- -
- 100%
- +
Дождался и я. Меня положили под рентгеновскую лампу и стали облучать. Какой-то «умник» решил защитить на нас кандидатскую диссертацию. Суть его эксперимента заключалась в том, что голову больному в течение пяти минут подвергали воздействию рентгеновскими лучами. Затем, через определенное время, когда волосы на голове, ослабнув, начинали клочьями покидать свое законное место, их выщипывали пинцетом.
После чего прописывали мази и отправляли долечиваться домой. Я ждал этого облучения, потому что мне пообещали, что потом я стану кудрявым.
Пользу этого метода я ощутил через 45 лет, прошедшие после той экзекуции. Меня положили под ядовитые лучи, видимо, практикующий «умник» заболтался с медсестрами, потому вместо пяти минут я пролежал так около часа. Помню, прибежали, ругаясь, врач и медсестра, выключив «глаз Циклопа», так лампу обозвали больные, отвели меня в палату. Я понял, что случилось что-то нехорошее, и в этом виноват врач, решивший написать диссертацию. Я заплакал и пообещал ему:
− Приедет мой дедушка на экскаваторе и закопает вас под землю.
Дедушка с бабушкой забрали меня из больницы. Я им все рассказал. Был устроен громкий скандал. Для начала в больнице, а затем и в вышестоящей организации, но тем не менее никого из медперсонала больницы не уволили. Дома мама мазала мне голову какой-то мазью, отчего каждый день на пятнадцать минут голова моя превращалась в огненный шар. Спасало лишь то, что у наших соседей был вентилятор.
Через некоторое время после лечения рентгеновскими лучами я начал рифмовать слова, не понимая смысла этого процесса. Больше того, моя мама заметила, что люди, которые обижали меня, в скором времени умирали. Что и случилось с тем «умником»-врачом, да и не только с ним.
Был у нас в школе учитель физкультуры по фамилии Глухов, в прошлом баскетболист. Любимым наказанием детей для него было послать мяч пушечным ударом своей руки в ученика. Не помню по какому поводу, но точно знаю, я не был виноват, он запустил мяч и попал мне в лицо. Я упал и ударился головой об одну из скамеек в спортивном зале. А через день его сбила машина на остановке, недалеко от моего дома. На той же скамейке, о которую ударился головой я, в спортивном зале стоял гроб, в котором лежал, еще три дня назад живой, физрук.
А ученики всей школы, построенные вдоль стен спортзала, слушали траурную речь директора школы Агапитова Бориса Павловича.
Может, я и преувеличиваю, но помню, что вдруг почувствовал: у меня появился защитник. Я его не видел, но неоднократно в мыслях разговаривал с ним. Кстати, это продолжается и по сегодняшний день. И очень многие люди, сделавшие мне какую-то подлость, давно поплатились за свои поступки. Я им ничего плохого не желал. Все это происходило как-то само собой.
− Ты добрый, бог охраняет тебя, − говаривала мне бабушка по этому поводу и добавляла: − если не хочешь, чтобы с человеком, незаслуженно обидевшим тебя, случилась беда, поругайся с ним.
Может быть, поэтому я и ругаюсь со своей женой? Зря это делаю, все-таки она мать моего сына.
Кстати, чем дольше я живу, тем больше убеждаюсь в том, что если делаешь зло другому, судьба накажет тебя за это. Много раз я был свидетелем тому, как люди жестоко расплачивались своим здоровьем, близкими родственниками за то, что когда-то сделали больно другим.
И страдали они не от ответных действий обиженного, а от того, как складывались обстоятельства их жизни, загоняя в безвыходные, тупиковые ситуации. И взывали тогда люди к Богу:
− Господи, за что?
А вы вспомните: никого не обидели в этой жизни? Да поинтересуйтесь у своих родителей, дедушек и бабушек, как жили они.
Второй класс пролетел для меня незаметно, не оставив ничего в моей памяти. Будто его и не было. А вот с третьего класса, когда мама определила меня еще и в музыкальную школу, началась у меня совсем другая жизнь.
В 1966 году в нашем городе появилась прямо-таки повальная мода на обучение детей музыке. И на семейном совете было решено, что мы с братом обязательно должны научиться играть на баяне.
Мамуля ради нашего благополучия старалась изо всех сил, сутками дежурила в детской поликлинике и, как я уже говорил, еще мыла подъезды. Низкий тебе поклон, родная, вечная моя любовь. А самое главное, прости за то, что я не уберег тебя и при жизни твоей не отдарился за заботу, за душевное тепло и любовь, которые ты своим материнским сердцем дарила мне.
Но я уже в четвертом классе и передо мной возникают интригующие меня вопросы. И одноклассники подбрасывают их.
Как начинается дружба у детей, не помню. С соседями по лестничной клетке – это понятно, сама жизнь приводит нас друг к другу. А в школе, в своем классе? По каким таким законам одни дети дружат с тобой, а с другими ничего такого не возникает? Но как пришла ко мне моя первая любовь, помню с точностью до движения глаз.
На переменах мы с Игорем Чуба обсуждали девочек нашего класса. Уже в том раннем, даже еще не пубертатном, возрасте мы старались показать себя друг перед другом истинными ценителями женской красоты.
И еще, можно сказать, было время Фантомаса: французский фильм про него был чрезвычайно популярен. Я специально жевал смолу, чтобы у меня скулы стали, как у Жана Маре.
«Мне нужен труп, я выбрал вас. До скорой встречи! Фантомас!» − раскидывал я по школе записки, составленные из газетных вырезок.
Одна из них попала к директору нашей школы, и он проводил свое расследование, желая дознаться, кто же это делал. Но я был еще слишком мал, чтобы попасть под подозрение. и все эти вопросы директора были обращены к старшеклассникам.
А спрашивать, даже вести «допрос с пристрастием» он умел и любил. Не зря был директором школы-интерната. Борис Павлович Агапитов, высокий, сухощавый, с тонкими губами, он и руки распускал – нажимал пальцами ребенку на болевые точки и ждал, когда тот, испугавшись, все ему расскажет. Обычно это заканчивалось тем, что дети уходили от него с мокрыми штанами – от боли и страха.
Итак, сидели мы как-то с моим тезкой Игорем Чуба и обсуждали наших девочек.
− Обрати внимание на Ольгу Рудневу, − указал он на девочку, сидящую за четвертой партой во втором ряду. − Какая фигура!
Я посмотрел на нее и в знак согласия кивнул. Хотя мне больше нравились ее глаза. Они, как два небесных колодца в обрамлении светло-русых бровей и ресниц, светились на ее миловидном лице, а грудь уже в таком возрасте имела определенные очертания и вызывала у мальчишек интерес, притягивая к себе их взгляды. Вокруг меня тоже сидели симпатичные девочки. Я же относился ко всем ровно.
− Спорим, ты не сможешь на переменке пройтись с ней под ручку, − заинтриговал меня Чуба.
− На что спорим? − загорелся я.
− На шоколадку.
И он достал из портфеля плитку шоколада. Его папа был машинистом то ли паровоза, то ли электровоза, и, разъезжая по стране, из каждой поездки привозил домой сладости.
Когда такой приз на кону, то пройдешься под ручку даже с учительницей, что я и сделал на ближайшей перемене, но конечно, не с учительницей, а с одноклассницей Олей.
Шоколадку я выиграл, хотя так и не получил ее. Но напоминать не стал, никогда никому не любил напоминать о долгах.
И все бы ничего, спор есть спор, но я влюбился в Олю, первый раз в жизни и, как говорится, по уши.
О, эта детская любовь! Ты начинаешь выдумывать разные поводы, чтобы пройтись с обожаемой девочкой рядом, желая только прикасаться к ее руке, слушать голос и при огромной удаче заглядывать ей в глаза. А на уроках, вместо того, чтобы внимательно слушать учителей, мечтаешь о жизни на далеком острове в океане. Там же обязательно должна находиться и Оля. Аборигены, поймав ее, несут к костру, видимо, намереваясь поджарить и вкусно поесть. Почему-то лица аборигенов очень похожи на лица моих врагов. Я, конечно, спасаю ее и получаю в награду дружеский поцелуй в щечку.
Чего я только ни придумывал, чтобы находиться рядом с ней! Каким-то непостижимым образом я узнал домашний адрес Оленьки и по первому снегу пошел к ней в гости. С трудом обнаружил в городском поселке ее дом. И не помню, как оказался в нем.
Поселок этот состоял из частных домов, а значит, там были заборы и злые собаки. Но меня будто кто-то свыше довел до ее двери, и я позвонил. Мне открыла сама Оля и с удивлением посмотрев на меня, впустила в дом. Она там была одна и мыла пол.
Я помню, что в комнате было много света. Его впускали огромные окна. Свет освещал каждое движение предмета моей детской любви. Оля, выжав тряпку, наклонилась и стала протирать пол.
Ее открытые стройные ножки, словно великолепно вылепленные античным мастером, захватили мой взгляд. Она закончила свою работу, сдула с глаз, упавшие на них волосы, улыбнулась своей неподражаемой улыбкой и предложила покататься на санках с горки.
Мне было все равно: покататься так покататься. Недалеко от дома, где я жил, городские власти каждый год зимой насыпали высокую, с трехэтажный дом, гору и укрепляли ее водой, замерзающей в лед. Получалось метров с полсотни «веселой» дорожки, по которой со смехом, визгом и гиканьем катались подростки.
Самым шиком у отчаянных ребят считалось съехать по ней вниз, стоя на ногах и не упасть. Недолго думая, я решил удивить Олю и повторить трюк.
Но когда мы подошли к месту под названием «горка», я понял, что не только на ногах, но даже и на санках съехать не смогу. А местные дети, кто на чем, летели вниз по укатанному снежному склону, насыпанному под железнодорожные пути. Мне же крутая высота почему-то показалась запредельной.
− Ну что, давай, садись, − смеясь, предложила мне Оля.
Я еще раз посмотрел на летящих с головокружительной высоты и подскакивающих на санках на каждой ухабине ребят, и у меня пропало желание повторять это.
Но как-то надо было держать марку, не показывать же обожаемой мною девочке, что я испугался. И было чего. Внизу росли березы, а юные каскадеры неизвестно как умудрялись избегать столкновения с ними.
− Ну, давай! − снова предложила мне Оля.
Я сделал вид, что замешкался, а девочка, прыгнув на санки, словно на Конька-Горбунка, стремительно понеслась вниз. Скажу честно, мне даже стоять на той высоте было страшновато. Но все-таки Оля убедила меня. И, когда она поднялась опять наверх, мы уже вдвоем, на одних санках, съехали с горы.
«Как они целыми днями катаются с такой крутизны?» − подумал я, за один раз успев отбить себе все внутренности.
Хотя, кто его знает, может быть, у меня и произошла мутация после облучения головы при лечении лишая. А разного рода встряски тоже наложили свою печать. И, может быть, именно те события моей предыдущей жизни направили меня по моему дальнейшему жизненному пути? Кто его знает? Но тем не менее я жил в Москве, отслужил в армии, окончил аспирантуру строительного института, к тому же писал стихи, которые привели меня к дверям Литературного института имени Горького, единственного в мире. В преддверии выхода в свет своей первой книги стихов под названием «Прозревшая высота» в 1989 году я забросил эти стихи в Литературный институт.
Так, на всякий случай. Было интересно, какая будет реакция на них, а мне − раз и прислали вызов: «Вы прошли творческий конкурс и приглашаетесь на вступительные экзамены».
Вот оно, удивительное предчувствие исполнения желаний. Какая там кандидатская, если выходит настоящая книга твоих стихов.
И я, простой прораб, правда, написавший кандидатскую диссертацию, вдруг поднялся на высокий уровень души, души российского народа. И появились у меня другие желания и ориентиры. Мой Монблан с вершиной, покрытой вечным снегом и затянутый облаками, поманил к себе своим величием и непостижимостью.
Что ни говори, азартен человек, а потому всегда принимает вызов судьбы. А вокруг начиналось какое-то смутное и турбулентное время. 1989 год, рушится советская власть. Изо всех щелей выползают разного рода предатели. Обесцениваются моральные понятия, их подменяет полная аморальность.
В головах у людей началось брожение, еще бы: задули западные ветры. Народ, как пьяный, радовался непонятно чему. Умные люди поговаривали:
− Зомбируют нас, что ли? Чему радуемся? Тому, что не сегодня-завтра не станет Советского Союза?
А я был вне политики. Потому, что моя главная мечта − поступить в Литературный институт. И благодаря этому начать жизнь с чистого листа.
Во дворе Литературного института стоит памятник Герцену. У него такой вид, будто он что-то опять затеял. Под ногами – золотой ковер из листьев. И мы, абитуриенты, выходим во двор духовного чистилища и курим в ожидании своей участи. Мне нашептывают, что я уже прошел, так как на собеседовании получил «отлично». Но разве можно успокоиться, пока не увидишь приказ о зачислении? А вокруг страждущие и все в своем сознании непревзойденные гении, к тому же многие дети или внуки известных писателей. Идут по стопам родителей, не обращая внимания на народную мудрость «На детях гениев природа отдыхает».
Но не в сталевары же им идти. Прошли те времена, когда поэты и писатели были выходцами из народа. Есть, конечно, и не писательские дети. Но это так – для антуража, для последующего отсева. Кто-то и пройдет, иначе выродится писательская братия. Но страшно мал их круг по отношению к потомкам писателей. А как же преемственность поколений. Это я потом узнал, уже учась в институте, что так называемые «писдети» занимают места одаренных девчат и парней. И так, в основном, везде. Сын генерала − генерал, сын тракториста − тракторист. А я здесь, как залетевший бабьим летом на паутинке, неизвестно откуда взявшийся паучок.
Я гулял по рыжей листве, в мыслях прокручивая заново прошедший экзамен, и радовался окончанию этой гонки. Навстречу, под руку с какой-то женщиной, шла Она. Только что закончился дождь, и на небе появилось золотое осеннее солнце. Капли дождя, перед тем как упасть под ноги, зависали на пока еще не сорвавшихся для своего последнего полета листьях, преломляющими свет сережками.
Осень! Восхитительная пора, воспетая поэтами и влюбленными. Я взглянул на солнце и увидел каплю, а через нее весь окружающий меня мир, окрашенный радужным цветом.
Женщина и девушка поравнялись со мной и остановились.
− Ну, как экзамены? − спросила меня, видимо, мама девушки.
Я внимательно посмотрел на нее, зачем-то определяя возраст и решив, что дамочке, похоже, лет сорок пять, не больше. улыбаясь внутреннему состоянию своей души, молча пожал плечами.
− А… − закатив глаза, словно устремляя свой взгляд на небеса, издала неопределенный звук девушка.
− Вы первый раз поступаете? − поинтересовалась женщина.
− Да, а что?
− Желающие учиться в этом институте поступают по много раз, и не факт, что поступят. А вы работаете или на вольных хлебах?
− На чем? − переспросил я.
− Писатели, в основном, живут на вольных хлебах, они − богема, − многозначительно пояснила девушка, − пишут и нигде не работают.
− Нет, я простой прораб, правда, еще кандидатскую диссертацию по железобетону написал. Я не привык ничего не делать.
− Похвально, − вновь вступила в разговор женщина.
− Хвалиться тут нечем, − отмахнулся я.
− Напрасно скромничаете, на таких тружениках, как вы, стоит наша страна, − улыбнулась абитуриентка.
− Скажете же, − ответил улыбкой я.
− А знаете, сегодня во сне я уже ходила по этой тропинке и, не поверите, встретила вас, − все так же, словно находясь за облаками, поведала мне девушка.
− Странно, теперь я тоже вспомнил, что мне снились именно вы со своей мамой, − принял правила этой куртуазной игры я.
− Наши души, словно тени, когда мы спим, летают где хотят. Поэтому я очень люблю спать, порой бываешь в таких сказочных местах, − и она вновь мечтательно закатила глаза.
− Что ж, давайте познакомимся, − женщина протянула мне руку, − Альбина. Альбина Павловна, − поправила самое себя дама. − И моя дочь Ася.
− Игорь, − принял ее руку я.
− До поступления обычно не знакомятся, плохая примета, но у меня предчувствие, что вы и Ася поступите, − попыталась придать уверенности то ли нам, то ли себе мама девушки.
− Неплохо бы, У нас осталась только история, − согласился я.
И уже когда направился к выходу из дворика института, услышал слова Аси, предназначенные то ли мне, то ли какой-то невидимой сущности, присутствующей где-то рядом с нами помимо нашей воли:
– Не впрягай в одну телегу коня и трепетную лань. Пушкин знал, о чем говорил.
А я спешил: как раз сегодня, перед экзаменом по истории, я собирался получить гонорар и мой первый поэтический сборник с названием «Прозревшая высота».
Желание поскорей взять в руки еще с запахом типографской краски свою книжку, распирало меня изнутри нетерпением и радостью. Я представил, как приду к отцу и, как бы невзначай, выложу это издание на стол. Как он удивится, увидев книжку. Закурит, внимательно прочитает, кто редактор, где вышла и какой тираж. А он не маленький. Пятнадцать тысяч экземпляров. Настоящий тираж настоящей книги настоящего поэта.
Затем отец отложит книжку в сторону и скажет:
− Быстро за коньяком!
Но это будет потом. Сегодня мы договорились с моим редактором Игорем Васильевичем Жегловым, как и положено настоящим поэтам, обмыть мою первую книгу в ресторане, и обязательно с цыганами.
− В «Хаммер!» – скомандовал я, когда мы поймали такси.
Как приятно ехать в ресторан, с полными карманами денег. Я за книжку получил как раз столько, сколько зарабатывал прорабом за год. Есть от чего вскружиться голове. И мне показалось в тот момент, что так будет всегда. Стоит только написать новую книжку.
Цыгане, о боже, как же я люблю цыган!
Официант был внимателен и любезен с нами.
− Что будут заказывать, господа? − подавая меню, произнес он.
Жеглов взял меню и стал с сосредоточенным видом выискивать что-то в нем.
− Мил человек, − обратился я к официанту, − нам, в порядке скорой медицинской помощи, пожалуйста, коньячку. А там еще грибочков, салатиков, окрошечки и дичи. Да, дичи непременно, и водочки под нее, да похолодней.
− Лучше, чтоб ледяной была, − вставил свое пожелание Жеглов.
Я оглянулся, увидел неподалеку за столиком двух симпатичных девушек и сказал официанту:
− Подать этим красоткам от нашего стола шампанское.
Официант, получив распоряжения, улыбнулся, видимо, почувствовав, как пойнтер на охоте, верхним чутьем, хорошую наживу, удалился исполнять заказ.
Жеглов положил меню на стол и спросил меня:
− Ты что, уже сделал заказ? А я хочу котлету по-киевски.
− Ничего, − согласился я, − официант все принесет.
Нам принесли по соточке коньяка, а девушкам, в запотевшей бутылке, шампанское.
Вечер начинался. Прибывали люди, заполнялся зал. Звучала спокойная музыка.
− Цыгане Алмазовы! − объявил руководитель музыкально-танцевальной группы, чьи ниспадающие на плечи, длинные, горящие черным блеском волнистые волосы как бы подчеркивали алый цвет его шелковой рубахи.
А черные брюки галифе, заправленные в начищенные до блеска яловые, на высоком, до пяти сантиметров, каблуке сапоги, при его движениях создавали впечатление, что этот цыган вот-вот взлетит над сценой. При этом он развернулся вполоборота и, взмахнув широким движением руки, пригласил на сцену соплеменников, в таких же, как он, ярких одеждах, со жгучими черными, блестящими волосами. Они появились на сцене, словно разноцветные пестрые бабочки, и закружились в танце, исполняя зажигательные песни. Зал взорвался аплодисментами.
Я смотрел на чернобровых красавиц и вспоминал, как давно, когда я был еще в семнадцатилетнем возрасте, те же Алмазовы выступали в ресторане «Урал», куда любил захаживать после службы мой отец, чтобы потратить часть своего гонорара, полученного за очередной сценарий.
− Смотри, сын, твоя мама выкормила тебя кашкой, а я научу тебя есть мясо. Знай, я взращен на кавказском молоке, – говорил он.
После чего наливал себе очередную рюмку коньяка и, выпив, обычно заканчивал свое высказывание эмоциональной нотой:
− Я волк, выведший тебя на охоту. Смотри, что делают деньги. Учись их зарабатывать.
И, не вставая, подозвав к себе официанта, отец вложил в его руку сторублевку, чтобы тот донес ее до старшего цыгана, ведущего программу. Официант выполнил это поручение и, передав деньги, указал цыгану на отца. В следующий момент музыка, заполняющая зал, словно зависла в накуренном пространстве, и прозвучал голос ведущего:
− А сейчас мы поздравляем с днем рождения нашего уважаемого гостя Александра Федоровича Зуева. В его честь прозвучит песня о цыганской любви. Поет очаровательная и несравненная Тамара Алмазова.
Девушка, словно из глубины души, выдохнула песню, и зал наполнился то сжимающими до критической массы, то взрывающими душу словами, эмоциональная энергетика которых будоражила сердца теперь уже подвыпивших гостей.
− Дай-ка сигарету, − сказал мне отец, – обязательно маркой вверх. − И тут же добавил: − Цир торгишь е? На ингушском языке это означает «спички есть?».
Пока я доставал и зажигал спичку, отец ждал, когда она разгорится, потом не торопясь прикуривал. После чего обычно говорил:
− Видишь, я, прикуривая, оттянул от твоих пальцев огонь.
− А что это значит, скажи мне взращенный на кавказском молоке? − поинтересовался я.
− А то и значит, − скрипнув зубами, прорычал отец, − Сталин, сука, сослал твоего дедушку, как врага народа, на Соловецкие острова, а нас с мамой из Москвы – в Казахстан. Там, на поле после уборки урожая, чтобы хоть что-то поесть, мы собирали колоски. Туда же, особенно в Северный Казахстан ссылали множество ингушей, которые тоже считались врагами народа. Мы с ними были повязаны одной бедой. Они и подкармливали босоногого, вечно голодного русского мальчика. Не дали ему умереть с голоду.
По залу витал сигаретный дым, танцевали пары, цыгане заполняли души своей артистичностью сбежавших и пытающихся скрыться хотя бы на время от своих забот и неприятностей людей. Где-то за столиком рыдал принявший близко к сердцу очередную песню изрядно выпивший мужчина. Сновали между столиками, будто пчелы, опыляющие их, официанты. Вечер набирал силу.
Отец никогда не танцевал. Время от времени, когда ему хотелось закурить, он обращался ко мне и после очередной рюмки коньяка требовал:
− Дай сигарету, − добавляя при этом: − и не забудь: маркой вверх.
И вновь звучало:
− Цир торгишь!
И я вновь подносил огонь спички к его сигарете.
А когда он, прикуривая, выпускал дым из-под усов, добавлял, обращаясь ко мне:
− Ты можешь курить, но мой сын не курит.
− Да я и не курю.
− Это хорошо. Лучше ешь побольше, не смотри на меня. Твой организм еще растет и развивается, ему голодать нельзя. Я в твои годы вечно голодным был. − Затем он указывал на черную икру и уточнял: − На нее налегай.
Я ел икру, а отец, выдыхая дым, смотрел на цыган и слушал их песни.
И, уже когда вечер подобрался к ночи, а находящиеся в ресторане люди плохо осознавали себя, отец спросил меня, указывая на цыганок:
− Какая из них тебе нравится?
− Вон та, худенькая, − посмотрел я на молодую певицу.
− На, возьми, пойди и дай ей, − достав сто рублей, сказал отец.
Я подошел к юной стройной цыганочке, которая только что пела, и, сам не знаю почему, со словами: «Счастья вам!» сунул ей деньги в разрез на груди плотно прилегающего к телу платья. И пошел к себе за столик.
Девушка пронзила меня колючим взглядом, словно готова была испепелить на месте, и отошла в сторону. Там достала деньги, а увидев сторублевую купюру, улыбнулась мне, сменив гнев на милость. Тут же к ней подошел ее отец, ведущий программу, забрал деньги и объявил:
− Сейчас прозвучит песня, посвященная Игорю, приехавшему в Москву с Урала поступать в институт.
Я удивился:
– Откуда он знает такие подробности?
А цыганочка метнула в мое сердце жгучие искры своего колдовского взгляда и запела, танцуя и приближаясь в танце к столику, за которым сидели мы с отцом.
− Сокол мой, − ласкал мне слух ее голос, а я при этом пожирал взглядом красоту гибкого молодого тела танцовщицы, несущего зажигающий заряд в мои потаенные желания.
Отец на протяжении всего ее танца пил коньяк и курил.
Некурящему человеку очень тяжело находиться в помещении, где все курят и дым стоит коромыслом, поэтому я, чтобы как-то облегчить свою участь, время от времени, выждав момент, когда отец отводил свой взгляд от стола, наливал себе граммов двадцать коньяка и выпивал.
Танцовщица закончила свое выступление и, взяв мою руку в свои нежные ладони, поцеловала ее, сказав при этом:
− Пусть она будет всегда золотой.
Отец правой ладонью снизу-вверх вздыбил начинающую седеть бороду и, прорычав: «А я что, хуже?», встал из-за стола и начал осыпать девушку банкнотами. Цыганочка вновь закружилась перед ним в танце, рассказывая своим изящным телом и разлетающимися горящими черным огнем волосами историю страстной любви.