя.

За полтора часа он увидел, как на сцене началась, развернулась и кончилась целая жизнь – жизнь детей из сиротского дома. Он увидел наглого и бесстыжего чиновника, тупого сладострастника, лишающего детей будущего ради наживы. В иные мгновения Игольникову казалось, что он сам участник спектакля, затянутый происходящим на сцене в драматическую глубину постановки. Его рука будто бы продолжала ощущать густые мягкие волосы мальчугана, который уткнулся в него, ища защиты от хищного произвола. А он в ответ только терпеливо гладил сиротку, в бессильной злобе мечтая наказать вора, посмевшего обидеть самое святое на земле – детей, лишённых родительской любви и опеки.

Игра ли это воспалённого воображения, гипнотическое внушение или высочайшее мастерство Арлекина, но рождённые им картины пылали поразительно яркой подлинностью и обладали до такой степени ошеломляющей объёмностью, что настоящая реальность рядом с ними выглядела блёклой и пустой.

Игольников ещё помнил запахи, шумы, касания и вибрацию фантастической реальности, созданной в крошечном театре изобретательным творцом. По его физическому и душевному существу продолжали прокатываться волны отвращения и негодования от несправедливости, которая скользким гадом опутывала и сжимала в своих смертельных объятиях невинных героев, обречённых сюжетом на страшную погибель в финале.

Это был не спектакль. Это одновременно были и сон, и мираж, и живопись, и поэзия, сплетённые виртуозным гением в единое художественное полотно невиданного искусства.

– Я хожу туда около двух месяцев, – после паузы заговорил Игольников. – И, как вы понимаете, всё это не может меня устраивать. Да, спектакли очаровательны. Признаюсь, меня самого до костей пробирает, когда Арлекин рассказывает очередную слезливую историю о том, как какой-нибудь подлец, в угоду чёрной душе, совершает своё паскудство. Но это всё лирика, а я человек дела. Поэтому мне пришлось кое-что разведать про театр и нашего общего знакомого. Вы, например, знаете, что все роли в спектаклях исполняет он один?

– Шутите? – усмехнулся Карманов. – Вот этот бесцветный червяк, который приходил ко мне и не мог связать двух слов, выступает в роли нахала Арлекина? Не поверю!

– Но это так.

– Хорошо, а другие роли как же?

– Не знаю. Вероятно, зеркала, голограммы и ещё чёрт знает что, и адская визуальная синхронизация.

– Ерунда, – твёрдо возразил Карманов. – Вы сами в это не верите. Нет таких технологий, которые позволили бы зрителю проникать в иллюзорный мир представления. Чувствовать, проживать.

«Сукин сын, – подумал Игольников. – Делает вид, что ему наплевать, но у самого в голове по теме шестерёнки крутятся». Вслух же он произнёс:

– Во всяком случае, эффект впечатляющий, верно? Теперь вы понимаете, с кем мы имеем дело и почему у меня возникла тревога? Если он может раз в две недели выдавать новый спектакль на таком уровне…

– Спектакли? – перебил Карманов. – Ну и пусть ставит себе их сколько влезет! Или вам жалко паточных слёз при выходе из зала? К чему теперь прикидываться, я вас тоже заметил! Но, в отличие от вас, постыдился подойти. Ведь это срамно. Будто поздороваться в туалете, соседи по кабинкам…

Но Игольников и глазом не повёл на грубость собеседника, а спокойно поинтересовался:

– Вы сейчас занимаете двенадцатое место в третьем ряду, если не ошибаюсь?

– Допустим.

– Ещё две недели назад там сидел некто Дмитрий Мельник. Я сам слышал и видел, как после спектакля с ним случилась истерика и его выводили из зала. А позже, в тот же день, сообщили о его самоубийстве…

– Да и пошёл он… – Карманов хотел выругаться, но Игольников его перебил:

– А до этого некто Александр Тверденко, большой человек, после спектакля отправился в полицию и написал на себя заявление, сознавшись во всех грехах. Даже в изменах. Чего, как кажется, правоохранителей никак не касается. А до этого некто Павел Розанов, тоже важная персона… Словом, ему стало плохо, его отвезли в больницу, а далее он впал беспокойство, начал видеть то, чего нет, и сейчас лечится от психического расстройства в частной клинике.

– Но я смотрел последнюю пьесу, – после паузы заговорил Карманов. – И ничего сверх особенного не ощутил. Да, душещипательно, но чтобы…

– Дело в том, – медленно проговорил Игольников, – что спектакль был не про вас…

– Достопочтимая публика! – Арлекин сделал замысловатый реверанс. – Сегодня вам предстоит увидеть самое изысканное и утончённое представление из всех, что игрались на подмостках моего скромного театра. Жизнь полна загадок и причуд, и редкий драматург осмелится с ней соперничать. Возьмём, к примеру, человека: при свете дня… – и артист изящно взмахнул правой рукой, – он уважаемый член общества, образцовый семьянин, незаменимый работник. Но едва на небе взойдёт луна, – левая рука Арлекина описала в воздухе таинственную дугу, – как тот же самый человек превращается в беса распутства. Жаль, что муж узнал об этом так поздно. Ой!.. – Арлекин испуганно приподнял брови и прикрыл пальцами рот. – Я разве не сказал, что герой нашей сегодняшней пьесы – женщина? Да, именно она! Вы уже слышите, слышите, – он поднял глаза к потолку, – как любящее сердце доброго, но простоватого мужа отбивает свои последние удары? Прислушайтесь. Мы начинаем!

Но на сей раз вместо привычного вздоха облегчения зрителей, обрадованных, что сегодня разбирают не их грех, по залу пронёсся встревоженный шёпот. Люди с нарастающим недоумением оборачивались к скрытому сумраком центральному проходу. Игольников тоже устремил взгляд в темноту. Его глаза, привыкшие к полумраку, наконец различили гибкую фигуру, медленно двигавшуюся по направлению к сцене. Шла женщина, довольно миловидная, хотя в её чертах, искажённых возрастом и отчаяньем, проступало нарочито грубое, почти мужское.

Метра за три до сцены она резко остановилась и, рыдая, запустила руку в сумочку.

– Я не позволю! – её голос сорвался. – Не позволю!.. Я признаю, но я не позволю!

Она выхватила из сумочки блеснувший металлом предмет, и ближайшие к ней зрители повыскакивали с мест, пытаясь отстраниться. Игольников напряг зрение и с изумлением увидел в её дрожащей руке пистолет. Глаза его округлились, и он посмотрел на Арлекина. Артист оставался на сцене и не собирался никуда убегать. Напротив, он в приглашающем жесте развёл перед угрозой руки и чуть склонил голову.

– Дура! – вскочив с места, закричал Игольников и через кресла, спотыкаясь и падая, бросился к женщине. – Не делай этого! – кричал он. – Ты погубишь нас всех!

В театре грянул выстрел.

Кровь отлила, и лицо Карманова стало серым. Игольников взял чашку и отпил кофе.

– Сюжет каждой новой пьесы строится на том материале, что хранится в зелёных папках, – ставя чашку на блюдце, сказал Игольников. – Для каждого приготовлена своя пьеса, в которой обличаются те поступки, которые человек совершил в реальности. И если нам, посторонним, это только щекочет нервы, то прототип главного героя узнаёт себя и начинает видеть в своей душе запредельный порок, с которым уже не может смириться. Поэтому мне бы очень не хотелось, чтобы следующий спектакль поставили по моим грехам.

– Вы рассказываете мистическую чушь, – пробормотал Карманов и глупо усмехнулся. – Как это может работать?

– Я не знаю. Великая сила искусства, – разведя руками и вздохнув, пояснил Игольников. – Теперь-то вы поняли, с кем мы имеем дело?

– Я не верю, – замотал головой Карманов, и щёки его затряслись.

– Верите или нет, но это медицинский факт, – сурово настаивал Игольников. – Этот человек, кем бы он ни был, благодаря своему актёрскому таланту достал такую информацию о всех нас…

– Послушайте, – взяв себя в руки, перебил Карманов, – тогда его следует просто…

– Нет, нет, нет! – быстро запротестовал Игольников. – Это нас всех сразу погубит. Уверен, он это предвидел! Случись с ним какая-нибудь в этом роде неприятность, к нам немедленно появится уйма вопросов. Но вот поговорить с ним стоит, если вы понимаете, о чём я. Не будем таиться и признаемся, что мы с вами из разных сфер. Однако мне известно, каким путём вы шли к своей вершине. Багажник автомобиля у вас такой же вместительный, как и раньше?

Карманов провёл языком по зубам и сразу перестроился на деловой лад.

– Вы считаете, что у нашего, как вы выразились, большого актёра нервы на пальцах связаны с языком? И если надавить на один орган, то заработает другой? Ну что же, допустим, раз вы считаете это единственно верным выходом.

– Я уверен, мы договоримся, если только он не сам чёрт, вылезший из преисподней, – процедил Игольников сквозь зубы и прибавил: – Времени у нас в обрез, и лучшего я не придумал. Очень не хочется, чтобы в следующий раз сценическим героем оказался я. Или вы…

Карманов понимающе кивнул.

– Хорошо. Мне нужно знать время и место.

– Лучше после следующего спектакля.

– Я всё подготовлю.

Игольников быстро посмотрел на Арлекина, ещё надеясь, что мстительница промазала, но чуда не произошло.

– Дура, ты всех нас погубила, – совершенно бессмысленно и сокрушённо повторил Игольников.

Арлекин ещё какое-то время постоял на сцене в своей пригласительной позе, затем распрямился, несколько удивлённо посмотрел на свою грудь и рухнул вниз как подкошенный. Яркий свет софитов, слепя, бил в его устремлённые в потолок глаза, но он их не закрывал. Он ждал. И вот сперва робкие, затем громче и громче и под конец оглушительные аплодисменты заполнили собой зрительный зал. Это были первые и последние аплодисменты, прозвучавшие в театре «Денудо», первые и последние, что слышал Арлекин. Тогда он ещё раз улыбнулся и закрыл глаза, уже навсегда.

Две главные профессии

Кабина лифта, отделанная изнутри блестящими нержавеющими панелями и зеркалами, замерла между двадцатым и двадцать первым этажом. Приятный голос диспетчера сообщил, что помощь уже в пути, и настойчиво попросил сохранять спокойствие. Но, вопреки уговорам, тревога нарастала. Угрюмый и коренастый, точно пень, Жалин, с плоским лицом и тупым лбом, засопел и спросил секретаря:

– Мы не опаздываем?

– Ещё полчаса, – ответил секретарь, высокий мужчина с блёклой равнодушной физиономией.

– Скорость лифта 7 м/с, – вдруг позади раздался мягкий голос. – Или что-то около 25 км/ч. Чудо инженерной мысли. Если бы такую технологию показали людям в Средние века, то конструктора обязательно сожгли бы за колдовство.

И Жалин, и секретарь скосили взгляды назад. Им улыбнулся молодой человек славной наружности, с чуть вздёрнутым носом и короткими мелированными волосами. Очевидно, он только что побывал в кинотеатре на нижнем этаже, потому что ел попкорн из ведёрка. Ни Жалин, ни секретарь ему не ответили и отвернулись. А незнакомец продолжил:

– Сжигать инженеров, на мой взгляд, неблагодарное дело. Благодаря им существует этот мир.

– Я больше не занимаюсь стартапами! – не оборачиваясь, резко произнёс Жалин, решив, что молодой человек хочет воспользоваться обстановкой и продать ему идею.

– Почему? – невинно спросил незнакомец.

Этот наглый вопрос заставил Жалина обернуться и внимательнее рассмотреть назойливого субъекта. Тот улыбался ровными белыми зубами, будто после долгой разлуки встретил любимого человека.

– Вам же сказали, – высокомерно заступился за начальника секретарь, – нашу корпорацию не интересуют стартапы.

Незнакомец пожал плечами и выдал:

– Это оттого, что Никита Семёнович ничего не смыслит в инженерном деле и растрачивает свою жизнь на воровство, захват чужого и прочие грязные делишки? Постойте! А может, оттого, что он нечестно заполучил процветающую компанию? А теперь довёл её и рабочих до ручки, задумав распилить и уничтожить производство?

Жалин вытаращил глаза. Он был неглуп и быстро сообразил, что сломавшийся лифт, замкнутая кабина, брошенные в лицо обвинения и неуместные разговоры про искусство инженеров не случайны. Липкий страх пополз по его спине.

– Кто вы такой? – он всей массой развернулся к незнакомцу. – Это вы сломали лифт?

– Я? – удивился тот и беспечно захрустел попкорном. – Нет. Я, как и вы, ничего не понимаю в технике. Я – драматург.

И, поманив к себе Жалина с секретарём, прошептал:

– Я хотел бы стать инженером, но место занято.

– Кем? – невольно выдохнул секретарь.

– Богом, – просто ответил драматург и зачем-то подмигнул. – Вы разве не думали… Ах да, деловым людям некогда думать о том, что для создания удивительного мира, их окружающего, надо быть по меньшей мере инженером. Взгляните хотя бы на человека, ведь это чудо инженерной мысли – сколько приводов, клапанов, механизмов… Куда мне? Поэтому я выбрал вторую главную профессию.

– Развлекатель людей? – ехидно спросил секретарь.

– Можно и так сказать.

– Господин драматург, давайте молча подождём, когда лифт заработает, – успокоился Жалин и вновь отвернулся.

– Одно меня печалит, – продолжал неугомонный драматург, – что публике неинтересно, когда у персонажей всё хорошо. Ей подавай, когда у персонажей всё плохо. И чем лучше в начале, тем хуже должно быть в конце. Вот, кажется, богатый человек, жена, любовница, дети в вузах… Едет в лифте на встречу, чтобы присоединить ещё миллиард. Скукота. Но если лифт ломается и падает в шахту…

– Ты мне угрожаешь? – сорвался Жалин и встряхнул драматурга так, что попкорн из ведёрка рассыпался по полу.

Но тут свет в кабине мигнул, и лифт плавно поехал вверх. Жалин ослабил хватку. Всё встало на свои места. В один миг слетел морок нелепого разговора, а страх показался глупым и постыдным. Вернулось привычное состояние.

– Мой этаж, – когда двери открылись, сообщил драматург.

Протиснувшись к выходу, он обернулся.

– За тысячи лет в ремесле я понял: главное в драме – неожиданный финал, – и в закрывающиеся двери добавил: – И право выбора для героев!

Створки сошлись, и тут уже кабина лифта рухнула в шахту.

Чертобои

Осенью 17… года мне было приказано отправиться в Роттердам по торговому делу. В голову купца Широкина, у которого я в то время имел честь служить, пришла смелая фантазия наладить поставки своих товаров в Европу. С этой целью он и задумал послать меня по морю с партией образцов полотна собственного производства, которое, кстати сказать, сделало потом ему славное имя, чтобы я, как человек молодой и образованный, представил их изнеженным и искушённым европейским покупателям.

Признаюсь, я воспринял это поручение без особой радости. Тогдашнему мне, двадцатиоднолетнему юноше, полному сил и страстей, пришлась не по сердцу участь проболтаться с дюжину дней в открытом море на тесном корабле в сообществе грубых матросов. В ту пору меня более привлекала беззаботная петербургская жизнь с весёлыми кутежами в компании друзей и танцы на балах в обществе утончённых молодых барышень. Даже случай попутешествовать и непосредственно прикоснуться к культуре и быту заграницы, в отличие от прочих моих сверстников, не вызывал во мне ни малейшего возбуждения.