«Футляр времени», или Хроники одной хрени

2014 г.

Предисловие или пожелание себе.

Как любой автор, с надеждой, что будет читаться вкусно.

От главного героя:

«Бывают периоды жизни, когда даже солнце может быть фиолетовым».

И будет на солнечном диске оранжевых пятен,

Как на планете Земля всегда унылым чернозем,

А жизнь в «отчетах» пред Богом совсем неконтрастна,

Где «календарь судьбы» листается, притом.

Не все прекрасно складывается в песни,

И некрасиво стелется «газон»,

А в той «траве забвенья» мечутся несчастья,

Мы оставляем радость на потом.

Евгению не спится. Он с вечера не выпивал, и сон упрямо не идет к нему. Свод подвала жилого дома где-то на окраине города низок, и в слабом свете единственной пыльной лампочки видно, как потолок густо усеян каплями испарений. Пахнет плесенью, и здесь высокая влажность. К трубам теплотрассы не прикоснуться, а тоска холодом лезет за шиворот.

Рядом беспокойно ворочается его подруга Светка. Во сне что-то прерывисто бормочет – у нее больное сердце.

Жене Борисову чуть за пятьдесят, его спутница, вроде как, ровесница. Их матрацное лежбище устроено на досках, брошенных на цементный пол.

На улице январский мороз, но здесь тепло, и крысы: эти твари бутылочного размера шуршат в темных углах. Жека, так когда-то его называла бабушка, наблюдает, как блестят бусинки-глаза самой смелой, пробежавшей в полуметре.

Уже почти полтора года, как Борисов и Светка вместе. Временами у них дружно, но чаще собачатся.

У сегодняшнего бомжа более чем серьезные проблемы с памятью: из нее выпал кусок в пятнадцать лет.

__________________________//___________________________

Помнит себя трехлетнего: мягкую игрушку-клоуна, ядовито-зеленого цвета, колючесть отцовской щетины, запах цирка, куда он, в первый и последний раз, пошел с мамой. Потом похороны родителей. В свои чуть за двадцать они, студенты-геологи, в один день перестали жить. Виной тому отравление грибами, и вот два гроба, на крышки которых падают комья ржавой глины.

Народу немного, и бабушка (мамина мама) промокает платком слезы, крепко держа, так что пальцам больно, руку внука. Особенно помнится, почему-то, запах свечи, зажатой в кулачке, и страшное лицо чужого дядьки, со шрамом, в толпе.

Эти детские расплывчатые воспоминания черным крепом легли на зарождающееся самосознание. А дальше он – бабулин сын, и у него за плечами остаются детский сад, средняя школа, студенчество, женитьба, рождение дочери, защита кандидатской диссертации, свой бизнес.

Из последнего в сознании всплывает: Жеку везут на каталке в операционную, и ободряющий голос пожилого хирурга-балагура:

– Не вздумайте, Евгений Петрович, уйти от нас – меня за это, возможно, поругают.

В 33 года обнаружена опухоль головного мозга, и все: на лице усыпляющая маска, а потом провал и наступивший мрак.

А затем вечер и летняя пригородная электричка, почти пустая, везущая его в город, где он никогда не был, указанный в билете, найденном в сильно поношенных брючинах. Там же – скомканная в шарик записка, где нетвердым почерком были выведены его имя и дата рождения. Но цифры на железнодорожном квитке, обозначающие время его приобретения, обескураживают – 19.06.2010.

Осматривает себя: не по размеру тесная клетчатая рубашка топорщится нагрудным карманом – в нем, аккуратно заглянув, обнаруживает 24 советских рубля, причем по одному, чей облик уже изрядно им был позабыт (увидев их, пересчитал, не вынимая).

На что первое внимание: какая-то старая тетка говорит по беспроводному телефону миниатюрного размера, притом громко, и такой технический прогресс убеждает Евгения в нереальности происходящего.

Напротив одиноко сидящая и неопрятно одетая женщина с прямо-таки цыганскими глазами пристально смотрит на Борисова. Тот остается ошарашенным, будто пьяным проснулся – когда сразу не вспомнить, в чьей ты квартире, и у кого был в гостях. Мираж затянут, и похмельно болит череп.

Но эти черные зрачки приводили в чувство, в настоящее. Ему вдруг захотелось дать ей пощечину, полновесную, чтобы щека с ямочкой стала пунцовой.

Стыки рельс ритмичным перестуком давали о себе знать, в такт этому больно отдавалось в висках.

«Должно быть, вижу сон, не приведи Господь, своего будущего», – еще подумалось Жеке, такая футуричность не укладывалась ни в какие рамки.

В башке вихрем, все-таки, пронеслось: «Значит мне сейчас сорок восемь с довеском».

Еще, чуть не вскрикнув, замечает: на указательном пальце левой руки отсутствует фаланга. Ха, а ведь до операции был цел! Хочется курить до невыносимости.

Идет в тамбур, там никого. Смотрит, как мелькают бетонные столбы. В сумеречных бликах стекла наблюдалась физиономия пожилого мужчины, давно не стриженного и с глубоким шрамом через всю левую щеку. Проводит по нему ногтем. Кошмар! Надо быстрее проснуться. Шарит по себе – курева нет. Стрельнуть у кого-то? Лучше потерпеть.

Сзади хлопают раздвижные двери. Резко повернулся, а там эта, так сильно раздражающая его баба улыбается. Подошла вплотную и зачем-то делает ни к месту книксен. Представляется Светланой, от ее одежды тянет тиной.

Туфли-лодочки, короткая джинсовая юбка-варенка, глубоко расстегнутая белая блузка не первой свежести и большие пластмассовые клипсы делали эту черноглазую похожей на немолодую привокзальную блядь. Портрет дамы дополняют еще стройные ноги и подобие гнезда вместо прически и, почему-то, отсутствие макияжа.

– Евгений, – слегка смутившись, называет он себя. Галлюцинация продолжает иметь место.

– Женя, тут такое дело. Я, видимо, вчера где-то прилично набралась. В общем, ничего не помню,– в ее сипловатом голосе услышано что-то знакомое.

– Как оказалась здесь, не знаю. Очухалась, в шаге ты спишь, но сразу же проснулся. Озираешься, шаришь по карманам, небось тоже с похмелья? Помоги пострадавшей памятью на ниве злоупотребления, – с веселым видом щелкает себя пальцем под подбородок.

Видимо, ироничное отношение к жизни ей совсем не чуждо.

– И чем же?

– Вот все, что было при мне, – протягивает ему какой-то листок.

На отчаянно замусоленном бумажном квадратике той же, что и у него, кривой прописью написано лишь: «Светлана Никонова – это ты».

Нереальность происходящего гнобит сознание Борисова, а сюжетная фантастика совсем не увлекает.

В это время электричка замедляет ход – платформа. Их выдавливают из вагона немногие выходящие.

Евгений присел на скамейку, она рядом – вопросительно смотрит на него. Полная прострация.

Что же все-таки произошло с ним? Эта встреча – случайность? Откуда этот временной скачок? Чья на нем одежда? А эти немногословные послания, написанные одной рукой, деньги, билет, в конце концов, шрам, палец? Так он в своем будущем, или кто-то другой в его настоящем? Как много вопросов, и страшно то, что на них нет ответов.

– Света, какой сейчас год? Где живешь? Семья, дети? – во рту пересохло, попить бы.

Никонова, если это она, силится вспомнить. Первое неприязненное отношение к ней куда-то улетучивается. Смеркается, за кромкой ближайшего леса почти зашел в оранжево-сиреневой дымке диск солнца. На вывеске станции трафаретно-незнакомое: «Заволжье».

– Нет, ничего не помню. Ни кошелька, ни паспорта, сплошная хрень, думаю, обокрали меня. Фамилию и ту прочитала, а после этого только к тебе не постеснялась подойти, – закрыв лицо, заплакала.

Облупленный ярко-красный маникюр, да и весь облик ее, вызывал теперь только жалость.

Успокаивать эту несчастную женщину не стал. Сам не разобрался про себя, а тут еще она.

– Сиди и жди меня, – коротко бросил он и направился к деревянному зданию вокзала. Показалось, по ее тревожному молчанию, она боится, что Евгений уйдет навсегда.

Окошечко кассы было закрыто. В небольшом, плохо освещенном зале, вытянувшись во весь рост и подложив набитый пакет под голову, храпит бородатый старик на фанерных креслах.

Внешне – бомжара. Будить его Борисов не решился. Подошел к информационной доске. Из расписания поездов и висящих там объявлений пришло понимание: он сегодня ехал в город, находящийся за тысячу километров от его родного, а на дворе, все-таки, упрямый июнь 2010-го года. Установленные им факты временного и географического местонахождения, ровным счетом, ничего не объясняли.

Первая мысль: срочно вернуться туда, где осталась единственная дочь, где прожил свои 33 года. Вторая: нет денег и документов, подтверждающих личность. И третья: его давно уже ищут, наверное. Последняя настраивает, в какой-то степени, на оптимистичный градус.

Слышится надрывный кашель. Проснулся лежащий. Значит жизнь продолжается. Только вот чья? Вопрос вопросов. И в голове опять полный реквием, а любая загадка кажется просто кем-то ловко придуманным трюком в области телепортации.

– Милейший, закурить не будет? – голос спрашивающего при высоком потолке звучит гулко и немного агрессивно.

– Сам бы у кого стрельнул.

– Какой гнусняк, – непонятно к чему или к кому следовало отнести сказанное, – а я ждал тебя, уважаемый.

– Не понял? – повеяло бредоватостью от такого утверждения.

– Потом поймете, – диалог тянет на бессмыслицу.

«То на ты, то на вы. Типичный маргинал с шизоидой», – подумал еще Борисов.

– Считаешь, что с психом разговариваешь, – будто мысли прочитал дед.

– Ничего я такого не думаю, – сердито буркнул Евгений и поспешил к потерявшей память.

Перрон продолжал оставаться безлюдным, включили фонари. Его новая знакомая, с мокрыми от слез глазами, понурившись, сидит. Отметилось, как обрадовалась возвращению попутчика – заулыбалась.

– Ну что, не вспомнила? – сразу же и спросил.

– Не-а. Ни о семье, ни о родителях. Где жила, кем работала? Даже ни одного знакомого. Вот, разве что, какой-то водоем, типа озера, а вокруг деревья с желтыми листьями. И все.

По ее интонации возникает стойкое ощущение: она не верит, что у нее был вчерашний день и свое прошлое, хоть какое-то.

– Почему ты про год спросил?

– Да так, проверял твою память, – Борисов решает о своих открытиях пока промолчать. Ну, кто она ему?

Как-то совсем незаметно, вплотную к ним, подошел тот – вокзальный. Протягивает левой пластиковую бутылку с жидкостью, на указательном нет фаланги. Печальный взгляд вроде серо-синих глаз. Сандали на босых ногах, совсем не по-летнему бежевый в пол плащ в крупных темных, будто жирных, пятнах, от него густо пахнет расплавленным воском.

– Берите, не стесняйтесь, голуби мои. Хорошо помогает при снятии похмельного синдрома бывшей жизни.

«А ведь, запросто, что я сплю», – про себя крякнулось Евгению.

– Не спишь, Женя, час, как не спишь, – голос предлагающего воду утвердителен.

– Дедуля, ты кто такой? И чего тебе надо от нас? – это уже Света, прежде чем выхватить бутылку и жадно начать пить.

– Все, все, удаляюсь, – был смиренным ответ.

Поворачивается, чтобы уйти. В фонарном освещении теперь угадывается шрам под длинной седой щетиной. Жека машинально нащупывает свой – как и с пальцем, полная похожесть.

Вслед просительное, голосом Борисова:

– Извините нас. Вы, наверняка же, знаете, что происходит? Подождите, пожалуйста.

Не останавливаясь и безапелляционно:

– Нет, прощайте. Мне надо идти дальше, хоть и устал. Рад, что вы снова вместе, – и продолжает шагать, чуть припадая на правый бок, такой странный незнакомец.

– А мне его, почему-то, жалко стало, – передавая питье, думает вслух не помнящая свое ни имя, ни фамилию.

На почти фиолетовом небосклоне двурогий месяц незаметно заменил багровый закат.

– Себя лучше пожалей! – озлился Евгений. От всей этой необъяснимости вернулось острое желание нагрубить.

И сразу яркий луч света и нарастающий шум известил о приближении железнодорожного состава. Когда же (это был товарняк) поравнялся с их скамьей, загадочный старик, отошедший к краю, не так далеко, что-то прокричал, указав себе под ноги, и упал под поезд. Скрежет аварийного торможения.

Туда, где только что стоял самоубийца, рванул похолодевший от ужаса Борисов. На асфальте перрона обнаруживается тетрадный листок, придавленный наручными часами, там же нательный крестик. Поднял.

Перед глазами, которые болят так, будто долго смотрел на электросварку, скачут буквы, схожие каракули с трудом читаются: «Мне, наконец-то, пора. Пришло время теперь тебе пробовать. Так не нами установлено. Не сожалей ни о чем».

Бумажка быстро смята и засунута в карман. Беглый осмотр оставленных вещей: старенький механизм на потертом кожаном ремешке с улыбающимся Гагариным показывал ровно десять, а календарь циферблата – невозможную здесь цифру – «71», а судя по весу, светлые цепочка и крестик – из алюминия.

Рядом еще валялась невскрытая пачка, и не вспомнишь, таких болгарских сигарет «Родопи», которую подобрала Света.

Эти единственные на станции свидетели драмы, не сговариваясь, прочь бегут в сторону редких огней дачного поселка. Чуть поспевающая за ним, обозначенная Никоновой, все время всхлипывает. За спиной, кроме звуков ночного загорода, ничего не слышно.

С завтрашнего дня начнется их неустроенное существование: с чистого листа и без документов, удостоверяющих личность.

От главного героя:

«Прошлого уже точно не будет ни у кого, а горизонты будущего могут и не увидеться».

Как-то шел я во сне через мост – мост стеклянной надежды,

И сходя обернулся, вижу ворох одежды,

На перилах висит и валяется просто,

Будто кто-то оставил их без тела и роста.

Это были «проблемы», переросшие в «беды»,

Словно признак того, что не ждать нам победы,

Так не сразу и с горечью признаешь пораженье,

Да в глазницах пустых нет следов выраженья,

И великие дали превращаются в слепость,

А мечта в бесконечность сродни веры в нелепость,

Вот атаки не слышно, когда близится тризна,

Все слывет неизбежным – жизнь полна укоризны.

Когда в очередной раз Светка разворачивается к нему лицом, Жека нежно трогает ее за узкое запястье:

– Сердце?

Та резко открывает набрякшие веки, тихо роняет:

– Что-то теснит в груди.

У нее чудесные зубы.

– Может валидол дать?

– Лучше бы выпить поднес.

Он заученно сердит:

– Завела, дура, про политуру.

– Тогда и не буди, – теперь она лежит к нему спиной.

Продолжает что-то ворчать. Евгению кажется, что он любит эту даму. Так про себя он называет ее: здесь, конечно, немалая доля скепсиса, но не по отношению к ней, а больше к себе, точнее к своему сегодняшнему положению.

Незряче смотрит в потолок нынешнего жилища. Слышно, как за железной дверью на ветру скрипит уличный фонарь. Рот полон полынной слюны. Опершись на локоть, сплевывает горечь. Вспоминает… Память нехронологично вырывает куски из его прошлого. Они были цветными и черно-белыми, со своей гаммой запахов и переживаний.

Понятно, что факт рождения Борисова Женьки не стал событием галактического масштаба (так ему когда-то думалось), а стал, напросто, «точкой отплытия» по жизненному маршруту, замеченной разве что самыми близкими. Но «судно» оказалось без весел и руля. Так, немного пафосно, представляется ему теперь собственная никудышность.

Последние три дня бессонницы терзают пережитым. Бог им если и замечается теперь, то без лишнего доверия, чем было раньше.

________________________//______________________________

Позади экзамены. В школе выпускной вечер. Ярко освещенный актовый зал, сдвинутые вместе столы под белыми скатертями. На них пенопластовыми гигантскими шайбами по всей длине разбежались торты «Прага», разноцветными пятнами разместились горки общего любимца – «Оливье», оранжевые вкрапления тарелок с бутербродами из красной икры и копченого лосося.

Из спиртного только шампанское, своего рода альтернатива для семнадцатилетних, когда лимонад уже смешон, а крепленое вино, тем более водка, официально недосягаемы.

Вся эта снедь – результат активного «доставалова» родительским комитетом конца 70-х. Такое понятие, как «дефицит», правило тогда балом в потребительских желаниях среднестатистического жителя СССР.

Жеке на тот момент знаком вкус чернильного портвейна и горьких настоек класса – «Золотая осень». Тяга выпивать не была сколь-нибудь устойчивой. Но если складчина карманных денег друзей-единомышленников позволяла затариться подобными напитками, не лишали себя неудовольствия «замахнуть», как правило в подъездах и дворах, по паре стаканов, морщась и передергиваясь от мерзкого вкуса. Обычное дело, в таком возрасте самоутверждаются и так.

Учился Женя как-то сумбурно. И хотя учеба, в общем-то, давалась ему легко, аттестат пестрел и «тройками» – ведь приоритеты менялись чуть ли не каждый год. Любовь к литературе или, например, интерес к истории запросто могли смениться добровольными хождениями на факультативные занятия по физике и т.д. Но все десять лет самым нелюбимым продолжал оставаться «великий и могучий».

Для себя он объяснял это врожденной неграмотностью и своим первым и последним «колом», который получил во 2-ом классе, когда по детской невнимательности написал слово «борщ» с двумя мягкими знаками. Такой лингвистический конфуз был усугублен еще тем, что днями позже его бабушка обнаружила в мусорном ведре разорванную пополам тетрадь с позорной оценкой, где под ней тремя печатными буквами выведено непечатное слово.

      В результате, сухонькая рука педагога со стажем, держащая ремень, приложилась к филейной части, в целом послушного, внучка.

Оценка же «отлично» стояла только напротив двух учебных дисциплин: обществоведение и математика. Выпускник Борисов рассудил субъективно просто – если математика носит название «царица наук», то обществоведение (в понимании школьника) – аналог философии, что над всеми науками.

Получалось, тут и думать нечего – поступаем на философский факультет – в постановке и достижении целей Жека, по-юношески, категоричен.

________________________//______________________________

Сейчас, лежа на комковатом матраце в грязном подвале, пожилой Борисов понимает, что жизнь, скорее, финиширует, а шансов изменить ее течение в никуда, практически, ноль.

Ясно одно, возвращение в прошлое, как ему помнится, не имеет отправной точки назад и чтобы убедиться в этом он, в скором, поедет туда, где родился и немало прожил. Да, может, все это он воспаленно выдумал, и не было на свете никакого Евгения Петровича Борисова.

Нет, все-таки, надо ехать.

________________________//______________________________

Вечер в самом разгаре. Жека с закадычными друзьями-товарищами. Они – это Боб (он же Володя) и Мастер, которого зовут Андреем.

В украшенном воздушными шарами и плакатами, пестрящими напутственными пожеланиями выпускникам, зале, царит сентиментальный, от слез учительниц и, теперь уже бывших учениц, праздник.

За столами почти никого – кое-кто из оставшихся, после полуночи, педагогов, да несколько следящих за поведением своих чад, бдительных родителей.

Дискотека 70-ых манит своими ритмами на танцпол.

Троица то и дело выбегает на школьный двор, где предусмотрительно припрятаны пять-шесть бутылок «роскошного» «Кюрдамира». У Женьки отчаянное настроение и он стремительно пьянеет, его собутыльники поведенчески не отстают. Такие же лихие стайки ребят и девчонок время от времени рассредоточиваются за забором родной школы.

Теплая и душная июньская ночь не особо скрывает за деревьями и кустами белых рубашек, девичьих нарядов и огоньки сигарет. Выпускникам кажется, такие партизанские «кружилки» вдали от глаз взрослых, делают мальчишек, по-настоящему, солидными, а девчонок – неотразимыми.

Как много хорошего еще впереди.

Где-то здесь целуется его первая любовь и женщина. Зовут ее Ира. Всем своим видом Евгений показывает – у него все отлично и замечательно, поэтому нарочито громко, к месту и не к месту смеется. А на душе черно, и жалость к себе сухим покашливанием подкатывает к горлу.

Четвертая бутылка – «граната» идет по кругу. Мир начинает становиться весьма расплывчатым, а голоса – удаляющимися.

Конечно, и Боб, и Мастер в курсе и понимают друга:

– Жень, да наплюй ты. Дура она набитая. Тебе ли в лесу леса не найти (это Мастер)? Давай еще пару глотков (Боб).

Хорошие они пацаны,– подумалось. Жеку покачивает серьезно, почти штормит.

Пошел мелкий дождь, и все кинулись вовнутрь здания. Пустая бутылка снарядом забрасывается Бобом. Кто-то рядом неумело матернулся. Неформальная часть закончена.

По лестнице, ведущей к столам, шли красивые Ирины ноги, чуть прикрытые до колен чем-то шикарным розовым, в фирменных босоножках. Держа под локоть, ее несколько неуверенную походку сопровождал широкоплечий одноклассник Гоша.

Борисов опускает глаза и сжимает кулаки, его тошнит.

От главного героя:

«Ожидание счастья – самое, что ни на есть оное».

Если Земля, все же, падает на Небо.

Лето, без времени осени, станет зимой,

И всадник с коня никогда не спешится,

А жаркий огонь вдруг станет водой.

Тогда время уже «раком» упрямится,

И никак не спешит за тобой,

Наше прошлое пред глазами кривляется,

Не в радостном марше идя по косой.

Да, на верстах судьбы не чеканится шаг,

Хоть я многих успел рассмотреть, а кого-то совсем не узнать,

Мне пришлось позабыть, где привиделся враг,

И себе не однажды солгать…

Пришла она к ним в седьмом классе. Тонкая девочка с глазами цвета крыжовника. Как-то все обратили на нее внимание. Учителя на недетское внешнее, прямо таки, нордическое спокойствие, когда случалось, правда редко, получать плохую оценку. Одноклассницы – на отсутствие интереса к их подростковым пересудам и сплетням. Близких же подруг не было. Мальчишки, даже старшеклассники – на ее, какое-то независимое, дружелюбие, притом, без малейшей тени кокетства. Для этой пятнадцатилетней девчонки индивидуальность, которая никак не выпячена, органична.

Высокий, статный мальчик Борисов, признанный заводила, так весь и напрягся, а через месяц понял – влюбился.

Когда их взгляды, нечаянно, пересекались, Женька быстро отводил глаза, ладони потели, и пересыхало во рту. Первым боялся с ней заговорить и ненавидел себя за это.

Зелень зрачков, рыжая челка, ее улыбка–вопрос – сводят парня с ума. Интеллигентный, пользующийся вниманием у сверстниц, стал грубым и несдержанным с окружающими. Гормоны играли безудержно.

Целых два года прожиты в состоянии влюбленной робости и кретинизма.

И вот между ними происходит объяснение – с Иркиными пунцовыми щеками и холодным потом на Женькином лбу. Случилось это в слякотную новогоднюю ночь, которую отмечали в Андрюхиной большой профессорской квартире.

Тихий в проявлении своих чувств стратег просит Мастера решить тактическую задачу – создать условия некой интимной кулуарности для пылких признаний.

Друг не подвел. Итогом его дипломатических ухищрений стало: свободная от родителей «хата» плюс камерная компания из двух, незнакомых Жеке, девиц, конечно Боба, теоретически обсватаной пары и самого Андрюши.

И оказалось все просто. Сразу, после речи Брежнева и боя курантов, Ириска, так он ее, иногда, называл про себя, прильнула горячими губами к его уху:

– Какой же ты все-таки дурак! – а таковым Жека готов быть всю жизнь – лишь бы с ней рядом.

И, как ему до этого казалось, безответные страдания вмиг превратились во всепоглощающую чувственную взаимность двух юных.

А «это» случилось почти сразу – в те зимние каникулы. Бабушка уехала в гости к подруге. Путаясь в одеждах они упали на предательски скрипучий диван.

Были целомудренно неумелы и стеснительны.

У Иры закрыты глаза, только длинные ресницы дрожат. Кажется, они вот-вот порхнут бабочкой.

Потом она тихо плакала, положив свою гриву волос на его еще безрастительную грудь.

Смотрел на ее чуть вздрагивающее худенькое плечо и одновременно испытывал непонятную щемящую грусть, мужскую гордость, что он – первый, и уверенность – уж точно будет единственным.

В тишине комнаты звонко тикал старый будильник – начал отсчитывать их время быть вместе.

И побежали дни, как тогда казалось, взрослой жизни. Борисов помнит – радость тугим узлом стояла в горле, аж трудно дышать. А еще вяло старались скрыть то, что смотря на их лица, вряд ли можно спрятать – выражения счастья, будто стеснялись его немного.

Все вокруг улыбалось им: студеное солнце, весенняя промозглость, лужи на выщербленном асфальте. Много позже пришло осознание – по яркости впечатлений и эмоций всполох юношеской, по-настоящему, любви сопоставим, разве что, с рождением собственного первенца.

В тот период он как бы «заточен» на прекрасность своего будущего.