Пётр Олегович

– Здравствуйте, меня зовут Пётр Олегович Мочёнов, – на протяжении вот уже нескольких десятилетий наш герой ежедневно пишет эту фразу в своём толстом пожелтевшем дневнике.

Не любил Пётр Олегович своё так называемое «ФИО», не подходило ему оно от слова совсем. Не верите? Ну тогда смотрите. Мочёнов знал, что «Пётр» переводится с древнегреческого языка как скала или камень. И какой же Пётр Олегович камень?! Скорее, простоватый Петя, Петруша или Петька, но уж точно не Пётр. Не соответствовало это имя застенчивому, скромному и вечно нерешительному Мочёнову. Кстати, насчёт Мочёнова.

Фамилия эта ни капли не смущала Петра Олеговича, чего нельзя было сказать об окружающих. Нет, не думайте, что другие люди стеснялись фамилии Мочёнова – наоборот: они усердно предоставляли эту «привилегию» ему самому. На протяжении всей жизни Петра Олеговича окружающие уязвляли и оскорбляли его человеческое достоинство второсортными шутками и острыми словечками, связанными с его неказистой фамилией. Началось всё, как полагается, с самого рождения. У детей прекрасная фантазия, поэтому в школе эта проблема была остра, как никогда. Не счесть, сколько раз смущался и претерпевал страдания Пётр Олегович от своих менее толерантных сверстников, с невероятным энтузиазмом образующих от фамилии Мочёнов множество не слишком приятных прозвищ. Да и взрослые коллеги в институте подчас не могли сдержать тупую улыбку, в первый раз слыша фамилию Петра Олеговича. Окончательно Мочёнов разочаровался, когда его жена, Дурова Людмила Юрьевна, отказалась брать его фамилию, оставив свою собственную. Дети тоже не отличились от матери, при рождении взяв её фамилию. Очень уж настаивала на этом Людмила Юрьевна, приводя в аргументы многочисленные истории мужа из детского сада и школы, которые он необдуманно поведал своей жене ещё в самом начале их отношений. Между Мочёновым и Дуровым Пётр Олегович всегда выбирал Дурова, так как обидных прозвищ от этой фамилии чисто лексически было образовать труднее. По крайней мере, Пётр Олегович именно так объяснял себе причину, по которой его жена из двух одинаково странных и необычных фамилий выбрала свою. Хотя Петру Олеговичу в глубине своей души было всё равно. Что Дуров, что Мочёнов – сути это не меняет, если имя неподходящее.

Что же насчёт отчества? Тут Пётр Олегович был довольно терпим. Ассоциация в данном вопросе была связана исключительно с его отцом, что, на самом деле, было довольно логично, ведь в слове «отчество» присутствует корень -отч-, который произошёл от старого слова «отче» – отец. Но даже не в этом было дело для Петра Олеговича, хоть он и любил находить везде закономерности и правила. Всё было намного проще. Отец его был слишком спокойным, бездейственным и в какой-то степени даже глупым, хотя юный Пётр Олегович часто ошибочно приписывал излишнюю простоту своего отца не менее излишней мудрости. По факту же его отец был недалёким человеком. Плохих воспоминаний о своём отце у Петра Олеговича не было, равно как и хороших, лишь некий серый образ в голове. Поэтому отчество Олегович было вполне себе приемлемым, хоть и не носило для Мочёнова какой-либо окраски или отличительной черты.

Так воспринимал себя Пётр Олегович Мочёнов, каждый раз записывая свои инициалы в дневнике. На самом деле же деле, Пётр Олегович не был просто набором каких-то неуникальных и безликих слов. Мочёнов был настоящей личностью.

Пётр Олегович был уже человеком пожилым, медленно, но верно приближавшимся к отметке в восемьдесят лет. Правда, свой грандиозный юбилей праздновать ему было не с кем. Единственными его спутниками были многочисленные морщины на лице, частая головная боль и целый букет различных старческих и не очень заболеваний, который, судя по своим невиданным масштабам, наверняка стоил целое состояние.

Окружение Петра Олеговича также нельзя было назвать приятным. Каждый день в своей комнате он находился в неизменной компании некогда мягкой кровати, с годами превратившейся в неудобное, особенно для старика, твёрдое ложе; массивного письменного стола из дуба, держащего на своей крепкой основе десяток различных покосившихся отсеков и ящиков, забитых исписанными бумагами, инструментами и предметами, разложенными по давно забытому порядку, ныне превратившемуся в красивый и по-своему гениальный хаос; разнообразных шкафов, на полках которых стояло огромное количество книг, преимущественно научного содержания, приборы для расчётов и вычислений, дипломы, фоторамки, глобусы, телескоп, некогда наполненный обитателями аквариум и ещё много чего полезного в быту и на научном поприще. Но не стоит забывать и про обратную сторону медали. Из-за такого обилия предметов всё вокруг покрывал толстый слой раздражающей пыли, бороться с которой Пётр Олегович прекратил очень давно, так как слишком уж много вещей, большая часть из которых всё равно стояла без дела, приходилось приводить в порядок во время уборки. Мешало ещё и то, что при малейших усилиях протереть полки в воздух взлетали будто резко ожившие серые тучи пыли, назойливо лезущие в глаза, рот, нос и прочие не предназначенные для неё места, что быстро охлаждало запал пожилого уборщика. Но зачем жалеть о таких пустяках, если другого жилья у Мочёнова всё равно не было.

Такова была спальная комната и по совместительству кабинет Петра Олеговича, в котором он проводил большую часть своей старческой жизни. Но не стоит думать, что этим Пётр Олегович и ограничился. Для его учёного ума не хватило было столь узкого пространства. Пётр Олегович вот уже несколько десятилетий жил в большом старом доме. Ещё лет так в пятьдесят Мочёнов и представить себе не мог, что он уедет в какой-то отдельно стоящий заброшенный дом и проведёт в нём свою долгую и одинокую старость. Но пути Петра Олеговича неисповедимы.

История этого дома интересна. Некогда давно, ещё до всех Перемен (как их уважительно и задумчиво называл Пётр Олегович, мысленно курсивом выделяя это слово), его прапрапрадед задёшево купил этот уже тогда старый дом. На постоянной основе жить здесь никто не собирался, так как дом располагался слишком далеко от города, одиноко охраняя огромные степные просторы, заросшие холмы и мелкие леса, простирающиеся на десятки километров во все стороны и уходящие далеко за горизонт. Правда место для него действительно было выбрано подходящее: совсем рядом с домом протекала обмелевшая речка, от степного ветра защищала небольшая лесная посадка, под рукой были десятки гектаров плодородной земли, даже имелся хорошенький колодец. Именно поэтому все предки Петра Олеговича так любили в свободное время уединяться в этом благодатном месте, отдыхая наедине с успокаивающей матерью-природой от мирской суеты и выматывающей жизни в бездушном городе. Но так поступали не все. Дед Петра Олеговича полностью забросил этот дом, так как сельская жизнь ему была попросту неинтересна. Да и кто согласится переселиться из уютных условий урбанизированного города в дом, который за такое количество времени без должного ухода превратился в некомфортную для проживания рухлядь посреди поля? Так этот дом постепенно и приходил в упадок.

Узнал о нём Пётр Олегович только тогда, когда его отец скончался на старости лет. В завещании покойника Мочёнов прочёл упоминание этого всеми забытого дома и сначала даже не обратил на него внимание. Лишь через какое-то время, когда в жизни Петра Олеговича случился знаменательный перелом, о котором он никогда не любил вспоминать, Мочёнов переселился в этот дом. Почему он жил тут один? Причина была одна. Перемены. Именно они стали катализатором, из-за которого после целой череды семейных неурядиц Пётр Олегович отправился в имение предков не в гордом, а в вынужденном одиночестве, оставив всю прошлую жизнь позади. Мочёнов сделал в доме лишь самый необходимый ремонт, стараясь оставить здание в первоначальном виде, а также взял все необходимые вещи для своей научной деятельности, которая и составляла его жизнь последние десятилетия.

Любознательность – сестра таланта. Так любил повторять себе Пётр Олегович, даже не пытаясь найти мать с отцом или выявить какие-либо другие семейные узы, связывающие эти абсолютно разные понятия. Любознательность была присуща Петру Олеговичу с детства. Это качество личности, принадлежащее всем и каждому от рождения, в Петре Олеговиче сохранилось до глубокой старости. Неважно, в каком возрасте: Мочёнов всегда пытался узнать что-то новое, познать этот мир и понять, как он устроен. Но Петру Олеговичу не особо нравилось воспринимать всё на веру, впитывать уже добытые кем-то сведенья, ему хотелось перепроверять, пробовать что-то новое, открывать и изучать, а не зубрить сухие факты из учебников. Но жизнь была неуклонна и стояла на своём: для того, чтобы совершать собственные открытия, сначала надо было познать чужие. Поэтому жизнь заставила Мочёнова ненадолго потушить свой первооткрывательский талант, чтобы позже Пётр Олегович в полной степени смог разжечь пламя своего любопытства, осветив им целый мир. Всё детство, отрочество и юность Пётр Олегович провёл в учёбе, отлично окончив школу и поступив в самый престижный университет, который он закончил не менее блестяще, чем школу. Пётр Олегович стал настоящим учёным. Теперь он мог делать то, к чему он столь долго стремился все эти годы: Пётр Олегович мог свободно изучать этот мир. Мочёнов провёл тысячи экспериментов, сделал множество открытий и сильно продвинул науку вперёд. Пётр Олегович стал уважаемым во всём мире учёным, но скромный Мочёнов тяготился своей славой, стараясь как можно реже пользоваться дарами заслуженной популярности. Однако Пётр Олегович был насказано рад. Он исполнил свою мечту, он смог помочь людям, у него получилось стать первооткрывателем, он оставил свой значительный след в истории, но потом…

Пётр Олегович намеренно старался не вспоминать этот период. Сейчас, сидя за письменным столом с дневником в руке и вот уже около получаса размышляя над историей своей жизни, Пётр Олегович снова осознал, что он погрузился в ненужные болезненные воспоминания. Вообще в последние годы такое поведение всё больше и больше становилось присуще Мочёнову. Чем дольше он находился один, чем сильнее он старел, тем глубже он погружался в самого себя и своё прошлое. Это пугало Петра Олеговича, ведь если он окончательно впадёт в забытие, то он больше не будет тем самым Петром Олеговичем, а станет простым стариком, не приносящим пользу никому вокруг, включая себя самого. Для этого на протяжении всех десятилетий, проведённых в одиночестве в этом доме, Мочёнов старался сохранить свою главную черту, тот мотор, который на протяжении восьми десятилетий двигал его навстречу новым открытиям: любознательный запал. И это у него получалось. Так Пётр Олегович выработал целый график, чтобы поддерживать свой организм в строгости и проводить каждый свой день с пользой для себя и науки, что для Мочёнова было, по сути, одним и тем же.

День, как ни противоречиво это звучало бы, начинался с утра. Вставал Пётр Олегович по привычке рано, примерно в шесть часов. Первые десять минут после пробуждения Мочёнов обычно проводил в полусонных размышлениях. Сотни до конца не сформировавшихся мыслей и идей быстро рождались и умирали в недрах разума Петра Олеговича, каким-то образом помогая его неординарному уму запуститься. После этого Мочёнов протирал своё лицо руками, неуклюже тянулся худой рукой до своих круглых очков, лежащих на захламлённой тумбочке, и медленно, кряхтя и пофыркивая, привставал с кровати.

Очень любил Пётр Олегович в таком положении, сидя на краю постели, смотреть в окно, которое отличалось от всех остальных в этом доме. Но не стоит полагать, что такая исключительность была обусловлена каким-то особенным видом стекла или другими оптическими инновациями. Всё было намного проще: это окно было единственным чистым в доме. Каждую неделю Пётр Олегович старательно протирал это окно, чтобы больше света попадало в его комнату и, в частности, на рабочий стол, дабы экономить горючее в лампах. Дом не особо был богат на окна, да и в других комнатах не требовалось столько света, как в кабинете Петра Олеговича.

Также это окно имело самый красивый вид из всех возможных. Находясь на втором этаже, оно позволяло с высоты увидеть два последних оставшихся рядом с домом дерева: старый клён и пышную плакучую иву, расположившуюся возле речки. Эти два дерева столь сильно нравились Петру Олеговичу, что он использовал любой повод, чтобы хоть разок взглянуть на эти прекрасные творения природы. Клён Мочёнову полюбился очень давно. Ещё в детстве Пётр Олегович наслаждался и восхищался несколькими массивными клёнами, растущими у него во дворе. Их широкие и густые кроны переплетались в единую сеть, являвшуюся своеобразным миром со своими уникальными обитателями, которые подчинялись неким незримым законам. «Эх, детство…» Ива же ассоциировалась у Петра Олеговича с матерью. Она часто говорила, что поскольку она родилась в апреле, во время которого начинается опыление ивы, то это дерево символизирует её. Мочёнов скептически относился к таким ассоциациями, однако биологические циклы ивы действительно совпадали с рождением матери, поэтому Пётр Олегович после таких сравнений всегда деликатно молчал. Но сути это не меняло. Петру Олеговичу до безумия нравился этот вид из окна. Там, за стеклом, был кусочек того старого, прекрасного мира, который так любил Пётр Олегович. Того мира до Перемен…

Тяжело вздыхая после таких неутешительных мыслей, Пётр Олегович окончательно вставал, делал небольшую разминку по заветам докторов и совершал все необходимые для окончательного пробуждения организма вещи. После этого Пётр Олегович был готов к новому дню, который он всегда старался встретить бодрым и позитивным несмотря ни на что. Размеренным шагом, всё больше замедляющимся из года в год, Пётр Олегович выходил из кабинета и попадал в гостиную. Там его ждал самый приятный утренний ритуал – чтение. Мочёнов радостно садился в мягкое, местами порванное кресло, выпивал специально заготовленный со вчерашнего вечера стакан воды и брался за книгу. Гостиная была по совместительству огромной библиотекой Петра Олеговича, которую начал собирать ещё тот самый прапрапрадед, купивший этот дом. Большинство книг имело научное содержание, что сильно нравилось Петру Олеговичу. Разнообразные художественные произведения и романы казались ему простыми выдумками, которые читают те люди, в жизни которых не хватает собственных чувств и эмоций. «В чём смысл читать книгу про чью-то жизнь, если ты сам можешь эту жизнь прожить?» – эта мысль всегда возникала в голове Петра Олеговича при виде различных старых книг про фантастические путешествия, трагическую любовь или выдуманные юмористические истории. Но даже несмотря на содержание рукописей Петру Олеговичу чисто эстетически нравился вид огромной библиотеки с почерневшими продолговатыми и немного закруглёнными окнами и колоссальными древними шкафами, хранившими в себе тысячи произведений, явившихся результатом деятельности человеческого разума на протяжении всей истории рода людского. Пётр Олегович гордился, что он обладает этим сокровенным и огромным источником знаний и опыта, накопленного сотнями поколений. Главным же атрибутом утренней гостиной был специфичный свет. Падая под определённым углом и проходя через большие окна залы, свет приобретал немного желтоватый оттенок и красиво освещал летавшие повсюду пылинки, делая вид библиотеки ещё более уютным и красивым для старческого глаза Петра Олеговича. Тени же, созданные световыми лучами, окончательно дополняли картину, превращая обычное неубранное помещение в эстетически прекрасный объект, будто бы сошедший со страниц старых приключенческих романов, которые так не любил Пётр Олегович.

В очередной раз насладившись красотой своей библиотеки, Пётр Олегович брал в руки книгу и начинал читать при немного затемнённом грязными окнами утреннем свете. Главным спутником такого вида познания был карандаш, которым Мочёнов часто подчёркивал предложения или выделял целые абзацы и фрагменты текста, которые в будущем могли ему пригодиться. Так Мочёнов проводил за чтением около двух часов, отходя от немного мрачноватого и всегда странного утреннего состояния, погружаясь в успокаивающие его разум, по-особенному пахнущие страницы. Всё это продолжалось до того момента, пока громко не пробивали механические часы, эхом разнося по всем комнатам весть о начале нового часа. Задумчиво выслушав извечно повторяющуюся мелодию, Пётр Олегович удовлетворённо откладывал книгу на столик, неспешно вставал и спускался на первый этаж. Наступало время завтрака.

Еду Пётр Олегович давно готовил себе сам. Пускай плохо и неумело, но другого выбора особо не было. Газ в этот дом никогда не проводился, как и электричество, поэтому приготовление пищи происходило только при помощи дров, спичек и разведённого ими огня. Благо в доме была старая печь с функционирующим дымоходом, поэтому данный вопрос Пётр Олегович решал спокойно. Рацион же Мочёнова давно был скуден и состоял в основном из овощей, фруктов и ягод, выращиваемых самим Петром Олеговичем. Да, у него была другая еда в запасе, но он предпочитал экономить драгоценное мясо, рыбу и прочие труднодоступные продукты, открывая их только по праздникам или при очень сильном желании. Кстати, на счёт выращивания.

Ботаника – любимая наука Петра Олеговича, можно сказать, его жизнь. Главная заслуга Мочёнов как раз и состояла в создании нового селекционного отбора путём генетического модифицирования растений. Но за сложными терминами скрывалась простая практическая то ли изюминка, то ли финик: с помощью науки можно было повысить урожайность и выносливость любого растения. Пётр Олегович при переезде в этот старый дом прихватил с собой множество своих биологических творений, над которыми он проводил опыты все эти десятилетия. Благодаря своим изысканиям Мочёнов на протяжении всего времени пребывания в этом особняке смог обеспечить себя необходимой едой, получаемой с маленького огородика, расположившегося неподалёку от дома. Но хоть растения и были неприхотливыми, однако за ними всё равно требовался уход, на который Петру Олеговичу нужно было тратить своё время и силы несмотря на то, что и первое, и второе быстрыми темпами покидало стареющего учёного.

Заботы Петра Олеговича не заканчивалась приготовлением еды. Довольно много времени в день приходилось тратить на выполнения различных бытовых обязанностей: это и мойка посуды, и набирание воды из постепенно мелеющего колодца, и какая-никакая уборка по дому, и стирка с глажкой своей старой профессорской одежды, а именно коричневых брюк, чёрных туфлей, горчичной рубашки и вязаной жилетки с повторяющимся рисунком соединяющихся вертикальных ромбов. Даже протирание своих круглых очков отнимало немного, но всё-таки времени у Петра Олеговича. А ведь таких дел за день было у Мочёнова сотни, если не тысячи. Однако, довольно умело и ловко организуя свою жизнь, приученный к работе по графику Пётр Петрович всегда до обеда успевал поделать основные дела по дому, чтобы после непродолжительного дневного сна и чтения приступить к главнейшей части своей жизни, к научной деятельности.

Работал Пётр Олегович на третьем этаже, который занимал огромное пространство под обширной крышей дома. При переезде Мочёнов застал верхний этаж полностью заставленным разнообразными коробками, старыми ненужными вещами, бытовым мусором и прочим бесполезным для Петра Олеговича хламом. Именно над третьим этажом Мочёнов работал больше всего, сразу разглядев в нём потенциал научной лаборатории. Места на этом этаже было предостаточно, помещение было вполне освещённым, да и изолировано оно было лучше всего от оставшейся части дома. Именно поэтому Пётр Олегович разместил тут свою лабораторию, которая больше походила на полноценный исследовательский центр.

Охраняла вход на третий этаж дверь, на которой висел единственный в доме замок. Зайдя внутрь, абстрактный гость сразу же впадал в благоговейный ступор перед столь величественным и прекрасным оплотом науки в этом на первый взгляд неказистом доме. По крайней мере именно так Пётр Олегович представлял себя реакцию абстрактного гостя. Примерно одну треть всей комнаты занимала огромная химическая лаборатория, состоящая из большого количества колб, ёмкостей, стаканов, пробирок и трубок различного размера, плотности, толщины, объёма и десятка других важных только Петру Олеговичу характеристик. Основная химическая установка стояла на нескольких соединённых друг с другом столов ближе к краю помещения, вокруг которой под косым потолком у стен были разбросаны другие рабочие места с химическим оборудованием и упорядоченными ящиками со всеми необходимыми реактивами, жидкостями, минералами и солями.

В другой, правой части длинной комнаты располагалась ботаническая лаборатория Петра Олеговича. В ней на огромных стеллажах стояли сотни растений и грибов, террариумы с некоторыми примитивными животными и даже десятки сосудов и капсул с бактериями и вирусами всех возможных видов. Всё находилось в лаборатории у Мочёнова в строгом порядке и по возможности в чистоте. Да так, что примерно половина всех ресурсов в доме уходила именно для нужд этого помещения.

В центре располагалась физическая лаборатория и главный узел всех трёх частей этого этажа. Тут стояло множество электрических, магнитных, световых, инфракрасных и прочих установок для проведения всевозможных опытов и манипуляций во благо науки. Правда большинство из этих аппаратов давно перестали работать, так как батареи, необходимые для их функционирования, сели, а другого источника энергии в забытом всеми доме не было. Однако Пётр Олегович оставил неработающие установки на своих местах и не ради какой-то практической цели, а так, для эстетической красоты и создания «научной» атмосферы. На столах и в ящиках также находились сотни физических приборов, материалов и рукописей на все случаи жизни. В центре же этажа стояло ровно три доски, три стола и три стула – по одному на каждую лабораторию. Но в центре Пётр Олегович ловко и профессионально соединял воедино все полученные знания, кооперировал, совмещал и перекомбинировал всю информацию для решения какой-либо научной задачи.

На третьем этаже от того дряхлого и вечно уставшего Петра Олеговича не оставалось ни следа. Теперь это был не восьмидесятилетний старик, а заслуженный профессор, наиопытнейший учёный, отличный генетик, профессиональный химик и просто неординарная и до умопомрачения любопытная личность. Таков был Пётр Олегович, когда он по-настоящему жил, когда он занимался наукой. Бодро перебегая с места на место, внимательно анализируя полученные результаты, быстро и ловко записывая итоги своих опытов и подводя результат своей работы, Мочёнов будто вновь становился тем молодым и энергичным парнем, в свои неполные тридцать лет хотевшим открыть и познать всё, что только можно, желавшим наукой покорить этот мир. Работая на сокровенном третьем этаже, Пётр Олегович терял всякое ориентирование во времени, с головой погружался во всё больше и больше увлекавшую его работу, тараторил и бубнил что-то себе под нос, производя очередные вычисления или поэтапно выполняя различные опыты. Так Мочёнов занимался наукой до самой ночи, лишь после третьего звонка заведённого будильника неохотно прекращая свою работу. Никогда Петру Олеговичу не хотелось заканчивать, однако питать иллюзии о своей сохранившейся «молодой энергичности» уже не стоило. Восемьдесят лет – это не шутки, скорее недосказанный анекдот, пока так и не дошедший до своей кульминации, но уже успевший отрастить приличную бороду.

После очередного смирения над своей физической слабостью Пётр Олегович тщательно наводил порядок в лаборатории, придавая этому действию наиважнейшее значение. Беспорядок некритичен везде, кроме науки, потому что наука – это и есть порядок. Утешая себя такими мыслями, Мочёнов складывал последние исписанные бумаги в стол, промывал использованное химическое оборудование и, прежде чем закрыть дверь на тяжёлый замок, с нежной улыбкой оглядывал всё помещение, составлявшее главную радость в жизни Петра Олеговича. С некой тоской спускаясь с третьего этажа по скрипучей лестнице и держась за поручни, на которых давно облупился слой краски и защитное покрытие, Пётр Олегович умственно приготовлял себя к концу дня. Немного перекусив на кухне, Мочёнов набирал стакан воды и снова, в последний раз за день, поднимался по лестнице на второй этаж. Там Пётр Олегович ставил стакан на столик в гостиной с надеждой, что завтрашним утром он снова сядет в удобное кресло для чтения. После этого Мочёнов заходил в свою комнату.

Кабинет. Пётр Олегович медленно закрывал входную дверь, подходил к письменному столу и, немного улыбнувшись, смотрел на вечерний вид за окном. Клён и ива приобретали какой-то сказочный вид: зелёные листья, освещённые красными предзакатными лучами заходящего солнца, превращались в пёструю картину, умело написанную то ли маслом, то ли акварелью с применением различных оттенков коричневого, жёлтого и багровых цветов; разросшиеся ветви немного колыхались от свежего вечернего ветерка; тени от лучей света, падающих под небольшим углом, придавали невиданную объёмность каждой мелкой детали и незначительной части того прекрасного вида природы за окном. Насладившись необыкновенной красотой, Пётр Олегович вдруг осознавал то, насколько сильно он устал. Эта перемена происходила именно в этот миг, изо дня в день, но каждый раз она была для Петра Олеговича неожиданной и пугающей. Всё его изнеможённое старческое тело неуклюже двигалось к стулу в надежде поскорее достичь заветное место отдыха. Пара шагов, и Пётр Олегович наконец-то садится. Вся усталость, накопленная за день, волной накрывала Мочёнов: каждая часть тела ныла, мышцы стонали, суставы скрипели, голова болела. Просидев в таком состоянии несколько минут, Пётр Олегович постепенно отходил от усталости, понимая, что его день ещё не закончен. Мочёнов брал себя в руки, придвигал свой стул вместе с собой до стола, доставал из ящика карандаш и открывал свой дневник.