- -
- 100%
- +
Он, как удав, гипнотизировал меня. Не покупал, но ждал, когда я сам куплюсь на его болтовню. Я все смотрел, завороженный, слов не находил сказать ему, что он помешанный, и сил не находил, чтобы подняться и уйти.
– Подумай, – продолжал мой странный, страшный собеседник, – ну откуда у тебя, вчерашнего детдомовца, вдруг нашлись деньги на квартиру? Да еще в самом центре города? Когда твой потолок – это угол в общежитии, – захихикал он над собственным каламбуром. А мне вмиг стало не до смеха.
Еще на первом курсе института я нашел работу – муторную и тяжелую, но высокооплачиваемую. Вкалывал без отпусков, заживо схоронил себя в долговой яме, потеряв несколько лет жизни и личную жизнь – целиком. Поэтому теперь, ютясь на собственных квадратных метрах, но все так же в четырех стенах, я знал, какая чаша весов тяжелее – приобретения или потери. Я мог ответить на его вопрос о деньгах. Но отчего-то медлил отвечать. Как не хотел и спрашивать, откуда собеседнику известно обо мне столь многое.
– Черт побери! – воскликнул я. – Хотя бы назовите имя. Кто он, этот ваш должник?
– Я же сказал: он скоро выйдет с тобой на связь. А ты, как только встретишься с ним, свяжешься со мной. Всего и дел-то.
Говоря так, он достал из нагрудного кармана визитку и сунул ее мне. На прямоугольнике бумаги значился только номер телефона, никаких имен.
– Не беспокойся, парень, друг твой никуда не денется, ты ему нужен, очень нужен. Ты – его последняя надежда. Хотя, видит Бог, такого ненадежного, как ты, оплота для надежд свет не видывал. Смотри не потеряй, – кивнул он на визитку. – А то хуже будет. И вот еще что…
С этими словами он приблизился и зашептал мне в самое ухо – с присвистом, с придыханием, брызжа слюной, и я с омерзением отстранился, но старик снова вцепился в мой рукав и принудил выслушать речь до конца. Затем поднялся, отсалютовал мне и заковылял по аллее к зданию военно-полевой хирургии, где вскоре исчез в дверях.
Я повертел в руках визитку. Разорвал пополам, выбросил в урну и сплюнул в сердцах. В правдоподобность происшедшего не верилось. Весь эпизод был инсценирован из рук вон плохо: сквозь листву просвечивало солнце, воробьи чирикали. Ни драматической музыки за кадром, ни сгущения теней – в кадре. Непомерной казалась пропасть между жизнью, той, что видел я вокруг себя, и смертью, о которой говорил мне человек, назвавшийся именем Гарри. Я осмотрелся, прислушался. О, нет, все оставалось прежним, да не все: не таким ярким стало небо, не такими звонкими голоса прохожих, доносившиеся из-за ограды парка, не такими духовитыми запахи. В душу мою упало зерно страха, и тотчас же проклюнулось, пустило корни. Скоро прорастет, сожмет ветвями-щупальцами сердце, и станет из надпочечников, как сок, выдавливать адреналин. Без беды я пришел сюда, но на беду.
От роду видевший в собственном теле механизм, всю жизнь я ждал поломки. Ждал подвоха. И вот, наконец, дождался. Тело работало безукоризненно, однако мир вокруг меня дал сбой: сначала пришла анонимная посылка, потом начали приходить странные люди и принесли с собой крупные неприятности.
Что знал я о наркотиках? Только названия. О метамфетамине? Ничего. Однако на стене моего дома неизвестный начертал большими буквами, какими пишут иногда признания в любви, слово «ПЕРВИТИН». Откуда-то я знал, что первитин – не что иное, как его, метамфетамина, жаргонное название.
Мобильных телефонов у меня теперь имелось два, мужской и женский. Я вытащил свой и набрал номер, стараясь сдерживать волнение, что уже выходило, как вода из берегов, из-под контроля.
– Я слушаю, – раздалось в трубке.
– Слушай-слушай! Как тебя там… физик! Узнаёшь меня? Мне срочно нужно найти твоего… этого, как его…
– Зачем? – насторожился физик.
– Не ты один меня с ним перепутал.
Еще не ставшее привычным, мое лицо сделалось уликой – выдавало меня с потрохами, словно фоторобот, расклеенный на всех заборах. Ни снять его с себя, как маску, по-хорошему, ни содрать силой я не мог. Не мог вытравить его кислотой, как сжигают папиллярный узор на пальцах. Не мог смыть его, будто вину, ни водой, ни кровью, ни раскаянием. Оно служило полномочным представителем моим перед людьми, парламентером, переводчиком – их даже пираты щадили, а вот я не пощадил бы.
Пару часов спустя мы снова собрались втроем на кухне: я, физик и девчонка из крайнего подъезда. Однако наше трио походило на союз рака, лебедя и щуки – и разговор не клеился, и план не созревал, и дело не сдвигалось с мертвой точки.
– Стало быть, ты хочешь найти Снеговского, чтобы повесить на него всех собак? – подытожил физик, когда я обрисовал ему суть дела.
– Всех или хотя бы гончих, – кивнул я. – Скажешь, где его искать?
Вместо ответа физик глубоко задумался и даже отложил подальше книгу «Алгоритмы компенсации внешних детерминированных возмущений в линейных системах».
Девчонка в разговоре не участвовала, смотрела в окно со скучающим видом, рассеянно покачивала ножкой. Еще с порога она принялась горячо извиняться за то, что не пришла на встречу, так как потеряла свой мобильный. Я, улучив момент, подложил доставшийся мне в парке аппарат ей в сумочку. Только привет от некоего Гарри передавать не стал. Как утаил от своих новых знакомых и подозрительный диск из посылки.
Девчонка принесла с собой ветку цветущей черемухи и отказалась говорить, где умудрилась отыскать ее в июле. Порывшись у меня в шкафах, нашла пыльную вазу, отмыла, набрала воды и, любовно расправив, поставила ажурные цветы на стол передо мной. Так в старину дамы одаривали рыцарей кружевными платками. Травянистый, приторно-прелый на излете цветения запах, тяжело ступая, разошелся по комнате. Он беспокоил меня, будто смутное воспоминание. Как если бы я, упустив из виду нечто важное, шел по жизни беспечно, не подозревая, что давно должен бежать, ища спасения. Кусты черемухи, усыпанные белыми воздушными цветами, всегда вызывали в моем воображении облик умирающего с пеной на губах, как если бы я сам когда-то расставался с жизнью под пологом ее ветвей. Если зиму сравнивают с естественным угасанием человеческой жизни, думал я, черемуха могла бы стать символом смерти насильственной, так как пророчила холода в самый неожиданный, будто удар в спину, момент – поздней весной, уже близ лета.
– Пойдем-ка выйдем на балкон, покурим, – предложил физик.
– Я не курю.
– Пойдем-пойдем, – настоял он.
Девчонка запросилась было с нами, но верзила буркнул: «Сиди тут». Да так весомо, что пригвоздил ее к стулу.
Когда мы вышли на балкон, физик, притворив дверь, признался:
– Моя девушка не ушла к другому. Она умерла. Не хотел рассказывать при подруге.
От неожиданности я поперхнулся, и слова соболезнования застряли в горле.
Физик пояснил:
– Несчастный случай – упала с подъемника на горнолыжной трассе. Тогда еще все ненормальным снегом завалило, помнишь?
Я кивнул, не удосуживаясь вспоминать. Не так давно тема погодных аномалий являлась душой любого разговора, вызывала споры в самых разных средах, пожиная поголовный интерес к себе. Однако слишком скоро возвратилась к прежнему своему значению – способу завязать беседу. Но и на этом рубеже не задержалась, отступала, пока наконец не стала признаком дурного тона.
Физик между тем рассказывал:
– Привезли ее с множественными травмами вот в эту самую больницу, – не столько махнул рукой, сколько погрозил кулаком физик в сторону Военно-медицинской академии. – Там-то и началась чертовщина. Повреждения оказались настолько тяжелыми, что врачи погрузили ее в искусственную кому. Сделали несколько операций, но безрезультатно. Хирург объяснил: положение безнадежное, от аппаратов надо отключать. А еще рассказал о презумпции донорства. О том, что если обратного не потребует сам умирающий или его родственники, после смерти человек де-факто служит донором. Аппаратуру отключили, я не являлся официальным родственником, чтобы воспрепятствовать этому. Единственным близким моей девушки оказался ее дядя – двоюродный или даже троюродный. Этот тип как-то необыкновенно быстро справил похороны: то ли в закрытом гробу, то ли и вовсе – в урне. Со мной он даже говорить не стал, на порог не пустил. Явился ниоткуда, распорядился имуществом, вот этим самым, недвижимым, – физик постучал костяшками пальцев по стене дома, – и пропал в никуда. Поэтому от возлюбленной мне не осталось ни праха, чтобы его развеять, ни могилы, чтобы ее навещать.
Увы, никогда я не умел выражать сочувствие. И, слушая его рассказ, невольно вспоминал другой – слова старика из парка, пророчившего мне именно такое будущее.
– А что насчет моего двойника? – спросил я. – Его ты тоже выдумал?
– Его – нет. Она, быть может, и ушла бы к нему в самом деле, да только не успела. Теперь я вижу, как ошибся, когда принял тебя за него.
– Неужели?
– Ты ему, парень, и в подметки не годишься.
Я не знал, радоваться мне или расстраиваться от таких слов, но прямодушный физик разрешил мои сомнения:
– Тот был самого черта злей, а ты – безвольный, апатичный, будто не живой вовсе.
– И в чем же состояла чертовщина? – спросил я, чтобы скорее сменить тему. – В Военно-медицинской академии-то?
– Я запомнил фамилию хирурга, который говорил со мной. Но когда несколько дней спустя пришел в клинику, мне сообщили, что среди их персонала человека с таким именем нет. И ни суда, ни следствия. Ты понимаешь?
Я не понимал.
Физик вздохнул и принялся нудно втолковывать мне:
– Добросовестными врачами руководит биоэтика, диктуя, что с моральной точки зрения допустимо, а что нет, ни при каких условиях. В то время как недобросовестные медики не связаны ничем. Вот, почитай-ка…
Из заднего кармана брюк он вынул сложенную вчетверо страницу из журнала, зачитанную до дыр, так что бумага у меня в руках разваливалась. И я прочел с трудом:
«Вопрос о возможности добровольного ухода человека из жизни становится все более злободневным по мере того, как совершенствование технических возможностей медицины позволяет поддерживать жизнь тела при смерти мозга. Однако представляет немалую сложность недостаточное доверие к службам, обеспечивающим изъятие органов для трансплантаций. Существующие механизмы контроля не могут на сегодняшний день предоставить полную гарантию отсутствия злоупотреблений, в то время как уже известны прецеденты доведения больных доноров до смерти и даже случаи изъятия органов у здоровых людей в результате искусственно навязанных врачами операций».
– И что с того? – спросил я.
– А то, что я подозреваю этого хирурга в убийстве с целью продажи органов.
– Почему?
Физик только махнул на меня, бестолкового, рукой:
– Ну, разве станет честный человек называться чужим именем? – резонно, хотя и риторически, спросил он.
Оказалось, что настырный физик прочесал весь город в поисках подозреваемого: воспользовавшись телефонной базой, он проверил всех однофамильцев лжехирурга и, не найдя среди них нужного, утвердился в подозрениях о его бесчестности.
– Так что теперь мы с тобой – друзья по несчастью, – сказал доморощенный сыщик. – Каждому из нас необходимо найти некоего человека, запятнавшего себя противозаконными действиями (или только тем, что заподозрен в таковых). Первый – упомянутый мною хирург, второй – должник твоего сегодняшнего знакомого из парка. Вывод очевиден: эти двое – один и тот же человек.
Я усомнился в очевидности вывода. Физик принялся загибать пальцы:
– Во-первых, они оба как-то связаны с Военно-медицинской академией, недаром ведь твой Гарри обретается на ее территории. Во-вторых, в обеих историях замешан Снеговской. В-третьих, сам посуди: где хирургия, там непременно и анестезия, а где анестезия – там и наркота. Где наркота – там и наркоторговля. И потом, военная медицина… от самого словосочетания попахивает не только порохом, но и убийством, ты не находишь?
– Логика железная, – съязвил я.
– Ты зря смеешься. Посмотрю, как ты заговоришь, когда здесь станет жарко.
– Ничего, отыщем Снеговского, припрем его к стенке (тебе не привыкать) и решим проблему. Ты ведь знаешь, где он?
– Знал. Когда ушел от тебя вчера, прямиком поехал по адресу…
– И что?
– Его там нет. Сгинул.
– Черт…
С досады я сплюнул, перегнувшись через перила. Из-под балкона уходила вниз стена многоэтажного дома, словно отвесный обрыв, у подножия которого разливалось море машин. Мой приятель оказался прав: здесь уже припекало.
– Есть у меня одна зацепка. – Физик запустил пятерню в спутанные волосы. – Но есть ли у тебя деньги?
– Смотря, в каких пределах. На поддержку отечественной науки, сразу предупреждаю, нет.
Верзила ухом не повел, поскреб заросший подбородок. Едва ли он отращивал бороду сознательно, скорее – по рассеянности забывал бриться.
– Я полечу на родину Снеговского, в Новохолмогоры… – сказал он.
Я усмехнулся:
– Они там что, определиться не могут, холмы у них или горы?
– …а ты, тем временем, – не обращая на меня внимания, продолжал физик, – будешь встречаться с его однофамильцами, координаты которых я тебе дам.
– Хочешь, чтобы я повторил твой подвиг? Зачем? Ведь их, должно быть, сотни в городе!
– Всего одиннадцать человек. Мне повезло меньше: однофамильцев мнимого хирурга обнаружилось шестьдесят семь. Может быть, кто-то из них тебя узнает… То есть узнает в тебе Снеговского. Шансы невелики, но удостовериться необходимо. И еще… – Он понизил голос: – Ты будешь воровать у них зубные щетки.
Повисло молчание. Физик улыбался, довольный, а я раздумывал: кто именно из нас двоих сошел с ума. Так и не определившись, осторожно спросил:
– Зачем?
Физик шлепнул меня по плечу своей тяжелой лапой:
– Так надо, парень. Проверим родство. Если у него здесь родственники, припрем к стенке их, авось расколются. Или у тебя есть предложения получше?
Предложений не нашлось.
Оказалось, зубные щетки моему приятелю понадобились, чтобы сделать ДНК-анализ.
– Однажды я под благовидным предлогом побывал в гостях у Снеговского, так что его образцы у меня имеются.
Стало быть, не только у меня верзила гостил без спроса.
– Но ведь обыкновенно люди моют щетки после использования… – усомнился я.
– Скажешь тоже! С мылом, может быть? – хохотнул физик. – Материала для теста требуется очень мало. Всего нескольких разрушенных клеток слизистой рта или слюны хватит с избытком. В случае чего, подойдет и сигаретный окурок или волосы. Можно собрать перхоть или найти использованную туалетную бумагу…
– Согласен на зубные щетки! – Ощутив, как голова у меня наливается тяжестью, словно ее уже нашпиговали свинцом, я поспешил согласиться на меньшее из зол.
– Вот и отлично. Я покамест заберу твою, чтобы сравнить тебя с оригиналом вне очереди.
– Ты что же, сам будешь делать анализ? Ты же физик…
– Неужели ты думаешь, что у хорошего физика не отыщется друг биохимик? – подмигнул он. – Я дам тебе адрес почтового отделения, отправишь мне добытые щетки до востребования, предварительно герметично упаковав их в полиэтилен…
– А почта для чего? – вновь заартачился я.
– Тебе угрожали телесной расправой, не так ли? Случись что, не хочу оказаться замеченным в связях с тобой. Пойми, так надо.
На сей раз, я увернулся от его ручищи. Понял: физик не наигрался в детективов, когда был ребенком.
– Сверим часы! – потребовал он напоследок.
Сам физик часов не носил, поэтому сверил все мои часы – наручные, настенные и будильник – с данными службы точного времени. Они разошлись во мнениях ровно на час. Мои, отстававшие, оказались в большинстве, но это им не помогло – физик перевел их все на час вперед.
– Парень, страна перешла на летнее время три месяца назад, – удивлялся он, исправляя несоответствие. – Ты что, забыл перевести часы?
Я мог забыть, с меня бы сталось. Но если до сих пор мой дом служил оплотом зимы, то как я умудрился не заметить этого? Как приходил на встречи, на работу – не опаздывая? Жил, как во сне, должно быть… В страшном сне, которого теперь не помнил.
Физик залез в мой ноутбук, поколдовал над ним и вывел список предстоящих мне визитов. Изучив его, я обнаружил с облегчением, что Снеговские жили семьями. И лишь одна старушка дореволюционного года рождения обитала в пригороде. Таким образом, число адресов, которые мне предстояло посетить, сократилось до пяти. Я предлагал сбросить ископаемую даму со счетов, однако физик оказался непреклонен, и я сдался.
– Значит, пришла моя очередь быть Иваном-царевичем? – спросил я. – Идти туда, не знаю, куда, искать то, не знаю, что?
– Скорее уж Иваном-дураком, – неостроумно откликнулся физик.
Он посоветовал мне проникать в чужие квартиры под видом сантехника. Я возразил, что врать не умею, актерским талантом не обладаю и от стыда умру, воплощая в жизнь его сценарий.
– Смерть от стыда лучше, чем дырка от пули во лбу, – заявил он, и трудно было с ним не согласиться.
Но сколько бы трагизма ни вкладывал физик в свой тон, как бы ни округлял глаза, мне не удавалось до конца прочувствовать нависшую угрозу. Между опасностью и мной стояла белесая пелена равнодушия, как дымка от далекого торфяного пожара.
Простившись с гостями, я порылся в старых вещах и не без труда откопал комбинезон, в котором студентом подрабатывал на стройке. Из инструментов у меня нашлись отвертки, молоток и пара гаечных ключей (гвозди я брать в расчет не стал). Только слепой поверил бы, что они могут принадлежать сантехнику, но я все-таки распихал их по карманам для пущей весомости. Черноволосый, в таком наряде я походил на южанина-нелегала, приехавшего на заработки, поэтому сунул во внутренний карман куртки паспорт и военный билет с вердиктом «не годен». Выкатил на улицу старый велосипед.
Шел только второй день отпуска, а мой отдых обещал быть активным. Чтобы не скучать дорогой, я прихватил плеер и продолжил слушать рассказ безымянной женщины. «Я замерла перед окном, будто замерзла», – сказала та, и я позавидовал ледяному покою, царившему в ее жизни.
Из одной квартиры, принадлежавшей Снеговским, я был с позором изгнан, и хорошо еще, что не избит. Однако жильцы прочих оказались легковерны. Обманув их доверие чудовищным образом, я выкрал в общей сложности семь зубных щеток и отправил их физику. Пришлось отстоять на почте целый час, но к вечеру я воспрянул духом, так как всех живущих в городе псевдо-однофамильцев своих обойти успел, и мне осталось посетить только старушку в пригороде. На встречу с ней я выделил первую половину грядущего дня и уже предвкушал скорое избавление.
Велопробег мой мог сравниться с гонкой Тур де Франс. Кроме того, я попал под дождь и до нитки вымок. Сил не осталось, и возвращаясь я чувствовал одну-единственную – силу притяжения кровати. Но возле дома меня ждал сюрприз.
– Ты перепутала подъезды? – спросил я, соскочив с велосипеда, у девчонки.
На сей раз та пришла одна, без физика. И соврала безбожно:
– Я случайно проходила мимо!
Хотя заметно было, что она стояла здесь давно, словно дежурила. Но улыбалась так невинно, что я раздумал уличать ее во лжи. Только подметил:
– Что-то гости ко мне зачастили. Может, скоро очереди начнут выстраиваться, как к мавзолею?
– Если только прежде тебя мумифицируют в квартире, – рассмеялась девчонка.
Она предложила мне вечернюю прогулку взамен несостоявшегося утреннего променада. Я, нагулявшийся за день по чужим домам на неделю вперед, пробовал отказаться, но девушка буквально вешалась на шею, уговаривая меня. Тащить ее по лестнице вместе с велосипедом я бы теперь не смог и вынужденно согласился. Своевольная, упрямая, даже зайти в квартиру не дала, и пришлось оставить велосипед в подъезде.
Мы пошли вдоль дома, ноги у меня не слушались, казалось, все еще крутили по инерции педали. Свет заходящего солнца горел в воздухе вкраплениями тусклого золота недолго, погас в одно мгновение. И тут же засеменил слепой дождь.
– Не дай Бог, еще снег повалит, – поморщилась девчонка, глядя в небо: то ли снег высматривая, то ли Бога. – Пойдем ко мне.
И я, вовремя не нашедший аргументов, чтобы отказаться, очутился у нее в гостях.
Квартира ее показалась мне одноразовой, как гостиничный номер: в ней имелось все необходимое, но всего – по минимуму. Чем дольше я рассматривал кухню, тем больше та представлялась мне декорацией для рекламного ролика: идеальная чистота, все вещи, вплоть до ситечка в раковине, новые. Продуктов в холодильнике – ровно столько, чтобы хватило один раз поесть.
Девчонка болтала, я молчал, жевал и поглядывал в телевизор, работавший фоном за ее спиной. На экране разворачивалось журналистское расследование деятельности столичного Центра экстремальной медицины. Голос за кадром утверждал: работа в Центре велась с бойцами бывшего «Вымпела», которые при Советах повергали в ужас боевиков всего мира, а после 1993 года оказались в составе службы безопасности президента. Даже при идентичной физической и психологической подготовке, как сообщал журналист, восемнадцать-двадцать процентов сотрудников спецназа, по статистике, выполнить конкретное задание не могут. Психологи КГБ, научившись выявлять таких людей, получили возможность отстранять их от дальнейшей работы и практически свести на нет число смертей при выполнении операций. Но специалисты Центра экстремальной медицины пошли гораздо дальше. Способности человека стали продуктом прикладной науки: посредством секретных методик повышения боеспособности психологи КГБ доводили вымпеловцев до неестественного совершенства. Однако вся информация о методах тренировок была похоронена после того, как в 2003 году Центр экстремальной медицины оказался расформирован по неустановленным причинам.
Начался рекламный блок, и я утратил интерес к телевизору.
Когда ужин подошел к концу, хозяйка пригласила меня в гостиную, где на журнальном столике стояла ваза с фруктами и бутылка вина. Залезла на диван с ногами, я – скромно сел рядом. Сказал, чтобы не молчать:
– Давно ты знаешь физика?
– Угу. И я догадываюсь, почему он порывался тебя побить, – ответила она и схрумкала виноградинку.
– Да ну?
– Сегодня слышала по радио, что от прикосновений других людей у человека вырабатывается гормон доверия – вазопрессин. Но не в объятия же было заключать тебя при первой встрече. А так – какой-никакой тактильный контакт имел место.
– Да он просто хотел проломить мне башку. А вместо того теперь я сам ломаю голову над чужими тайнами.
– Ты прав, одной драки тут мало. Чтобы по-настоящему втереться в доверие, стоило подослать к тебе диверсанта посимпатичнее. Такого, как я, например…
С этими словами она приблизилась ко мне всем телом, поцеловала в шею, прикоснулась губами к моим губам, обвила руками, привлекая к себе, и лишь тогда я, опомнившись, вскочил с дивана и стряхнул ее с себя вместе с минутным мороком.
– Не опрометчиво ли с твоей стороны заводить роман с тем, кому жить осталось, вполне вероятно, месяц?
Я произнес эти слова со скорбной интонацией обреченного, но я лукавил: поверить в собственную смертность было невозможно. Не оставляла надежда, что в решающий миг вместо обещанной мне скорой смерти появится скорая помощь.
– Да какой там роман! – рассмеялась девчонка. – Самое большее, новеллу.
– Ну нет… Я к тебе отношусь, как к младшей сестре, что ли…
– Угу, – задумалась она. – Ты всех записываешь в сестры, кому отказать стесняешься? Большая у тебя уже семья? – она говорила не зло, без издевки – тем тоном, каким расспрашивают пациентов, составляя анамнез. Но пытала меня добрых полчаса. Я мямлил, уворачивался от ее прямого взгляда, уходил от ответа и наконец вырвался на свободу.
Пока шел от одного подъезда до другого, мечтал все бросить и рвануть куда-нибудь на юг. И завести там множество курортных романов сразу. На деле же всерьез забеспокоился, не вызвало ли то бесчувствие, что я взрастил в себе, переживая утрату, полную нечувствительность тела? Я понимал: если удариться с головой в роман, можно забыть о многом. Но знал и то, что не бывает женщины без предысторий и последствий. Любая начнет искать во мне опору – и не дай бог, если не найдет. Меня же станет проклинать. Однако надо мной и так нависли если не проклятия, то грозовые тучи. Мог ли я защитить кого-то, если по воле некоего Гарри мне, вполне вероятно, предстояло сделаться пособником убийства?
***
Проводив досадного гостя, девушка переоделась, уложила свои немногочисленные вещи в маленький, почти игрушечный чемоданчик и покинула арендованную квартиру. Недолго исполнявшая роль хозяйки, она вышла из дома, села в машину. Достала телефон, потерянный сегодня утром и обнаружившийся там, куда аппарат никак не мог попасть без посторонней помощи. Но спохватилась, вытащила зеркальце и прежде чем звонить, внимательно осмотрела себя, поправила прическу, убедилась в собственной неотразимости, с тем чтобы самый голос ее выдавал то, как ослепительно она сегодня выглядит, чтобы даже в интонациях легко читались все детали: и глубокий вырез, и высокий разрез.