- -
- 100%
- +
Как злой и добрый полицейские, эти двое господ являлись полными антагонистами. Один фамильярничал с Богданом и говорил с аффектацией, в то время как другой вел себя сдержанно и учтиво.
– По нашим сведениям, – продолжал очкарик, – в соседней державе у Гарри имеется свой бизнес – частный спортивно-развлекательный комплекс, под прикрытием которого функционируют учреждения совсем иного свойства. Но для того чтобы повернуться к противнику лицом, нам придется спрятаться за вашу спину, уж не обессудьте. Чтобы поймать Гарри на живца, потребуется выдать ему вас.
– Сдать с потрохами, – уточнил мужлан.
Очкарик глянул на него неодобрительно. Сказал:
– Если вы согласитесь пойти на риск, вам надо сделаться заметнее: поезжайте на побережье – как-никак, визитная карточка нашей страны. Пройдитесь по барам, позагорайте на пляжах. Авось, отыщут вас быстрее.
– Правда, тогда за твою жизнь я не дам выеденного яйца, – добавил его напарник.
– Но мы все время будем рядом, – успокоил Богдана очкарик. Впрочем, не слишком убедительно.
– Я должен подумать, – сказал Баталов.
– Конечно, подумайте, Богдан Александрович. Только недолго, ибо, весьма возможно, скоро вам придется думать уже совсем над другим предложением, – предупредил очкарик.
– Смотри, лишнего не надумай, – пригрозил мужлан, давя Богдана тяжелым мрачным взглядом. А под подбородком его улыбался, как чудовищная карикатура, длинный белый шрам поперек шеи.
Богдан хорошо помнил, как эти двое вторглись в его жизнь – без спроса и не разуваясь.
Несколько месяцев назад в дверь позвонили, и, отворив, на пороге профессор увидел первого, широкоплечего. С возгласом «Лови!» тот бросил профессору коробку в яркой праздничной обертке, перевязанную ленточкой. Богдан поймал ее, повертел в руках. А когда поднял глаза на визитера, узнал того, хотя они не виделись давно, и время сильно изменило черты старого приятеля. Богдан заулыбался, подался вперед, но гость выставил перед собой руку с раскрытым удостоверением сотрудника ОБН МВД.
– Уважаемый, вы обвиняетесь в хранении и распространении наркотиков в особо крупных размерах, – отчеканил гость, проходя в комнату мимо Богдана и освобождая путь другому, прежде за его спиной невидимому человеку. Этот оказался худ, очкаст и совсем еще молод. Но также хорошо знаком профессору.
Слова приветствия застряли у Богдана в горле. Каменея, он отшвырнул коробку – теперь не требовалось гадать о содержимом. Но даже если бы он стер с обертки отпечатки пальцев, это ему не помогло бы.
Последовала процедура ареста и застенки КПЗ, и допрос с пристрастием, и обещание сотрудничать со следствием в обмен на мнимую свободу, и перевоплощение Богдана из видного общественного деятеля в незаметного вузовского преподавателя с новым именем и новой биографией. И вот теперь ему вновь предстояло пуститься в бега, но не затем, чтобы спастись от неприятеля, но для того, чтобы сдаться ему без боя.
Очкарик волновался зря: думал Богдан не долго – лишь пока шагал коридорами института к выходу.
Покинув здание, профессор сел в машину и, не заезжая домой, вывел ее на скоростную магистраль Самватас – Ахтиар. В багажнике у него лежал кейс с вещами первой необходимости, и настоящим домом для Баталова всегда оставался автомобиль.
Ему не требовалось что-либо предпринимать, чтобы исполнить предписания очкарика и сделаться заметнее. Богдан предвидел, что в разгар купального сезона он, одетый во все черное от подбородка до носков ботинок, станет белой вороной в толпе отдыхающих. Профессор никогда не страдал от жары под южным солнцем, словно жил он вовсе не на бренной земле, а на заснеженных вершинах научной мысли. Однако nihil humani alienum puto2, и пребывал теперь Богдан в самом скверном расположении духа.
Гнавший машину на пределе, он уже к ночи прибыл на южную оконечность полуострова – туда, где родился и вырос. Лишь однажды его остановил сотрудник автоинспекции с намерением изъять у нарушителя права. Но вместо водительского Богдан продемонстрировал ему совсем иное удостоверение, после чего был тотчас же отпущен с пожеланием счастливого пути – заведомо неисполнимым.
Первый день на побережье для Богдана выдался не по сезону пасмурным, и, покинув мотель, где ночевал, профессор то и дело включал стеклоочистители, когда проезжал в горах под дождевыми облаками, ронявшими редкие, но крупнокалиберные капли.
Достигнув цели путешествия – маленького приморского городка под названием Алубика, Богдан припарковал машину на центральной площади под вездесущим памятником Ленину и продолжил путь пешком.
В его порывистых движениях, сведенных бровях и глазах, горящих угольно, с первого взгляда читалось, что лишь крайняя необходимость могла заставить профессора прибыть сюда, и пусть опасается тот, кто встанет на его пути. Поэтому встречаться взглядом с этим человеком избегали те немногие прохожие, что видели его. Сам же Богдан старался не смотреть по сторонам и шел, низко склоняя голову. Но даже камни под ногами у него вопили памятью о прошлом.
С тех пор когда Баталов жил на побережье, мало что изменилось здесь – на земле, где время легко застывало, окаменевая в руинах древнегреческой, византийской, российско-имперской и советской культуры. И вскоре профессор ступил на открытую террасу знакомого с юности кабака, сел на высокий табурет за стойкой.
– Эй, Султан! – крикнул он, подзывая бармена.
Питейное заведение, носившее название «Султан», располагалось на улице, нареченной в честь летчика-истребителя, дважды героя Советского Союза Амет-хана Султана. Улица дала имена и бару, и бармену. За давностью лет настоящее имя старика-татарина стерлось из памяти посетителей распивочной. Никогда не покидавший пределов города, бармен стал его неотъемлемой частью, словно кусок скалы или вековой кедр. Днями и ночами простаивая за стойкой, он врастал в землю и пускал корни. Но теперь, едва завидев профессора, с необычайной для своих лет прытью сорвался с места и засеменил к Богдану, осыпая того радостными восклицаниями, вознося хвалу Аллаху и беспрестанно кланяясь.
Его славословия не иссякали так долго, что Богдан, внимавший бармену в пол-уха, успел изучить меню и, отвергнув страницу с горячими блюдами, остановился на странице с горячительными напитками.
– Что угодно дорогому гостю? – наконец спросил старик, расплываясь в медоточивой улыбке.
– Виски, – попросил Богдан. – Только без льда. И так не жарко.
Нет, он еще не отчаялся настолько, чтобы напиваться с утра. Но за стаканом рассчитывал разговорить бармена. Тот знал обо всех сделках и делах, творившихся на побережье – от малых до великих, от громких до уголовных. В баре у него переплетались все сплетни, слухи и суды. Здесь можно было не только славно перекусить, но и поднять на зубок практически любого горожанина. Так что даже переселившись в Самватас, Богдан поддерживал связь с барменом, служившим ему верным информатором.
Вот и теперь старик проявил редкую осведомленность:
– Без льда, вы говорите? – переспросил он, понизив голос. – А вот здесь у нас, наоборот, все время кто-то льдом интересуется.
– Знаю, Султан. В ОБН говорят – какой-то Гарри. Ты не слыхал чего-нибудь о нем?
Бывший почти вдвое моложе бармена, Баталов говорил старику «ты», меж тем как тот, словно крепостной дядька – к баричу, напротив, обращался к профессору только на «вы» и только по имени-отчеству.
Бармен сокрушенно зацокал языком, горестно воззрился на Богдана:
– Опять вас, почтеннейший ага, эти шайтаны посетили?
Молодой профессор горестно развел руками: делать, мол, нечего.
– Я с ними повязан, Султан. У них против меня есть… несколько весомых аргументов.
– Про Гарри не скажу, но видите вон того чудака, что одет не по погоде? – все так же шепотом спросил бармен, указывая себе за спину. Заглянув в зеркало позади старика, Богдан увидел мужчину лет тридцати, в шортах и футболке. Тот сидел за столиком, открытым всем ветрам, не замечая холода, уставившись в пустой стакан. Других посетителей нынче у Султана не было – в такой ненастный и ветреный день город вымер.
– Он приехал пару месяцев назад, достопочтенный ага. Часто ко мне захаживал, – шептал бармен. – А вот вчера купил целую гору льда. Вы понимаете, о чем я? Целый ледник, если так можно выразиться. – Рассказчик захихикал, но тут же закашлялся.
Богдан понимал:
– Что ты ему продал взамен?
– Мел, что же еще, глубокоуважаемый ага, – широко и беззубо заулыбался бармен. – Поговорите с ним. Только учтите – ходят слухи, что он не жилец, что у него СПИД. – Старик даже округлил глаза для пущей острастки.
– Неудивительно, – протянул Баталов и залпом осушил стакан, будто за упокой души. Посмаковал на языке слова, как виски: – Contra vim mortis nоn est medicamen in hortis3.
Богдан предпочитал не называть вещи своими именами, он называл их именами латинскими. Но не одна только профессиональная привычка говорила в нем: латынь, красивая и крылатая, приукрашивала неприглядную действительность, как грим – покойника.
– …Так что вы с ним поосторожнее, досточтимый ага, – предостерег его недалекий бармен.
– Можешь быть спокоен: я не собираюсь с ним брататься на крови. Султан, будь другом, присмотри за моей машиной, она стоит на площади. Ты ведь знаешь, как я к ней привязан – сильнее, чем всеми ремнями безопасности.
Хозяин понимающе заулыбался и кивнул, Богдан выгреб из кармана связку ключей, бросил их на стойку и, попрощавшись с хозяином то ли кивком, то ли коротким поклоном, присел за крайний столик, в пол-оборота к человеку, одетому не актуально. Ждать долго не пришлось, и вскоре Богдан понял, что его поднадзорный очень кстати сторонится общества людей, ища уединения в парке.
Богдан шел за ним следом, держась на расстоянии, чтобы самого его скрывал сумрачный парк, а шорох шагов на песчаных аллеях скрадывал ветер. Однако меры предосторожности оказались излишними: погруженный в себя, человек, которого Богдан преследовал, не обернулся ни разу, всю дорогу глядя себе под ноги.
Когда они пришли на пляж, соглядатай, вконец осмелев, устроился на шезлонге. Увидев, что чудак намерен искупаться, Богдан внезапно сопоставил все сведения, полученные от Султана, и вывод не обрадовал его. «Эге, да он, похоже, вздумал утопиться, – сообразил Баталов. – Черт! Что же мне теперь, вытаскивать его, что ли?»
Времени на раздумья не оставалось. Богдан вскочил, скинул ботинки, торопясь, разделся на тот случай, если придется спасать утопающего, когда вдруг понял, что и сам увяз: со стороны пункта проката надувных плавсредств к нему приближались двое мужчин.
– Баталов Богдан Александрович? – спросил, усмехаясь, один из них, подойдя к профессору вплотную.
– Чем обязан?
– Вам придется проехать с нами, – сообщил другой, между тем как первый сгреб в охапку вещи Богдана.
Карманы у обоих топорщились таким характерным образом, что профессору вмиг стала очевидна вся тщетность сопротивления. «Оружие ближнего и дальнего боя, – догадался он. – Да я важная персона, раз меня берут, как крепость. Осадных лестниц только недостает…»
Провожатые отвели его к фургону, припаркованному неподалеку. О человеке, который, многое возомнив о себе, задумал море переплыть, Богдан Баталов не забыл. Но и помочь ему уже ничем не мог.
3. ANIMA ET FATUM
жизнь и смерть
Глава 7. Я (3 июля)
АБСТИНЕНЦИЯ
Синдром физических и психических расстройств, развивающийся у больных наркоманией спустя некоторое время после прекращения приема наркотика или уменьшения его дозы. Ломка.
Чтобы скорее покончить с поручением физика, я встал засветло.
По радио узнал, что в городе объявлено штормовое предупреждение. Шквал также обещали в Новохолмогорах, и неприятно удивило меня сходство городов, не бывших ни соседями, ни побратимами, но связанных судьбой одного человека.
В маршрутном такси по дороге к дому последней из Снеговских я задремал, когда же вышел из микроавтобуса, чувствовал себя выспавшимся и готовым вероломно усыплять чужую бдительность. Я опасался, что пожилая хозяйка не откроет мне в столь ранний час. Но едва нажал кнопку звонка, в квартире послышались легкие шаги, щелкнул замок, и распахнулась дверь, как крышка гроба моей прежней жизни, давно похороненной в памяти. А на пороге я увидел призрака во плоти.
– Ты?! – воскликнула открывшая мне девушка, но я уже и сам не знал: я ли? Как во сне, слышал, что разбилась о пол чашка, выпавшая из ее руки. Очертя голову, я сгреб в охапку свою беглую возлюбленную, и показалось – смогу унести ее с собой, не выпуская ни на миг драгоценный груз. Я целовал ее, но слишком скоро понял, что она стремится оттолкнуть меня… Разжал руки, отступил на шаг.
– И откуда ты только взялся! – воскликнула девушка с досадой, расправляя и отряхивая белое платье, хотя я не смял его и не испачкал. – Чисто из-под земли…
– Что?.. – оторопел я.
– Мне говорили: ты и думать обо мне забыл.
– Кто? Кто говорил?
– Неважно. Ты его еще не знаешь.
Я видел признаки близкой бури – в глазах у нее, а вовсе не за окнами. Я знал: для этой девушки любой скандал – гроза в начале мая. Под градом обвинений она только гордо распрямлялась, под огнем обид – как заря, рдела, под дождем собственных слез – цвела. Из скандалов она делала искусство, причем боевое. Любой порыв ее, как ветер, переменчивого настроения всякий раз вышибал у меня почву из-под ног, бросал на произвол судьбы, как перекати-поле. Под шквальным огнем упреков, под жгучим ливнем обвинений от меня неизменно оставался труп – в клочья разорванный и заживо сожженный.
– Должно быть, я обожгла тебя? Это был только что сваренный кофе, – произнесла она с усмешкой, чуть ли не садистской.
И в самом деле: по комбинезону лжесантехника расплывалось мокрое коричневое пятно. А я и не заметил…
– Как ты меня нашел? Выходит, что мои доброжелатели, советовавшие держаться от тебя подальше, имели в виду – еще дальше. Зачем искал? Легко удалось найти? Какая жалость! Как прискорбно, что ты появился здесь, тебе и не представить! Просто Каменный гость.
От лютого холода ее слов мои надежды, не успев воскреснуть, пали прахом. Я молча на нее смотрел и сожалел о том, что гостем я был далеко не каменным.
– Почему ты ушла от меня?
– Потому что я тебя не любила. Напротив, временами ненавидела.
– Зачем же тогда жила со мной?
– Не стану отвечать, – рассмеялась она мне в лицо. – Можешь считать меня мерзавкой, но ведь и я тебя прекрасно знаю: ты лицемерен, бесчувственен, жесток. И мне не жаль тебя. Но какая досада! Я-то, наивная, думала: теперь хоть сколько-нибудь поживу спокойно. Всегда мечтала переехать в пригород, вот и сняла квартиру по объявлению – у одной милейшей старушки… Ты поражен, я вижу, да? Ну, ничего, пройдет. Случаются ведь поражения и страшнее. К примеру, поражение в уличной бойне, повлекшее смерть за счет тяжелого, опять-таки, поражения внутренних органов… Кстати, недавно я неплохо заработала на донорстве, а вот теперь подумываю, не податься ли в суррогатные матери.
– На донорстве?! Что же ты сдавала? Кровь?
– Отдала все, что плохо лежало, – рассмеялась она, как безумная.
Мне казалось: легче умереть от кровопотери, чем заработать донорством на жизнь. И я не мог представить, что в человеческом теле может плохо лежать. Разве только опустившаяся почка?
– Ты извини, – сказала вдруг она посуровев, – я больше не хочу иметь с тобой ничего общего – даже темы для разговора. И видеть тебя дольше не желаю. Ты, право, загостился, пора бы и честь знать.
И указала мне на дверь.
Я столько горестей забыл – беспечно, счастливо. И лишь о том, что она значила для меня, позабыть не мог. В тот день, когда она исчезла, уничтожив все следы своего краткого визита в мою жизнь, я был поражен, повержен. И долго ничего не чувствовал, помимо беспрестанной боли. Не жил – мучился ломкой.
Врачи советуют выбрасывать или сжигать, как идолов, все вещи, что напоминают о любимом, но не любящем человеке. Я бы последовал совету, но моя неверная сама забрала все, что мне могло о ней напомнить, лишив меня горючего для символического аутодафе. Казалось, даже отпечатки пальцев стерла. Зато оставила мне город, где мы встретились. Чтобы забыть ее, мне пришлось бы спалить его весь, до последнего дома. Но даже если бы злодейство сошло мне с рук, то разве удалось бы мне сжечь лето, в первые дни которого мы встретились? Лето, что, как саламандра, и само было огнем? Что, как неопалимая купина, горело и не сгорало?
Тогда, ища спасения среди людей, я бросился к друзьям. Но те смотрели на меня, словно впервые видели. Я остался один-одинешенек, как часто жил, но никогда прежде не испытывал еще такого жестокого одиночества. Будто всему человечеству я был не ровня, не родня. Как выпавший из строя – то ли отстал от всех, то ли всех обогнал. Словно проспал войну, которая изрядно проредила мое поколение, больше товарищей не находил.
Облаченный в траур черной меланхолии, я начал жить, словно нетребовательное растение. Когда не работал, только ел и спал. Спал много дольше обыкновенного – практически беспробудно, больше не жалея времени на сон: ни трети жизни, ни двух третей. Спал, даже пока бодрствовал. Мне снились удивительные сны, по сравнению с которыми серая действительность меркла, а ближе к ночи и вовсе гасла вместе с дневным светом. Пока вокруг разгоралось лето, я замораживал себя. Впадал в анабиоз, в животную охранительную спячку. Словно под плохим наркозом, я, неспособный пошевелиться, но оставшийся в сознании, наблюдал за манипуляциями бога-хирурга, что реанимировал меня каждый день заново, но всякий раз – не до конца.
Потом я стал захаживать в спортивный комплекс – по ночам, когда купальщики уже не поднимали в бассейне штормовую волну, а пустой тренажерный зал – последнее место на земле, где мышечные усилия еще ценились выше работы электрического тока, – походил на остановленный заводской цех. Один в огромном помещении спортзала, я прижимал к груди, словно истосковавшись по ним, металлические руки тренажеров, тягал пудовые гантели и штанги. Я знал: кости растут под тяжестью развившихся мышц, сами собой срастаются ребра, туго оплетенные мышечным корсетом. И хотел проделать то же самое с больной душой. Я изолировал ее подвижность: ни единого порыва души не оставил, ни малейшего душевного движения. Сделался безразличным ко всему, безжалостным. Да, со стороны казалось, что я вовсе стал бездушным, но я лишь обезболил самого себя.
Я отстранился от всех радостей жизни, сделался анахоретом. Стал затворником, хотя ежедневно выходил на улицу, отшельником – пусть в многомиллионном городе, столпником, ежедневно поднимавшимся на лестничную площадку многоэтажного дома. Не давая обета молчания, безмолвствовал сутками, веря, что аскетизм возвратит мне былое равновесие души, пошатнувшейся в теле.
И это помогло: проснувшись третьего дня поутру, я наконец-то ощутил, что жив. Завел знакомство с новыми людьми, смеялся вместе с ними, с головой ударился в сомнительную авантюру. Но как недолго продолжалась эта жизнь! Лишь до сегодняшнего дня, когда в огромном городе судьба свела меня вслепую с той единственной, с которой я не чаял свидеться. Возможны ли такие совпадения? Кто те доброжелатели, которые советовали ей держаться от меня подальше? Некому было задавать эти вопросы, да и незачем.
Врачи не рекомендуют горевать о неразделенной любви более полугода. Но, похоже, мой отсчет только сегодня начался.
Дороги домой из пригорода я не запомнил. Я вспоминал ее лицо, глаза, волосы, голос. Каждая черта ее теперь светилась ненавистью ко мне: лицо – мертвенно бледное, волосы – черные, как бездна, глаза – будто металл, холодно-серые и голос – механический, словно его исказили специально, анонимности ради.
Возвратившись домой, я долго не мог сообразить, что делать дальше. С минуту стоял и рассматривал кухонный стол: в чашку с водой попадали черемуховые лепестки. Я выпил, проглотив их, воду, та имела странный вкус. И ощутил себя японским самураем под цветущей сакурой, но в большей степени – Сократом, что предпочел яд изгнанию.
Завидуя философу, решил лечь спать. Не отказался бы теперь уснуть если не вечным сном, то летаргическим. Чтобы проспать несколько месяцев кряду, как лягушка, безболезненно вмерзшая в толщу льда, раз уж стать принцем от поцелуя прекрасной принцессы мне теперь не грозило, и даже в мечтах не грезилось.
В спальне я рухнул на кровать, не раздеваясь, и лишь тогда заметил, что тяжелый запах черемухи пробрался и сюда. К нему уже примешивались нотки тления. Я думал, было, встать и выбросить цветок, но сон сковал меня по рукам и ногам. Мгновением прежде, чем уснул, я подумал об одноименном слезоточивом газе. Быть может, стоило распылить его в квартире? Тогда я обрел бы облегчение в слезах.
Я провалился в сон внезапно, отключился, как по воле анестезиолога, и даже не пришлось считать от десяти до одного…
Проснулся же от собственного кашля в густом черном дыму. Не видя ничего, задыхаясь, бросился вон из комнаты.
В коридоре трещал огонь – скользил по глади паркета. Босой, я мог еще преодолеть те несколько шагов, что отделяли меня от входной двери. Но тут заметил ее – собственную смерть, что, словно джин, томилась не в бутылке, а в канистре с керосином. Ее уже обнимал огонь, я видел, как тает снегом белый пластик…
В последний миг, что еще осознавал, я повалился на пол, инстинктивно закрывая голову руками. «Вот и конец», – пронеслась мысль быстрее ветра, распалявшего пожар.
А после ничего не стало, кроме боли.
***
Уже ночью, когда остался в ординаторской один, врач-комбустиолог достал телефон, набрал номер и, дождавшись ответа, зашипел в трубку:
– О чем ты думал, мать твою?! Чуть не спалились!
– Откуда я мог знать, что у него там керосина, как в самолете? – вопросом на вопрос ответил его собеседник. – Что накопал?
– Повреждения нейронов достаточные, чтобы вызвать проблемы с ЦНС, потерю памяти, иммунодепрессивное состояние. Бат хотел делать ультрабыструю детоксикацию с опиоидным антагонистом, но тут противопоказания имеются. Нужна детоксикация экстракорпоральная. И вот что я решил: проведу ее сам – благо, в психиатрии есть искусственная почка4. Потом заместительную терапию…
– Это же не по твоей части.
– Знаю. Ничего, чай, не сложнее гемодиализа будет. Только не проболтайся Бату ненароком, а то он с меня шкуру снимет.
Комбустиолог не на шутку рисковал: он мог и сам оказаться на больничной койке по воле человека, от которого намеревался скрывать столь многое. Но рискнуть стоило.
Глава 8. ОНА (3 июня)
АФФИЛИАЦИЯ
Стремление человека быть в обществе других людей, возрастающее в опасных ситуациях.
Я познакомилась с ним в Академии художеств, где работала моделью (хотя позировала одетой, злоязычный Игорь звал мое занятие «торговля телом»). Работа требовала неподвижности, но я боялась шелохнуться вовсе не от усердия. Словно планету Марс, меня сопровождали спутники Фобос и Деймос – страх и ужас. Делали почву под зданием института нетвердой, и в коридорах Академии меня шатало, как на море в шторм, и мутило от страха.
Студенты на модель, одетую ли, обнаженную ли, внимания обращали мало. Натурщики переставали быть для них людьми, художники видели в них конструкцию. Я знала: так же, как и все, словно на декорацию, смотрел на меня и этот человек. Но только с ним я опасалась встретиться глазами – страшнее представлялось только столкновение с убийцей в темном переулке. Я боялась его, как огня, недаром одевался он в зарево красного.
Снеговской.
Едва он появился в моей жизни, она стала полем боя. И снежно-белый флаг побежденного уже реял над моей головой. Он убивал меня, того не зная, потому что без него мне жизни не было.
– Нет, нет! Ну, только не любовь! – сокрушался Игорь – единственный, кому я рассказала о своем поражении.
Спеша, как крыса, убегающая с корабля, мой постоялец отбывал нынче на конференцию по психореаниматологии. Но уезжал он отчего-то на ночь глядя сломя голову, будто реанимировать кого-то предстояло прямо в зале заседаний. Сборы не ладились, вещи валились у Игоря из рук, когда он то и дело всплескивал руками, восклицая:
– Только не любовь, я тебя умоляю! Выброси его из головы. Выкорчуй из сердца. Выгони взашей, – все повторял он. – Ведь я тебе добра желаю!
– Игорь, но ты же сам меня с ним свел…
– Ты заблуждаешься! По доброте душевной я устроил тебя на работу в институт, где тебя свел с этим мерзавцем сам лукавый. И откуда только взялся, негодяй! Чисто из-под земли! Из преисподней!
– Неужели он такое уж исчадье ада?
– Так он ведь кто? Маргинал и антисоциальный тип. Я таких знаю! Должно быть, непременно наркоман. Что ему светит? Только сдохнуть под забором. А если пустишь его в дом, то прежде сделает из дома уличный притон, а после, все едино, сдохнет под забором. – Игорь задумался: – Хотя фамилия, конечно, у него красивая… И знакомая… Кажется, из восточно-европейского дворянства… И где только проходимец такую достал? Он-то – без рода, без племени? – спрашивал доброжелатель, словно речь шла о товаре.