Несерьёзные отношения. Сборник рассказов

Дима смотрел сквозь перепачканное стекло тамбура на старые граффити, которые пестрыми очертаниями растянулись по бетонным заборам вдоль железной дороги. Вагоны медленно покачивались, пахло жженой резиной и мочой. Вскоре электричка выползла из города и стала набирать скорость. В одном из вагонов показались кондукторы. Дима по инерции дернулся от них в противоположную сторону, но потом остановился. Он достал билет и очень внимательно его рассмотрел. Раньше, во время учебы в институте, когда матери приходилось сдавать их старенькую квартиру в центре Москвы и жить в дачном посёлке, он и не знал, сколько стоят талоны и в каком окошке кассы они продаются. Бегать от вечно хмурых и замученных людей в униформе, из маленьких сумок которых торчали рулоны штрафных бланков, было обычным делом. Чего только они с приятелями не придумывали – перемахивать через высокие заборы, пролезать под платформой, успевать перемещаться меньше, чем за минуту, из первого вагона в последний. И почти всегда они выходили победителями. Единственный раз, когда его высадили за безбилетный проезд – последний выпускной экзамен. Тогда он немного перебрал красного полусладкого, и вся прыть улетучилась. Кондуктор злорадствовал и наслаждался победой. Диме пришлось пешком тащиться девять километров.

Людей на платформе почти не было. Дима спустился по ступенькам и, не реагируя на громкие и назойливые призывы таксистов, поспешил к посёлку. Дачное товарищество находилось недалеко от Одинцова. Еще несколько лет назад посёлок окружали лесные чащи и редкие хозяйственные постройки. Но, как грибы после сентябрьского дождя, незаметно и резко, выросли новые микрорайоны с могучими монолитными домами и большой наземной организованной парковкой. Старенькие неказистые домишки посёлка под романтичным названием – «Тёмные аллеи», совсем приуныли и будто бы извинялись за своё невольное присутствие.

Дима обогнул шлагбаум. Сморщенный, как изюм, но еще далеко не старый охранник, что-то буркнул себе под нос.

– Свои, – отрезал Дима.

Но охраннику было не до того. Он всё продолжал шевелить губами и недовольно покачивать головой.

Лида встретила сына долгим объятием. Незаметно и тихо всплакнула, чтобы Дима не заметил. Он этого не любил.

– Обещал же в восемь, сынок!

– Задержали, а потом не успел на семь-сорок пять. Пришлось ждать на восемь – тридцать.

Дима скинул куртку на маленькую табуретку возле двери и плюхнулся на стул. Мать засуетилась у плиты. В доме было всего две комнаты. Одна выполняла роль гостиной и кухни, а в другой была спальня. Душ и туалет находились на втором этаже, где жила Маша, Лидина двоюродная сестра, но они друг с другом почти не общались. Вечные жилищные вопросы оставили свой глубокий след на непрочных родственных отношениях. В доме было уютно и светло, вещи аккуратно расставлены, книги на единственной полке были сложены по цвету корешков.

– Сейчас, сынок, как раз макароны отварила. И мясо по-французски сегодня было. Я не пробовала, но девчонки говорят, что вкусное.

Дима принялся смачно жевать длинные макароны и с усилием пилить кусок мяса под майонезным слоем. Лидия Витальевна села напротив, подставила руки под голову и наблюдала за движениями сына. Глаза её постоянно блестели от слёз. С той поры, как Дима устроился на работу и сделал ремонт в их квартире, она почувствовала себя ненужной и одинокой. Хотя, похожее чувство не покидало её с того дня, как погиб муж. Он был пожарным. Тот вечер она запомнила навсегда. Виктор вынес много людей из горящего дома, но сам выйти не успел. Огромная балка ударила его по голове, и он потерял сознание. Похороны были торжественными. Большая пожарная машина с фотографией Виктора на капоте и траурными лентами медленно ехала через весь центр города в сторону кладбища. Сотрудники ГАИ, что попадались на пути, отдавали честь. Сослуживцы были облачены в нарядную парадную форму, как с иголочки выглаженную и не застиранную. Начальник пожарной охраны произносил речь и давился слезами, делая вид, что пытается откашляться.

Семилетний Дима понял всё не сразу. Лишь на шестой день с ним случилась истерика. В школе он не появлялся почти неделю. Думали оставить его на следующий год. Но он вдруг взял себя в руки и вновь стал прилежно ходить на занятия. А Лидия Витальевна стала выпивать. По чуть-чуть, но регулярно. До сих пор не может простить себе того взгляда, которым зло, исподлобья, скрестив руки на груди, смотрел на неё маленький Дима, приходя из школы и заставая мать с пивом или дешевым коктейлем.

– Может ещё? – забрав пустую тарелку у сына, спросила Лида.

– Нет, хватит. Мясо жесткое. Халтура.

– Да вроде брали сегодня, не жаловались, – оправдывалась Лида.

– У вас в столовке всегда всё берут. Хоть камней насыпь в тарелку. Ты ездила к врачу?

– Не успела еще…

– Начинается! Ко мне втихаря приезжать она успевает, а к врачу нет!

– Да я же там по делам была, социальную карту получала, ну и зашла заодно.

Лида не смотрела на сына. Она отвернулась и молча нарезала крошечный вафельный торт. Ей становилось не по себе всякий раз, когда Дима начинал её отчитывать.

– Наварила мне целую кастрюлю борща, я так и не доел. Вылил! И вообще, если уж собралась приехать, позвони или напиши. Вдруг у меня дела. И не вари ты мне супов никаких. Что я, маленький? Обойдусь!

– Сынок, но ведь это и моя квартира, – взволнованно произнесла Лида и тут же об этом пожалела.

– Ну вот, начинается…

Дима встал, набросил куртку и выскочил на улицу. Прохладный мартовский ветер растрепал его густые русые волосы. Он посмотрел на горящие окна соседнего дома. Тучный мужчина трясся на беговой дорожке, вытирая мокрый от пота лоб белым полотенцем. Эта семья живет тут недавно. Купили большой участок и выстроили самый красивый и заметный дом во всём посёлке. «Наворовали и радуются!» – промелькнуло в голове у Димы. На небо выкатилась абсолютно круглая луна. Дима даже на неё смотрел с раздражением и упреком.

Дима вернулся домой. Мать сидела за столом, на котором уже были расставлены тарелки с тортом и большие белые фарфоровые кружки. Дима припомнил, что раньше их доставали только для праздничных ужинов, когда приходили гости. Он не удержался.

– Гостевые поставила. Я тебе уж как не родной, что-ли?

– Да ты что же, сынок! Старые побила половину, да и пора уже выбросить остальные. Надо бы новый сервиз купить.

Лида снова засуетилась. Она тяжело дышала, грудь интенсивно поднималась и опускалась, а с глаз не сходили предательские слёзы. Она старалась, чтобы Дима ничего не заметил.

Дима безучастно просматривал социальные сети в своем телефоне.

– Как у Маши дела? – спросила Лида, но тут же осеклась.

– Мам!

Дима отложил телефон и сделал большой глоток остывшего чая.

– Я же тебя просил! Ну сколько можно повторять! Нет больше никакой Маши. Всё! Забудь и не вспоминай её теперь. Ну почему ты опять за своё!

Лида полюбила Машу. Она была единственной из всех девушек Димы, кто ей понравился и кому она доверяла. Из хорошей семьи, училась на журналиста, была всегда очень внимательна и ласкова, и это не казалось наигранным или нарочитым. На прошлый день рождения, они с Димой подарили Лиде стиральную машину. И не просто заказали в магазине и привезли в коробке. А завернули в огромный кусок цветной бумаги и незаметно внесли в дом. После этого Лида проплакала три ночи подряд. От счастья, наверное.

– Когда же ты найдешь ту, единственную, сынок?

Дима продолжал ерепениться.

– Не начинай! Ну, блин! Опять ты со своими вопросами! Сколько можно? Как найду, узнаешь! – Дима выдохнул и переменил тон, – На днях с Колей столкнулся в метро. Сказал, что видел тебя с бутылкой вина. Опять началось?

– Коле только повод дай. Язык без костей. Я ему замечание тут сделала, он постоянно гоняет по поселку, как ненормальный. Не дай бог чего, детишки гуляют ведь, старики. Еще и дорогу портит. У его квадроцикла колёса огроменные. Землю перепахивает, как трактор, не пройти потом.

– От темы уходить не надо. Вино было?

– Ой, Дима, душу ты из меня вынуть хочешь? – Лида перестала сдерживаться, – Подарок это был, на работе всем дарили, в честь праздника.

Лида резко вскочила и достала из кухонного шкафчика бутылку белого вина и с грохотом поставила на стол. Дима отвернулся. Но успел обратить внимание, что бутылка не початая.

– Почему ты со мной так? Что я тебе сделала? Виновата во многом, не права, но плохого никогда тебе не желала!

– Началось… – Дима встал и подошел к окну.

Лиду будто бы прорвало, она больше не пыталась скрывать эмоций и ничего не таила. Крупные слёзы стекали по её щекам, а руки то и дело прижимались к груди.

– Думаешь легко мне было? С маленьким ребёнком на руках в середине девяностых, когда ни денег, ни работы? А теперь вымахал и мать учит, как надо жить! Ты не заходи, ты не спрашивай, так не права, эдак не угодила! Зачем тогда вообще приехал? Похорони меня заживо, и живи спокойно! Я перед твоими приездами уже шороха каждого боюсь! Как он посмотрит, что он скажет! Голова кругом!

Лида рухнула на табуретку и окончательно разрыдалась. Она плакала так, как плачут не от душевной муки, а от сильной физической боли – надрывно, громко, до набухших жил и хрипоты.

Дима молча надел куртку. Подошел к двери и обернулся. Мать не прекращала рыдать.

– Я еще на одиннадцать-двадцать успею.

Дима вышел и тихо прикрыл дверь. Он шел до станции и не о чем не думал. Ему было тоскливо – внутри, где-то возле сердца, разливалась едкая горечь и обида. Но обида скорее на себя. В который раз встреча с матерью закончилась истерикой и его ночным возвращением в Москву.

На станции было холодно, ветрено. Несколько человек сидели на лавочке и пили пиво. Они громко смеялись и спорили о том, кто дольше протерпит и не сходит за платформу отлить.

В пустом вагоне Дима закрыл глаза и вспомнил последнюю встречу с Машей. Это был теплый зимний вечер. Они шли по парку Сокольники, с неба падали мохнатые хлопья снега. Маша говорила о том, что уходит от него, что она его разлюбила, у них разные интересы, цели в жизни, и еще она не уверена, что и ему, Диме, это очень нужно. А ей важна надежность в человеке и бытовая стабильность. Но Дима перестал слушать уже после того, как Маша произнесла слово – разлюбила. В ушах застыл странный гул, как при сотрясении мозга. Возле её подъезда на Профсоюзной улице он сообщил о том, что и сам давно подумывал уйти. Маша улыбнулась, поцеловала его в щеку и растворилась. Перед носом Димы звучно хлопнула железная дверь, на которой трепыхалась потёртая бумажка с объявлением о продаже квартиры. Он несколько долгих минут изучал текст. Перечитывал вновь и вновь, пока дверь снова не распахнулась, и оттуда не показалась морда овчарки, а за ней и фигура крупного мужчины в спортивном костюме.

После этого вечера Дима не ночевал дома три дня. Пил и спал на раскладушке у своего друга в Медведково. Пока к тому не вернулись из Италии родители.

Объявили конечную.

Дима зашел домой и рухнул на кровать, не раздеваясь. Он долго пролежал без движений, пока не пропищал будильник на мобильном телефоне. После двух чашек кофе и горячего душа, Дима немного взбодрился и отправился на работу.

На выходные Дима уехал в Рузу, на дачу к своему приятелю. У того был большой дом и новенькая баня. Дима очень любил париться и выбегать на улицу, обтираться снегом. Когда-то, так делал его отец, когда брал его с собой в деревню к бабушке.

Дима вернулся домой в воскресенье вечером. Дома было как-то уютно и тепло. Он переоделся в домашнее, вымыл руки, обратив внимание, как хорошо пахнет из туалета. Зайдя на кухню, он увидел на плите большую алюминиевую кастрюлю. Дима открыл крышку. Это был борщ, красный, наваристый, с кусочками мяса и лавровым листом, плавающим на поверхности, как гондола по каналам Венеции. Дима улыбнулся, достал половник и налил себе полную тарелку. Только сейчас он понял, как проголодался за последние пару дней.

Младший брат

Был поздний октябрьский вечер. Из чрева хмурого неба сыпались мелкие холодные капли. Лупоглазая морда трамвая всё никак не показывалась из-за крутого поворота улицы Кржижановского.

Шура чувствовал себя разбитым. Вторую неделю он помогал делать ремонт своему старшему брату Вале в квартире, где раньше жил их двоюродный дед. Был самый разгар отделочных работ. Белорусские строители не жалели ни себя, ни других. Были сроки и были деньги, а еще голодные родственники в Бресте. Приходилось постоянно отвозить мусор на свалку или ездить на строительные рынки за материалом, которого никогда не хватало. Шура в этот день был без машины, решил выпить разливного пива с Валей после очередных монотонных и нервных усилий.

– Ну ничего, еще тысяч двести, и будет счастье, – повторял Валя, открывая очередную литровую бутылку разливухи. До этого он говорил то о трёхстах тысячах, то пятистах, и всегда ждал какого-то счастья.

– Главное, чтобы ламинат успели положить к тому моменту, как кухню привезут.

Шура молча кивал и делал большие глотки. Помогать брату было за радость. Грустно было только возвращаться в коммунальную квартиру, в одну из больших и неуютных комнат. Из всей семьи Шура остался один, кто не решил проблем с жильем. Он не был притязательным. Будучи младшим ребенком, он не ходил в любимчиках. Да и вообще, отношения в семье были очень ровными, даже немного прохладными. Единственный принцип, которому следовали и который не обсуждался – принцип старшинства. Поэтому одежда, бытовая техника, автомобили по привычке передавались от старшего брата младшему.

Шура, как и все мужчины в роду по обеим линиям, был крепким, коренастым пареньком, без амбиций, знал, чего стоит, не мечтал о заоблачных высотах, и старался быть честным не только с окружающими, но и с самим собой. Короче говоря, был закоренелым реалистом с напускным оттенком нигилизма.

Шура и Валя были очень похожи внешне за одной только разницей – у Вали была плотная копна кудрявых волос, а Шура короткостриженый, с большими залысинами на висках.

– Потом надо сделать отдельную каморку под гардероб, в углу, где у деда банки стояли. И холодильник второй, под пиво и мясо, – Валя прикончил вторую бутылку и совсем размечтался.

– Поеду, поздно уже, – пробубнил себе под нос Шура.

Валя молча пожал руку Шуре и с грохотом закрыл за ним дорогущую стальную дверь.

На улицах никого не было. Впервые за долгое время Шуре захотелось покурить. Он очень давно бросил, но мысли о сигаретах иногда появлялись сами собой. Особенно, когда его накрывала тупая и навязчивая депрессия. Он думал о своем возрасте, положении и бесперспективном будущем. Нет, жизнь была нормальная, всё, что нужно, или точнее, что ему было нужно, присутствовало. Девушка, друзья, не слишком интересная, но и не трудная работа. Он был сотрудником технического отдела в крупной финансовой компании. Всё, что от него требовалось – вовремя приходить, согласно внутреннему распорядку, и быть на короткой ноге с файловыми системами.

Девушка Маша хорошая, добрая, из обычной московской семьи. Она была проста, розовощека, очень мила и прекрасна в своей наивности. Она очень любила Шуру за его искренность, честность, хорошее чувство юмора и оригинальность. В компании друзей Шура был великолепен. Искромётные шутки, пародии, дружеская иронии и легкость на подъем. Только вот сам Шура давно перестал чувствовать эту лёгкость внутри себя. На тридцатом году жизни как будто чья-то невидимая рука убавила вокруг прежнюю яркость и резкость, как в настройках изображения телевизора. Работа казалась бессмысленной, встречи с друзьями стали сложными, прежние радости исчезли, оставив горьковатое послевкусие.

Шура частенько выпивал. Но не для веселья, как в лихие дни юности, а для очищения мозгов. Маше это не нравилось, были ссоры. Но за ними всегда следовали минуты сладкого примирения. Это продолжалось снова и снова, по кругу, так что уже оба не придавали этому никакого серьёзного значения.

Трамвай всё никак не показывался. Шура решил пройтись пешком до следующей остановки. Вечер плавно перетекал в ночь. Капли дождя сменились мутноватой взвесью. Лицо и руки покрылись влажной пленкой.

Сзади послышался гул автомобиля. Затем он стал стихать. Шура посмотрел на часы. Трамвай ждать уже бесполезно. «Надо вызвать такси, пока батарейка на телефоне не села», – рассуждал про себя Шура.

– Молодой человек, я вам повторяю, остановитесь! – раздался звонкий голос из-за спины.

Шура резко обернулся. В нескольких метрах от него, на обочине, стояла полицейская машина с включенной мигалкой. Сотрудников было двое. Один облокотился на водительскую дверь, а второй стремительно надвигался на Шуру.

– Куда вы так торопитесь? Старший сержант Самохин, документы ваши предъявите, – скороговоркой отчеканил сержант, и добавил, – пожалуйста!

Голос у сержанта был писклявый и очень тонкий, как будто и не ломался вовсе. Его напарник был крупнее, мощнее, и смотрел как-то исподлобья, агрессивно.

– Да пожалуйста! – ответил Шура и принялся хлопать себя по карманам.

Но документы остались в другой одежде, дома. А сейчас он был во всём старом, к тому же весь в грязи и цементной пыли, после необъятных мешков с мусором. Для порядка он проделал процедуру с хлопками по несколько раз на каждый карман, но нигде не обнаружил никаких признаков какого-либо содержимого. Только старый трамвайный билетик.

– Проедемте с нами. Для установления личности.

Шура ни сказал ни слова. Он молча сел на заднее сидение старенького полицейского Форда рядом с сержантом Самохиным. Шура был настолько уставшим и погруженным в себя, что не сразу понял, что к нему снова обращается назойливый сотрудник патрульной службы.

– Чего?

– Я спрашиваю, что вы делали на улице в такое время и куда направлялись?

Прежде и в другом настроении Шура бы не упустил возможности покачать права и развести непринужденную демагогию по поводу своих гражданских свобод. Но сейчас он был немногословен.

– Просто шел. Это запрещено?

– Нет. Но должна же быть у вас цель?

– Где написано, что у человека должна быть цель?

– Да нигде, – не унимался сержант, – значит гуляли?

– Нет, я же сказал, просто шел.

После каждого ответа, в зеркало заднего вида, на Шуру очень хмуро смотрел тот самый огромный сержант. Брови на лице исполина опускались всё ниже к глазам.

– Гражданин, так не бывает. У вас нет жилья? Вы – бомж?

– Можно, и, так сказать.

– Ну вот! – обрадовался сержант, – Другое дело! Жора, сейчас его быстро оформим и в макдак, а то с утра ничего ни ел кроме сникерсов.

Жора уже не косился на Шуру. И вообще потерял к нему всяческий интерес. Оставшуюся часть пути до Черемушкинского отделения ехали молча.

– Еще одного бомжа привезли, – весело присвистнул Самохин подходя к дежурному.

Шуру посадили в обезьянник. Рядом находились два замшелых жалких алкаша, которые при виде Шуры стихли и сделали вид, что уснули.

Вдруг зазвонил мобильный телефон. Дежурный резко подпрыгнул на своем расшатанном стуле. Шуру в этом сонном царстве теней забыли обыскать, как положено, по уставу.

– Я в Черемушкинском отделении, в обезьяннике, – успел сообщить Шура Маше, пока ретивый дежурный резким движением не выхватил у него телефон.

После заполнения всех плохо пропечатанных бумажек, Шура вышел на улицу в сопровождении Маши и Вали. Маша ничего не говорила, дулась. А Валя, опухший и сонный, зевал и удивлялся.

– Чего ты сразу не позвонил-то? Всё бы выяснили, и проблем бы не было. На, держи.

Валя протянул Шуре паспорт.

– Завтра электрики приедут в девять утра, опять не высплюсь. Почему не набрал! Устроил цирк какой-то.

– А я может проверял, приедете вы за мной или нет.

– Дурак! – вырвалось у Маши.

– Зачем людям мобильный? –гнул свою линию Валентин, – вообще, надо тебе свой отдать. Я всё равно менять собираюсь. А этот выброси, дурацкий.

– Так он тоже твой, – безучастно подметил Шура.

Валя немного смутился, не найдя моментального ответа.

– Нас такси ждет, – прервала молчание Маша и стремительно направилась к желтому Хёндаю.

– Ладно, давай! – Валя протянул Шуре руку.

– Прощались уже, – сказал Шура, но ответил на рукопожатие.

– Завтра приедешь? За лампочками надо смотаться.

– Приеду.

Валя повернул к дому, а Шура сел в такси, где его ждала обиженная, но любящая Маша.

Несерьёзные отношения

Ваня включил телевизор. Он уже дорезал овощи в салат и решил посмотреть новости спорта. Должен был состояться анонс матча его любимого футбольного клуба. Из зала доносилась музыка, что-то из старых записей группы «Калинов мост», возле двери в прихожей красовалась пара новеньких женских тапочек. Был один из тех зимних пятничных вечеров, когда куда-то идти было лень, но душе хотелось праздника и развлечений. Ваня смахнул со стола остатки рукколы и смачно полил нехитрый салат из сыра и помидоров оливковым маслом. Возле плиты стояла откупоренная бутылка недорогого красного вина, и, початая до половины, бутылка гаванского рома.

Раздался звонок в дверь. Ваня одним махом опорожнил стаканчик рома с газировкой и, после еще одного настойчивого звонка, поспешил открывать.

– Как всегда, не достучаться, – с самого порога отчеканила, раскрасневшаяся от волнения и мороза, Даша.

– Тогда уж, не дозвониться, – ответил Ваня, запихивая короткое меховое пальто в малоразмерный курточный шкафчик.

Даша быстро прошмыгнула в ванную. А Ваня принялся разливать вино и ром по бокалам.

– Ты сегодня какой-то молчаливый, не весёлый. Что-то случилось? – доносился из ванны звонкий Дашин голосок.

– Да нет, всё как обычно.

– Ой, не верю! Я ведь тебя знаю, как облупленного – не унималась Даша.

Ваня едва заметно поморщился. Ему никогда не нравилась грубая речь Даши. Её увесистые, порой вульгарные фразы, громкий смех и замечания невпопад, выводили Ваню из себя. Но он всегда старался сдерживаться.

Даша подошла к столу. На ней было красивое шерстяное платье, полностью закрытое, без вырезов, и плотные серые чулки. Ваня любил сочетания строго платья и чулок. Ему казалось, что именно так должны выглядеть все без исключения девушки, которые хотят показаться привлекательными и в то же время не развинченными. Всегда, даже при самых пикантных рандеву, в женщине должна быть загадка.

– Красное вино и капрезе! У тебя сегодня серьёзные намерения! – сказала Даша и сделала несколько больших глотков.

– Может, о чем-нибудь другом поговорим? – предложил Ваня, осушив свой бокал с ромом.

– О чем?

– Что у нас, тем мало? Сколько вокруг всего происходит. Слышала про загадочные круги возле перевала Дятлова?

– Что за перевал? Дятлов кого-то завалил?

– Понятно. Говорят, что перед выборами президента беспорядки начнутся. Кстати, мы с тобой уже давно знакомы, а я так и не знаю каких ты политических взглядов!

Даша уплетала за обе щеки. В эту минуту для её ушей все слова из Ваниных уст были подобны дельфиньему ультразвуку.

– Ну чего молчишь-то? – раздраженно спросил Ваня.

– А чего сказать-то? – удивилась Даши, подставляя пустой бока.

Ваня перевел дух, налил вина, но не унимался.

– Ну, ты либералка, или центристка? Власть нынешнюю поддерживаешь? На митинги несогласных ходила?

– Да вроде нормально всё. Никуда не ходила.

Ваня вскочил, с нервом распахнул холодильник и достал еще одну бутылку газировки.

– Ну, тогда расскажи, что тебе нормально! Что конкретно тебя устраивает! – Сыпал вопросами Ваня.

Даша перестала жевать. Она даже немного испугалась и одернула юбку. Это было её привычное движение, когда она сильно волновалась. Она всегда думала, что если мужчина в её присутствии чем-то недоволен, то это, скорее всего, из-за какого-то изъяна в её наряде или косметике.

– Ванюш, не злись, пожалуйста, я просто не сразу поняла вопроса. Хороший мой, только успокойся, тебе не идет нервничать.

Ваня снова залпом осушил свой бокал, но всё же сел и немного выдохнул.

– У меня брат двоюродный машину в кредит взял, – аккуратно начала Даша, следя за лицом Вани, – потому что процент хороший дали. И еще у него ипотека. А я уже два раза в Турции была за прошлый год. Так что же, грех жаловаться, всё устраивает. Мамаша моя, к примеру, вряд ли куда поехала бы при Горбачеве.

– И что, прямо-таки ни к чему не придраться? – буркнул Ваня.

– Да я даже не знаю. Наверное, если бы что-то было, то сразу бы на ум пришло. А так не приходит. Ой, прости, я опять что-то не то сказала…

Ваня поник. Ему стало стыдно. Даша была искренняя, хоть и глупая. Чего он от неё добивался? Какой правды? Той, которую искал сам? Дашу бросил муж, после которого остались долги и маленький сын. Даша была старше Вани на два года. У Даши была своя машина, хоть и доставшаяся от отчима, но у Вани и того не было. Даша не думала о завтрашнем дне в том смысле, за какую из партий голосовать и в каком городе лучше жить. Она была из тех людей, кто вечно пребывает в насущных заботах и которым другие материи не особенно интересны, потому что их нельзя потрогать или увидеть. Ваня это знал, и чувствовал её беззащитность в глобальных темах или спорах. Но раз за разом проделывал одно и то же. Заводил Дашу в угол и заставлял её краснеть. А потом сам об этом жалел. Но сегодня Ване как-то особенно было не по себе.