Закон подлецов

Глава вторая

Существует расхожее мнение, что подлецами люди не рождаются, они ими становятся. Возможно, это и так. В таком случае Пелагея Ганибалова является нетипичным исключением из этого правила. С самого раннего детства ей доставляло истинное удовольствие раздавить букашку или червячка; бабочек она ловила сачком исключительно для того, чтобы оторвать им крылышки. И не было для маленькой Поли, как называла ее мама, большего удовольствия, чем наблюдать, как отрубают голову курице, а та, уже обезглавленная, вся в крови, еще несколько мгновений дергается в конвульсиях.

Позже она сама усмехалась над своими детскими пристрастиями. Унижение людей, тайная власть над ними – вот в чем было истинное наслаждение.

Отца своего Пелагея никогда не видела. Наградив ее звучной фамилией и несуразным для нынешних времен именем, в честь какой-то своей прабабки, Андрей Ганибалов бесследно исчез из их с матерью жизни. Мамка, впрочем, горевала недолго, может, и вовсе не горевала. Была она по молодости привлекательной курносенькой пышечкой, глупенькой, беззаботной и покладистой. В их поселке, где на окраине строили какой-то то ли завод, то ли комбинат, отбоя от ухажеров не было. Приходящие к мамке дяди приносили пухленькой девочке конфеты, реже – игрушки, она в «благодарность» насыпала им в карманы толченого стекла, подкладывала дохлую лягушку, а если повезет, то и мышь, извлеченную из мышеловки.

В школе одноклассники Пелагею невзлюбили. Да и за что им было любить эту маленькую мерзкую пакостницу? В младших классах она по привычке пробавлялась испытанными детскими проказами. Жучки-паучки, дохлые лягушки и мышки, подложенные в портфели сверстников, – весь свой «арсенал» пустила она в дело. Но особо ей нравилось пробраться незаметно в класс на переменке, перед уроком физкультуры, вытащить из нескольких, сколько успевала, портфелей спортивную форму, подрезать на трусах резинки, а потом наблюдать, как весь класс хохочет над оконфузившимися.

Но эти развлечения ей вскоре наскучили. Пелагея, несмотря на детский еще возраст, превратилась в записную интриганку. Причем ей неинтересно было стравливать между собой ребят. Вовсе нет! Умело и продуманно «стучала» она на одноклассников учителям. Уткнув взгляд в тетрадку или учебник и ничем не выдавая своего торжества, малолетняя интриганка наслаждалась, когда учительница с нескрываемым раздражением отчитывала свою вчерашнюю любимицу, а та, совершенно не понимая, чем вызвала гнев, размазывала по щекам слезы. Случалось, козни ее были разоблачены, и тогда, подловив Ганибалову на заднем дворе, поколачивали ее девчонки изрядно.

Классе в шестом появилось у нее довольно обидное прозвище. Главный всезнайка и пересмешник их класса Лазик Данович, держа в руках книжку «Мифы Древней Греции», насмешливо заметил:

– Сочетание имени и фамилии «Пелагея Ганибалова» звучит примерно как «Афродита Титькина», к тому же и с этим у нашей Титькиной все нормально, – и недвусмысленно уставился на школьную блузку Пелагеи, уже весьма рельефно оттопырившуюся на груди.

Всякий раз, когда окликали ее обидным прозвищем, Пелагея сжимала зубы от злости, но виду старалась не подавать. Во-первых, не хотела радости доставлять своим обидчикам, а во-вторых, и это главное, уверена была, что поквитаться сумеет – тайно, но куда больнее, чем просто словесная насмешка.

***

Ей было чуть больше тринадцати, когда в их доме появился дядя Митя. Высокий, кудрявый, душа любой компании со своей неразлучной гитарой, работал он фотографом. Звали Митю на все официальные, как тогда говорили, мероприятия: на свадьбы, юбилеи и прочие семейные торжества, в школы и детские сады, так что работой Дмитрий Рябов был обеспечен. Деньги он приносил домой в больших желтых конвертах от фотобумаги и непременно запихивал под подушку постели «ненаглядной Зоечки» – только так, и никак иначе, называл он мать Пелагеи. Женихом Рябов, в глазах соседских кумушек-сплетниц, считался завидным – всегда при деньгах, да к тому же владелец не нового, но вполне еще крепкого «жигуленка».

Пил Митя, по меркам односельчан, умеренно. Вот только «удар» он держал плохо – хмелел быстро, «болел» потом долго, и потому крепким напиткам предпочитал крепленое вино «Агдам»; в получку до свинского состояния не напивался и бабу свою «не гонял». В доме Ганибаловых он прижился, через год они с Зоей оформили в загсе свои отношения, Пелагею стал звать дочкой.

Новоявленного отчима Дмитрия Рябова и выбрала Пелагея первой серьезной своей жертвой. Операцию под кодовым названием «изнасилование несовершеннолетней» готовила, тщательно обдумывая все самые мельчайшие детали. Уже зная достаточно о женской физиологии от матери и старших соседских девчонок, выбрала для осуществления своего гадкого плана именно такие дни, когда беременность ей не грозила. О самом процессе соития она практически не думала, факт возможной и даже вероятной дефлорации ее не занимал и не тревожил ни в малейшей степени – поставленная цель была много важнее.

В этот день Митя работал дома, до самого вечера печатал фотографии. Мать была на работе, ушла дежурить на сутки. Когда Митя сел в кухне поужинать, Пелагея поставила перед ним бутылку портвейна, две рюмки и попросила: «Научи меня вино пить».

– Совсем сбрендила?! – поразился Дмитрий.

– А что такого? Мне уже четырнадцать. Девчонки в нашем классе давно все вино пьют и курят. Я, конечно, не курю, терпеть этого не могу, но совсем уж белой вороной тоже выглядеть неохота, – и Пелагея потерлась о Митино плечо грудью. – Ну пожалуйста, не к маме же мне с этой просьбой обращаться. Отец ты мне или кто?

Одета она была в этот день продуманно, в строгом соответствии с заранее разработанным планом: расстегнутая блузка, коротенькая юбочка. Из тех, в которых даже легкий наклон не рекомендуется. Нижнего белья на ней не было.

…Когда Митя проснулся и увидел простынь со следами, не оставляющими сомнений в их происхождении, он протрезвел в мгновение ока. Пелагея, уже переодевшись в домашний скромный халатик, что-то негромко напевая, хлопотала на кухне. «Иди умойся, – окликнула она Митю. – А я пока постель поменяю, скоро мамка с работы вернется». Простынь с характерными следами «преступления» малолетняя дрянь не выкинула, а, тщательно упаковав, упрятала в укромном месте, о чем не преминула незадачливому «насильнику» сообщить.

Жизнь Дмитрия Рябова с той поры превратилась в сущий ад. Дня не проходило, чтобы падчерица, так или иначе, не напоминала ему о том, что между ними произошло. При этом Пелагея практически ничего у Мити не просила, ну разве что сущую мелочь – деньги на новые колготки, зимнюю куртку. Ни материальных благ ради все это она затеяла. Чуть ни ежедневно напоминала отчиму о том, что он изнасиловал ее, несовершеннолетнюю, и какое уголовное наказание ему за это полагается. Не поленилась даже специально съездить в райцентр и там в книжном магазине приобрести Уголовный кодекс России, а заодно ярко-красный фломастер, коим с особым удовольствием подчеркнула соответствующую статью, дабы отчиму ее наглядно демонстрировать. Дмитрий, что называется, заводился с пол-оборота.

– Это не я тебя изнасиловал, а ты – меня! – чуть не плача, надрывно кричал он.

– Да кто же тебе, глупенький, поверит? – спокойно и даже снисходительно возражала падчерица.

Она теперь взяла манеру по-особому глумиться над Митькой, как про себя называла его. Когда матери не было дома, нарочито переодевалась при нем, снимая с себя даже нижнее белье, а потом еще долго маячила перед глазами взрослого мужика в трусиках-стрингах и в лифчике, посмеиваясь, вопрошала:

– А что, папочка, может, мамочке обо всем расскажем. Она поймет тебя и простит. И будем мы спать вместе, в одной постельке – мама, папа и дочка…

Так прошел год. Как-то летом Митя предложил жене и падчерице провести выходной на водохранилище строящейся в тридцати километрах от их поселка плотины. Мать наготовила всякой снеди, поутру отправились. Приехали на место, нашли на берегу приятную лужайку в тени развесистого дерева, позавтракали. Митя взял фотоаппарат и сказал, что пройдется вдоль берега, поснимает, как он высказался, «не для кармана, а для души». Ушел в одних плавках. Зоя и Пелагея прождали его до вечера, когда уже смеркалось, отправились на поиски. На противоположном берегу встретили хмельного соседа. Тот протянул им фотоаппарат:

– Вот, Митька дал постеречь, а сам купаться пошел, – сказал сосед. – Мы с мужиками пиво пили, как раз бочку привезли, а Митька так за фотиком своим и не пришел. Отдайте ему, мне чужого не надо.

Поиски Дмитрия Рябова ничего не дали, тело водолазы не нашли. Может, и впрямь утонул человек, а может, и удалось ему придумать, как исчезнуть навсегда из жизни коварной падчерицы.

Пелагея горевала, а вернее злилась, вполне искренне – совсем не такое развитие событий она планировала.

***

Когда ей исполнилось шестнадцать, она написала заявление в паспортный стол отдела милиции с просьбой изменить ей имя «Пелагея» на имя «Полина». Получив паспорт, утром следующего дня продемонстрировала его всему классу, заявив грозно: «Я теперь никакая не Пелагея, а Полина. Полина Андреевна Ганибалова. Запомните – раз и навсегда! И пусть кто-нибудь попробует меня теперь назвать иначе…» Но одноклассники и без ее угроз уже знали, что с Афродитой Титькиной лучше не связываться. Недаром на выпускном вечере сказал ей, уже без всякого юмора, все тот же Лазик Данович:

–Уж лучше бы ты не имя, а фамилию изменила. И всего-то одну букву надо было поменять – «г» на «к». И стала бы не Ганибалова , а Канибалова; тебе это в самый раз, ты же людей жрешь поедом.

Всякие чудеса случаются на свете. Много лет спустя произнесенная когда-то в далеком российском поселке десятиклассником Дановичем фраза неведомым образом докатилась до Москвы. И где бы ни приходилось работать следователю Ганибаловой, никто ее за глаза не иначе, как Канибалова, не называл. Но, скорее всего, никакого чуда вовсе и не произошло. Просто кличка эта, ассоциированная с каннибализмом, напрашивалась сама собой. Ибо вся жизнь и деятельность Полины Андреевны превращена была ею в осознанное, истовое и даже вдохновенное стремление беспрестанно унижать людей, корежить их судьбы, растаптывать морально и психологически. И чем жестче обращалась она с подследственными, тем, как ей казалось, обаятельнее она им улыбалась на допросах. Впрочем, она ошибалась. Ее фальшивая презрительная улыбка никого обмануть не могла и мало от кого могла замаскировать истинную сущность следователя Ганибаловой.

Внешне Полина Андреевна выглядела совершенно здоровым человеком – у нее не дрожали руки, она не билась в конвульсиях, не срывалась в неудержимые истерики, падая с пеной у рта на пол. Нет-нет, ничего подобного не было и в помине. Но опытный психиатр вне всяких сомнений обнаружил бы у Ганибаловой весьма редкий синдром Аспергера. Выражаясь языком сугубо медицинским, синдром Аспергера – это один из мало распространенных синдромов аутизма, который приводит к полному отсутствию присущей любому нормальному человеку ЭМПАТИИ – то есть чувству сопереживания. Именно чувства сопереживания людям де-факто аутист с редким синдромом человеконенавистничества, а де-юре старший следователь Полина Андреевна Ганибалова была лишена начисто.

Никому не ведомо, какая встреча и за каким поворотом ждет нас через десятилетие, через год, а может, в следующее мгновение. Так и Саше Лисиной не дано было знать, и в те первые дни своего несчастья не могла она понимать, что на горестном изгибе судьбы уготована ей встреча не просто с тупым и равнодушным исполнителем воли начальства, а исчадием зла, сознательно посвятившим себя подлости и сделавшим горе, причиненное людям, не только смыслом собственной жизни, но и наслаждением.

Глава третья

«А я еду в «воронке», жизнь моя зашла в пике.

И не то, что сам я еду и неясен мой маршрут,

И не знаю, что за люди, и куда меня везут», – гнусаво выводил чей-то голос за металлической перегородкой.

– Заткнись, – беззлобно приказал конвоир, но голос продолжал гнусавить:

«А «воронок» – такой автобус, а что лето, что зима,

А в нем главное не двигатель, не двигатель, а главное – тюрьма».

Саша и впрямь не знала, не понимала, не могла понять, что происходит, кто эти люди, которых она днем видела в коридоре следственного управления и которых теперь, вместе с ней, распихали по металлическим узким «пеналам» этого дребезжащего и подпрыгивающего на каждой кочке раздолбанного автобуса. И куда же их везут, ей тоже было неведомо. Голода она не чувствовала, весь ее организм пронизала одна сплошная боль, и если она сейчас в состоянии была хоть о чем-то думать, то только о детях: беспокоилась, накормлены ли они, и сама себя успокаивала, что мама точно к ним приехала, не могла не приехать, и значит дети накормлены, и уроки мама проверила, и спать вовремя уложила.

Автобус остановился, по очереди их завели в какое-то полутемное помещение, где нестерпимо воняло хлоркой и еще чем-то таким ядовитым, что на глазах слезы проступали, и чей-то голос властно произнес: «Все – на медкомиссию». Подошла ее очередь.

– Хронические заболевания, на что жалуетесь? – равнодушно спросила женщина в халате, который когда-то был, вероятно, белого цвета.

Саша еще только начала говорить про сколиоз, намереваясь попросить таблетку, когда врач, так ее и не выслушав, а может, и, не слушая вовсе, зычно выкрикнула: – Следующий!

Далеко за полночь конвоир отворил перед ней дверь камеры ИВС – «иваси», как называют и менты, и задержанные изолятор временного содержания, откуда ей предстояло отправиться на суд.

В камере, где все уже спали, она заняла свободную койку и провалилась в тяжелый, короткий сон – в шесть утра ее уже разбудили. Надели на руки металлические наручники, долго вели коридорами, вверх – вниз, вверх – вниз, потом оказались в каком-то явно подвальном помещении, где, как ей объяснили, предстояло ждать автозак – тот самый автобус-тюрьму, который повезет на суд. Здесь стоял титан с водой, конвоиры были людьми относительно добродушными – без особого озлобления; когда просили, выводили в уборную. Этот «акт гуманизма» ей впоследствии еще предстояло оценить.

Заходя в подвал, Саша на пороге чуть споткнулась, взмахнула для равновесия руками, и тоненькая ее, почти что невесомая ручка выскользнула из наручника. Она растерянно взглянула на конвоиршу и едва слышно прошептала: «Извините, рука вот…», – и показала на болтающийся наручник. Охранница от души громко расхохоталась:

– Ну, надо же, вежливая какая, наручник слетел, а она извиняется.

Часа через два, а может, и больше, часов ни у кого не было, их скопом вывели, снова погрузили в автобус-тюрьму и повезли, кружа по всей Москве, по разным райсудам.

Остановка. Окрик: «Лисина! На выход!» Снова подвал, ожидание. Вместе с ней из автобуса вывели еще троих. Ну, конечно, ей не кажется, вчера именно этих мужчин она видела в коридоре следственного управления, а потом их вместе везли в изолятор. На нее поглядывают с любопытством. Но у Саши они вызывают интерес не больший, чем случайные попутчики, скажем, в вагоне метро – увиделись, разошлись и никогда в жизни больше не пересекутся. Одного за другим увели ее случайных, как она тогда считала, попутчиков, потом ее. Поднялись в лифте, под конвоем – конвоиры, вооруженные, явно в бронежилетах, с ног до головы одетые во все черное, завели в помещение с рядом деревянных лавок, велели пройти в застекленную перегородку, сами встали у дверей этой клетки. «Охраняют, как убийцу какую», – мелькнула у нее мысль.

Что-то говорили судья, адвокат, прокурор, ее спрашивали о доверенностях, о земельных участках, называли фамилии – знакома ли? Все было как в густом тумане. Практически на все вопросы отвечала односложно-отрицательно.

Процедура была монотонно однообразной, как будто не в суде, а в какой-нибудь жилконторе. Судье мантия личила, как корове седло. У него была внешность забулдыги, из тех, что возле магазинов «на троих» соображают.

Накануне «ваша честь» гулял на юбилее бывшего однокашника и, позабыв не только про собственную, но и про любую иную честь, напился до омерзения. Думать ему утром ни о чем, кроме бутылки холодного пива, не только что не хотелось, но и решительно не моглось. Всем своим видом судья демонстрировал, что происходящее ему глубоко безразлично и он, исключительно в силу многосложных своих обязанностей, вынужден все это терпеть. Только один раз проявил он эмоции, когда строго прикрикнул на Сашу: «Что вы там шелестите, говорите отчетливо».

– Нет, – громко повторила Александра. – Никого из названных мне лиц я не знаю, никогда не видела, по телефону с ними не разговаривала. О приобретении земельных участков мне ничего неизвестно.

В какой-то момент ей показалось, что здесь просто выполняют некую совершенно формальную, но необходимую процедуру и сейчас, когда это все, наконец, закончится, она сможет уехать домой. Саша даже не поняла сразу, что слова «в соответствии со статьей Уголовно-процессуального кодекса…», «Взять под стражу… с содержанием в изоляторе временного содержания… сроком на три месяца…» – все это относится к ней, Александре Сергеевне Лисиной, и понятия не имеющей, в чем ее, собственно говоря, обвиняют, и почему она немедленно, прямо сейчас не может вернуться к своим деткам, которые вот уже больше суток, впервые с момента их рождения, не видят маму.

***

В камеру «иваси» ее привели снова уже глубоко за полночь. Как в яму провалилась в тяжелый сон. Ранний подъем. Проверка камеры надзирательницей. Завтрак. В камере их было трое, обе «соседки» Сашиного примерно возраста.

– Ешь, морду не вороти, – беззлобно посоветовала девушка в дешевеньком спортивном костюме. – По сравнению с СИЗО здесь курорт, и жрачка вполне приличная. Меня Василиса зовут, можно просто Васька. На суд привезли, завтра опять на тюрьму поеду. Наркобарон я, или как правильно будет – баронесса? – и она звонко, будто и не в тюремной камере находилась, от души рассмеялась. – А тебе что вчера на суде припаяли?

– Сто пятьдесят девятую, часть четвертая, – ответила Саша.

– Фью, – озабоченно присвистнула Василиса. – Сто пятьдесят девятая, да еще и четвертая часть – стопроцентная заказуха, – заявила она авторитетным тоном.

– Откуда ты знаешь? – усомнилась Саша.

– Да уж знаю, раз говорю. Не зря же тюрьму академией называют. Тут такого наслушаешься и узнаешь, ни в одном университете не научат, – словоохотливо пояснила новая знакомая.

***

…Сколько Васька себя помнила, всегда ей хотелось есть. В школе она с завистью смотрела на ребят, которые доставали из ранцев и портфелей бутерброды, пахнущие так аппетитно, что она спешила выскочить из класса, не в силах смотреть на это великолепие. Ей хотелось выхватить этот, наверное, невероятно вкусный бутерброд и проглотить его враз. На большой перемене одноклассники спешили в школьный буфет, где покупали себе еду, а кое-кто даже и пирожные. Василиса обходила буфет стороной, денег у нее никогда не было, и отправлялась на спортивную площадку, где гоняла с пацанами мяч, ни в чем им не уступая. Ей, как ребенку из многодетной семьи, было положено в школе бесплатное питание, но что-то не срослось с бюджетными средствами и про бесплатное питание попросту в их районе забыли, да так забыли, чтобы и не вспоминать.

Закончив кое-как девять классов, Василиса Дунаева пошла работать на ткацкую фабрику. И хотя большую часть зарплаты отдавала матери, кое-что и на себя могла позволить потратить. Жила она жизнью обычной фабричной девчонки – в будние дни вкалывала, в выходные с подружками отправлялась на дискотеку, не сильно отбиваясь потом от грубых ухаживаний полупьяных кавалеров. Короче говоря, жила, как все. До тех пор, пока не появился принц на белом коне, а точнее – на красном мотоцикле.

***

Толян был нездешним. Как занесло его в их городок, теперь никто уж и не вспомнит. Носил он под кожаной курткой тельняшку, вдохновенно врал, что служил в «войсках дяди Васи» – Воздушно-десантных. Местные парни, напуганные и завороженные рассказами, как он ребром ладони и головой кирпичи и доски разбивает, предпочитали с ним не задираться. Тем более что Толян был человеком незлобивым, в пьянках и гулянках участвовал наравне со всеми и рублишки не зажимал. Ну а что девчонки на нем свой взгляд останавливали чаще, чем на других, то тут уж ничего не попишешь.

Оглядевшись и тщательно к местным барышням приглядевшись, Толян остановил свой выбор на Василисе. Хоть и одета была девчонка невзрачно, но опытный взгляд и тонкие черты лица оценил, и прекрасную девичью фигурку под простеньким платьицем сумел разглядеть.

–– Васька, завтра на дискотеку на моем мотике поедем, – как-то раз не предложил он ей, а скорее о решении сообщил.

Возразить она не посмела – лестно ей было ловить на себе завистливые взгляды девчонок, многие из которых добивались дружбы Толяна. Описывать дальнейшее неинтересно, ибо история эта стара как мир.

«Мальчик у тебя, Дунаева», – сказала акушерка в роддоме, высоко поднимая младенца и шлепая его по попке, чтобы известил он мир о своем появлении громким криком. Так появился на свет и пошел по жизни байстрюк Васька – Василий Васильевич Дунаев. Ничего лучшего, чем дать сыну все свое – имя, отчество и фамилию, – она не придумала. Стоит ли говорить, что счастливый отец с пышным букетом роз, коробкой конфет и бутылкой шампанского на пороге роддома свою любимую, подарившую ему долгожданного сына-наследника, не встречал?