Черные дыры

От автора:

Если сейчас вокруг лишь мгла и не видно ни зги, а по черному небу тянутся тучи, и вам кажется: еще мгновение, и они раздавят своей массой, не бойтесь и не верьте этому. Взгляните в небо с надеждой, и вы увидите, как луч света, разрывает тьму, чтобы осветить дорогу к будущей лучшей жизни!

Сразу же для лёгкости восприятия текста я прошу у читателя разрешения называть меня просто Игорем. На данное при рождении имя не обижаются. Как говорят в народе, дарённому коню в зубы не смотрят.

Я спокойно жил с этим именем целых двадцать шесть лет, пока мой друг Евгений Крылатый не расшифровал его мне. А произошло это следущим образом. Однажды мы сидели у него и выпивали в малогабаритной двухкомнатной квартире, читая друг другу свои стихи. И вот после принятия на грудь очередной порции горячительного напита и рскуривания в самодельной трубке самосада, он вдруг спросил:

–– А знаешь, что обозначает имя Игорь?

Я посмотрел на него недоумевающим взгядом. Он глубоко затянулся, после передал трубку мне и с грустью, глядя перед собой, заметил:

–– В имени Игорь – горе да иго.

–– Вот те на! –удивился я.

–– А ты как думал? – разливая по стаканам водку, вздохнул он. Надо соображать, какие имена давать детям. Я бы так никогда своего сына не назвал. Кстати замечу, детей у него не было, так как в своё время он служил на атомной подводной лодке, где и облучился. А потому быд лысым и ненавидел женщин. Хотя, надо отметить, три раза в жизни прибегалк услугам ЗАГСа.

–– Зачем тебе это надо? – однажды поинтересовался я.

-– А чтоб никто не подумал, что я не могуэ

Вот и я не могу понять, с чего началась эта исторя – с моего первого брака или с моего рождения? А может, и того раньше.

В 1914 году с моим дедом по матери, Петром Яковлевичем Конаковым, восемнадцатилетним новобранцем царской армии, произошел эпизод, подтверждающий случайность моего появления в этом мире. Я думаю только заступничество Бога предоставило дедушке шанс продолжить наш род.

Началась Первая мировая война. Мамин отец был призван и отправлен на фронт. Давая характеристику его воинской специальности, можно сказать так: если бы он служил в наше время, то был бы сапером.

Однажды я слышал его рассказ, подтверждающий мое предположение. И это было повествование о подвиге русского солдата, за который он получил Георгиевский крест.

Не знаю, где это было. Шло большое наступление на русские позиции. Дорогу неприятелю преграждала река, над которой возвышался добротный мост. Командир полка лично обратился к нему:

− Гвардии рядовой Конаков, приказываю вам взорвать мост так, чтобы уничтожить как можно больше живой силы противника.

− Есть подорвать мост с живой силой, − отчеканил дедушка, молодцевато щелкнув каблуками начищенных до блеска сапог.

− Ну-ну, подойди ко мне, − мягко, по-отечески, подозвал его пожилой полковник. − Ты уж постарайся, сынок, − и, обняв молодого бойца, он трижды поцеловал его. Затем с грустью в глазах добавил. − Ты уж не подведи.

− Не подведу, ваше высокоблагородие, − браво ответил рядовой Конаков, развернулся и направился готовить мост к подрыву.

− Не подведи, − уже, словно самому себе, повторил полковник и, взяв предложенную адъютантом папиросу, закурил.

Полковник знал, что посылает бойца на верную смерть.

Он пристально посмотрел на адъютанта и с уверенностью изрек:

− А ведь не подведет.

− Так точно, не подведет, − поддержал адъютант своего командира, заглядывая ему в глаза.

− Нам бы только время выиграть, − то ли себе, то ли адъютанту объяснил полковник, бросил на землю окурок, развернулся и направился в противоположную сторону, на ходу отдавая распоряжения.

Русские части отошли, а солдат Конаков остался выполнять приказ. Точно не помню, но, кажется, у него, и звание какое-то имелось. Что-то дедушка об этом говорил. Но мне было лет восемь. Да и слушал я вполуха. Это сейчас каждое его слово я ловил бы.

Мост был заминирован по всем правилам подрывного искусства того времени. Взрывали тогда все с помощью бикфордова шнура. Дедушка в молодости был очень азартным, вот и сократил время до взрыва, подорвав вражью нечисть. И себя тоже.

Оно ведь как? Тут он или специально шнур укоротил, или просто ошибся в расчетах.

Только и сам уйти не успел, ранение получил. «Сарделечники» – так немцев между собой русские солдаты называли за то, что те любили сардельки с пивом, надолго на противоположном берегу застряли. Русские войска успели перегруппироваться, а деду повезло: сначала полковые носильщики доставили его на перевязочный пункт, а затем и в лазарет.

И лежал русский солдат на ржаной соломе под открытым небом, дожидаясь, когда до него дойдет очередь и сделают ему операцию. А военный врач ходил и смотрел, кого в первую очередь на операционный стол, а кто мог бы и подождать.

− Рядовой Конаков! − прочитала в списке сестра милосердия.

− Что у него?

Сестричка, слегка смутившись, потупила свой взгляд и доложила:

− Причинное место ему снесло, оно держится только на коже.

− О как! − удивился хирург и уже хотел пойти дальше, но сделав первый шаг, бросил на ходу: − Подождет, от этого не умирают, а воевать и так можно.

Но солдат, видимо, пришел в себя и, осознав всю нелепость своего положения, спросил у доктора:

− Дети у меня будут?

Сопровождающая военного хирурга, лет двадцати четырех сестра милосердия обратилась к хирургу с просьбой срочно сделать солдату операцию. Пожалела, наверное. А может, чем-то и приглянулся ей этот боец.

− Подождет, − хотел настоять на своем военный врач, но та, похоже, не растерялась, взяла его за руку и, совсем не по уставу, снова высказала свою просьбу, дав при этом согласие на давнее предложение начальника:

− Если операция пройдет успешно и солдат поправится, то я выйду за вас замуж.

− На стол! − моментально прозвучала команда.

Операция прошла успешно. После того как был наложен последний шов, доктор внимательно осмотрел дело своих рук и приказал санитарам оперированного отнести под навес – коек в помещении не хватало.

Весь курс дальнейшего лечения деда сестра милосердия с особой нежностью и осторожностью провела сама. Перед выпиской Надежда, так ее звали, захотела попрощаться с Петром. Она позвала его к себе и сначала медленно, будто не решаясь, начала расстегивать надетый на голое тело медицинский халат. Расстегнув пуговицы, скрывающие за белоснежной тканью нетронутые девичьи груди, словно не решаясь, она на мгновение задумалась, остановилась в своем намерении.

Затем ее пальцы решительно все быстрее и быстрее побежали по пуговицам, после чего халат, который, будто ангельские перья, прикрывал молодое тело, соскользнул с плеч на пол, и перед Петром предстала удивительной красоты девушка.

Подняв правую руку, она, словно лебединым крылом, одним взмахом, распустила свои густые черные волосы, ниспадающие густой волной, на зовущее к себе, не разгаданной тайной, ее тело. Петр стоял и смотрел ошалевшим взглядом на представшее перед ним во всем своем великолепии божество.

− Ну же, ну, не бойся ничего. Это наш с тобой экзамен, – приободрила очаровательная спасительница русского солдата и, взяв его голову руками, притянула к своим губам. Что и говорить, экзамен был сдан на отлично! А через некоторое время за совершенный подвиг моего деда наградили Георгиевским крестом.

После в лазарете еще долго обсуждали эту операцию, да и солдаты с завистью поглядывали на моего деда. А военный хирург не обиделся на Надежду за этот экзамен. Чего не сделаешь ради науки. Медики вообще проще смотрят на все. Что и говорить, если они ради науки заражают себя, а затем лечат. А, чтобы так проэкзаменовать человека, это вообще не считается грехом. Весь подобный опыт идет в мировую копилку науки.

Гораздо позже, когда подошло время встречи моих родителей, Гименей направил их по дорожке семейной жизни. Но, похоже, он был при этом в озорном настроении. Ему было, наверное, очень весело, а я по сей день задаюсь вопросом, что было бы, если бы этого не произошло?

Но, как изветно, у истории нет сослагательного наклонения. И потому мы все имеем то, что имеем, а я попытаюсь по мере своих сил и по порядку разобраться с клубком жизненных ситуаций, выпавших на мою долю.

Вообще-то, я человек самый обычный, явившийся в этот мир не благодаря, а вопреки некторым неблагоприятным обстотельствам. Моя мама, будучи еще носительницей семимесячного плода под сердцем, подойдя теплым весенним днем к трамвайной остановке под символическим названием «Дружба», что и сегодня имеется в «городе огня и металла», как образно называют Магнитогорск, запнулась, упала и неожиданно разродилась мной.

Я выскочил на свободу и, обалдев от выпавшего на мою долю счастья, огласил мир приветствием удивленного собственным появлением на свет нового человека.

Приветствие мое миру было таким громким и басовитым, что какая-то подслеповатая старушка из окруживших маму тетенек, как оказалось, глуховатая на оба уха, прошепелявила давно потерявшим все свои зубы ртом:

− Шражу видно, мужик.

Мама виновато посмотрела на собравшийся любопытствующий народ и перевязала пуповину. Она была фельдшером-акушером. Затем, взяв на руки ревущее на все лады тельце новоиспеченного человечка, укутала его в свой цветастый платок, снятый с собственной головы, и попросила у народа помочь остановить машину. Что и было сделано. И мы поехали в родильное отделение первой городской больницы имени Н.И. Пирогова.

Нас приняли с интересом и вниманием. Случай неординарный, к тому же маму там все, естественно, знали.

Город тогда был еще небольшой, и медицинские учреждения можно было пересчитать по пальцам одной руки. Конечно же, нас определили в отдельную палату, где мы находились на особом положении. На меня, как на чудо, приходили смотреть разные медицинские комиссии, поражаясь тому, что я не просто выжил, но еще и набирал рекордными темпами вес.

Затем произошел еще один случай, из-за которого одна нянечка чуть не лишилась работы. Что это было: невнимательность, халатность или рок? Но врачи после этого происшествия заметили какое-то непередаваемое словами воздействие, исходящее от взгляда моих глаз. То есть, когда люди смотрели на меня, я сам так впивался в них взглядом, что некоторые, имеющие слабую душевную организацию, бледнели и чуть ли не падали в обморок.

А дальше произошло то, что как-то подействовало на мою психику, а может быть, и на всю дальнейшую судьбу.

Именно тогда, когда молодая нянечка подавала меня для кормления матери, в палату зашла врач и стала отчитывать неопытную сотрудницу. Ну подожди ты хотя бы секунду, а потом уж начинай. Нет, надо было учить уму-разуму в неудобный для нянечки и ребенка момент.

Нянечка занервничала, повернула голову в сторону врача и, потеряв равновесие, упала, выронив меня из рук. Я, описав в полете полноценную мертвую петлю, прежде чем приземлиться пятой точкой на пол, ударился темечком об угол железной кровати. Так появился первый шрам на моем черепе.

Потом по коридорам родильного отделения долго ходили легенды о ребенке, «родившемся в рубашке», цепко схватившимся за свою послеродовую пленку, которую, будто принявший меня из рук матери врач, некоторое время безрезультатно пытался вырвать из моих крохотных ручек. И откуда только взялась сила у новорожденного, удивлялись все, кто узнавал эту историю.

В конце концов какой-то аспирант вставил в свою кандидатскую диссертацию описание моего развития, что позволило ему с блеском пройти ее академическую защиту.

Итак, шел 1957 год – год моего рождения, отмеченный для меня 24 апреля, одиннадцатью часами, одиннадцатью минутами и одиннадцатью секундами.

Еще совсем недавно, в историческом масштабе жизни страны, новатор, как тогда считалось, Никита Сергеевич Хрущев развенчал культ личности Сталина, и люди, облегченно вздохнув, стали реабилитировать своих безвинно осужденных родственников, и, прежде всего, уже ушедших в мир иной.

Были счастливчики, получившие реабилитацию при жизни, не успев примерить последний парадный, черный костюм. Но, в основном, своей очереди «на очищение» перед советской властью дожидались давно замученные до смерти в застенках угрюмых подвалов, работниками НКВД, люди. В их героическую и талантливейшую плеяду попал мой дед по отцу − Федор Игнатьевич Зуев.

В стране происходили грандиозные события. Я же рос, продвигаясь по тропинке своей судьбы. А ученых и философов мучил главный вопрос бытия − почему так, а не иначе проходит жизнь человека? Что движет им, какие взаимосвязи заставляют наши судьбы петлять по тому или иному пути?

Научная мысль закипала от новых открытий и теорий. А где-то какой-то звездочет, сегодня их называют астрономами, смотрел в свой телескоп на далекое ночное небо и с удовлетворением отмечал, что все звезды находились на своих местах. Он рассматривал иные галактики и солнечные системы нашей Вселенной, мысленно общаясь с обитателями неведомых нам доселе планет.

И вдруг, 24 апреля 1957 года, он увидел, как в одиннадцать часов, одиннадцать минут и одиннадцать секунд родилась сверхновая звезда. Звездочет, приникнув к телескопу, стал лихорадочно что-то записывать в лежавший рядом журнал.

Но вот его рука застыла в воздухе, и он с ужасом заметил никогда раньше не виданное им зрелище. Ему показалось, что за этой звездой последовала черная дыра. Конечно, саму черную дыру увидеть было невозможно, но звездочет знал, как ее притяжение действует на окружающее пространство Вселенной, искривляя его, а потому мог ясно обрисовать своим сознанием невидимую субстанцию, несущую смерть.

Она, как в воронку, затягивала все, что попадалось ей на пути. Сверхновая, будто попросив помощи у другой звезды, во много раз больше ее, поспешила укрыться за ней. Но черная дыра, это зловещее нечто, захватило своим мощным притяжением огромную, во много раз большую, чем она, звезду и начала разрывать ее на части.

Астроном смотрел на эту захватывающую картину борьбы миров и с сожалением осознавал, что ничего тут поделать не может.

Черная дыра, это на первый взгляд мелкое, по сравнению со звездой, неведомое доселе состояние вселенской материи, пожирало чужую энергию.

«Так и на Земле, – подумал звездочет. − Всегда найдутся неприметные люди, которые так же будут стремиться поглотить чужой успех и жизнь».

В свои двадцать шесть я был уже достаточно независимым молодым человеком, имеющим диплом Московского инженерно-строительного института имени В.В. Куйбышева. И уже трудился на стройке прорабом. А моя мама жила в Магнитогорске, куда я и приехал в очередной отпуск, чтобы пройтись по улицам города моего детства. Здесь жили мои друзья, с которыми я рос, испытывая свой характер на прочность.

− Игореха, здорово! – обнял меня Виктор, белокурый, высокий, спортивного телосложения, мой лучший друг со школьной скамьи. − Надолго к нам?

− Да пока не надоест, – пошутил я.

− Тогда сегодня – в ресторан, надо отпраздновать твой приезд.

− Хорошо, – согласился я. − Но я только приехал и еще не знаю, кого пригласить с собой. Ты ведь с женой пойдешь?

− Да, с Верунчиком.

− Ну вот. А мне придется в ресторане знакомиться. Как-то не хотелось бы.

− Забудь, – успокоил меня он. – У Веры есть подруга, Светланой ее зовут, они учатся на одном курсе. Увидишь – понравится. Сходит вместе с нами для компании, а там уж как карта ляжет.

− Хорошо, − согласился я.

Мы с Верой довольно долго зачищали чернильное пятно, что кляксой, будто медаль за неряшливость, сидело на лацкане с левой стороны моего серого пиджака. Пятно не сдавало своих позиций. Оно поблекло, но тем не менее предательски обозначало себя, предлагая нам выдумывать разные другие способы его маскировки. В конце концов Вера нашла какую-то брошь, подходящую мужчине, и придала товарный вид моему облику. Я сказал ей: брошь вроде бы женская, но она смогла убедить меня, что это не так.

Светлане брошь понравилась, и она даже не догадывалась о ее предназначении. После ресторана я проводил девушку до дома. Тем бы все и закончилось, но в разговоре я обмолвился, что великий офтальмолог Святослав Федоров (его именем сейчас названа глазная больница в Москве) − друг моего отца.

Светлана пожаловалась на свое зрение, сказав, что почти ничего не видит. Я был навеселе, душа моя раскрылась, а потому добавил:

− Твои глаза он вылечит в два счета.

Вскоре я уехал в Москву. И от скуки, которая порой накатывала на меня, стал переписываться со Светланой. На самом деле мне в то время нравилась совсем другая девушка.

Но это иная история, которой не суждено было обрести законченную форму.

Я уже подумывал жениться на той девушке, на время выпавшей из моего поля зрения. Так бы в конечном счете и случилось, но неожиданно от Светланы пришла телеграмма: «Еду через Москву отдыхать в Сочи. Встречай, Света».

Пришлось быть джентльменом. Я не опоздал к прибытию ее поезда. Все-таки подруга жены моего лучшего друга. Мы провели вместе целый день, я показал ей Москву. А вечером она покинула столицу. У меня же вновь пошли обычные будни.

Где-то через месяц опять приходит от нее телеграмма: «Еду в Магнитогорск, встречай». − Надо было держать марку. И я алыми розами ознаменовал приезд Светланы.

Русые волосы, короткая стрижка, карие глаза, рост средний. А лицо ее светилось какой-то загадочностью.

«Что тут скажешь, − находил для себя оправдания я, − девушка двадцати трех лет, повалявшись на золотом песочке морского пляжа и получив добрую порцию солнечной ласки, приехала к молодому мужчине, чтобы засветить изумительную прелесть своих длинных ножек и талию, отточенную на занятиях танцами». Талию, которую я смог в дальнейшем, соединив свои пальцы, обхватить двумя ладонями, жаждущими общения с ее телом. От такого лакомства отказаться я не мог.

Естественная особенность мужчины состоит в том, что он, как голодный волк, постоянно рыщет в поисках добычи. А тут «Красная шапочка» со своими пирожками сама прыгнула к нему в пасть. Волк облизнулся и съел ее со всеми потрохами. Если бы он этого не сделал, то перестал бы себя уважать. Кажется, целую неделю охотник наслаждался дичью, которая, конечно же, думала про себя: «Сейчас я тебя съем».

Но пришло время расставаться. Время, отражающее новой вехой жизнь охотника. К чему я был в отношениях со слабым полом готов всегда.

Я с легкой грустью хотел помахать рукой отъезжающему от платформы Казанского вокзала поезду, сказав на прощание трогательную речь, наполненную сожалением, накатившим на меня из-за нашего расставания. Но произошел, увы, неожиданный сбой отработанной программы прощания с милыми сердцу очаровательными прелестницами, случайно вошедшими в мою безалаберную жизнь

Уже на вокзале Светлана неожиданно сказала:

− Если ты не поможешь мне, то никто не поможет. − И в тот момент ее глаза словно затуманились от слез, крупными каплями скатившимися по ее щекам.

− В чем дело? − спросил я ее, почувствовав, что действительно нужен ей. − Чем конкретно я могу тебе помочь?

И тут же понял, что стал для Светланы вроде как спасительным кругом. Это чувство подхватило меня и вынесло на новый уровень отношения к этой девушке. Оно будто дало мне невидимые крылья и силу, с которыми показалось, что я могу свернуть горы.

− У меня слабое зрение, минус девять, и оно только ухудшается. А у твоего папы, как ты сказал, − есть друг– знаменитый офтальмолог. Я слышала, что в его больнице могут решить мои проблемы.

− Не плачь, − поцеловал я ее глаза. – Я поговорю с отцом. Думаю, эту проблему мы решим.

Получив от меня это обещание, она села в вагон, и поезд, отстукивая колесами прощальную мелодию, увез ее на Урал.

Я сдержал слово и съездил к отцу, после чего он пообщался со Святославом Федоровым и передал мне свой разговор с ним. Обнадеживающий в целом.

Но во времена Советского Союза, в самом начале развития восстановления зрения операбельным путем на лечение в больницу к Святославу Федорову были огромные очереди, и люди ожидали своего исцеления годами.

− Если бы Светлана была москвичкой, да еще прописана в Тимирязевском районе, то вопрос мог бы решиться проще, – пояснил отцу врач.

За этой больницей зорко наблюдали люди из ОБХСС, и никто из ее медперсонада, понятное дело, не хотел оказаться за решеткой или без работы, и любая внеочередная операция расценивалась как полученная кем бы то ни было взятка. Эта ситуация и решила все дело.

Когда Светлана приезжала ко мне в гости, я уже служил в армии, в звании лейтенанта. Меня из прорабов призвали на два года: в институте была военная кафедра. И однажды, когда я, возвращаясь поздней ночью домой, взглянул на свое окно, то увидел в нем свет, который могла включить только моя Светлана. И я физически почувствовал тепло, которое вдохнула она в мою душу, продуваемую сквозняками всяких житейских неурядиц. В то же время мне словно кто-то сказал: «Чего ты ждешь? Чего тебе еще надо?»

Девушка уехала, а я недолго думая позвонил ей и предложил выйти за меня замуж.

Светлана, в скором времени уволилась из училища, где преподавала, и приехала ко мне в Москву. Я, не откладывая дела в долгий ящик, сыграл свадьбу в ресторане «Славянский базар», а затем прописал ее к себе, желая при этом как можно быстрее исправить ей зрение. К тому же я был москвичом, прописанным в Тимирязевском районе.

«Славянский базар» был выбран мной не случайно.

Мой дедушка Федор Игнатьевич Зуев был последним владельцем этого знаменитого ресторана. Здесь дед и познакомился в свое время с моей бабушкой, в девичестве − Анастасией Степановной Фроловой. Она работала там официанткой, а дедушка, по происхождению граф, частенько встречался в ресторане с такими людьми, как Чехов, Мамонтов, Горький. Они наслаждались там русской кухней и песнями цыган.

Туда с удовольствием захаживали и революционеры, балуя себя вкусной и здоровой пищей, что было по-своему симптоматично. К слову сказать, там любил бывать и будущий всероссийский староста Михаил Иванович Калинин, а дедушка, как образованнейший человек, редактировал его листовки, было у него такое хобби.

Потому после загса, что и по сей день находится на улице с потрясающим названием − проезд Шокальского, мы приехали в почти в родовое имение.

В загсе у меня упало на пол кольцо, предназначенное невесте. Михаил Колмыков, мой свидетель, позже неоднократно «отдыхающий», как он объяснял, в психушках, сказал:

− Это плохая примета.

Но я махнул на эти темные предубеждения рукой и поставил подпись под документом, открывшим мне дорогу в семейную жизнь.

Моя мама тоже говорила мне: «Не спеши. Твой старший брат еще не женился».

Но я уже настроился на свадьбу и на решение проблемы Светланы со зрением, о которой я не хотел говорить матери. Эти обстоятельства ускорили процесс обмена обручальными кольцами. В результате получилось так, что мама и мой брат были против свадьбы и не присутствовали на ней.

Отец, всегда и во всем поддерживавший меня, к сожалению, был в отъезде. У него была какая-то серьезная командировка. Но я спешил, чтобы быстрее исправить любимой зрение.

Примерно так началась семейная жизнь влюбившегося в свое желание сделать добро лейтенанта.

Я ходил на службу, служил-то в Москве. Все шло просто прекрасно. На службе мне по случаю бракосочетания дали целую неделю выходных, которые мы со Светой провели, надолго не покидая нашего брачного ложа. Все было, как говорится, просто сногсшибательно!

Но однажды, придя домой, когда я принял душ и начал одеваться, вдруг, из моей офицерской рубашки вылетели, аккуратно сложенные семь конвертов с письмами.

«До востребования», − прочитал я на конвертах.

Светлана их почему-то спрятала в моих вещах. Наверное, по принципу: у себя искать он не станет. Чувство тревоги охватило меня.

«Изменяет!» − сразу вспыхнула отравившая мое сознание мысль.

Предательская дрожь охватила все тело. В этот момент я испытал как бы противоположные ощущения. С одной стороны, мне казалось, будто я замерз, словно попал на Северный полюс. С другой – что жара самой знойной пустыни проникла в меня, чтобы иссушить мои силы. Я вынул из конверта сложенный вчетверо лист бумаги, развернул и прочитал любовное обращение к моей жене.

Затем взял другое письмо и быстро пробежался взглядом по аккуратно написанному тексту, проклиная себя за это. А затем вскрывал конверты и читал послания одно за другим, не в силах остановиться.

Писал молодой человек, который, как и я, служил в армии, только в ГДР.

«Ты, королева, − умница, что зацепилась за Москву. Но если ты от него родишь, мы с тобой никогда не будем вместе», – категорически предупреждал мою жену ее старый друг.