Польские паны

История Первая. Пан Пузо и его шинок.

Достопочтенный пан Пузо был хозяином шинка, что аккуратно угнездился на окраине села Врали. Человек это был уважаемый и можно даже сказать выдающийся во всех смыслах: он никогда не отказывал соседям в помощи, всяк мог прийти к нему за советом и бесплатно получить его, даже того не желая, за кружкой сливянки. Он так же кормил окрестных собак, коих превеликое множество всегда кружилось на заднем дворе его добротного дома. Помимо перечисленных заслуг выдающимся был так же и живот пана Пузо, и однако Пузо – это была его фамилия, а вовсе не прозвище.

Спозаранку пан Пузо кружил по хозяйству, а когда вечерело – открывал шинок. Отдельные слова надо сказать об этом достославном заведении.

Пан Пузо с молодых лет был рачительным хозяином, и войдя в года уже скопил порядочную сумму денег, которую хранил в большом глиняном горшке, закопанном в неизвестном никому уголке его прекрасного фруктового сада. Обдумав все не торопясь, этот добрый пан подрядил парней строить на окраине села мазанку с пышной соломенной крышей и низкими квадратными окошками, как строили встарь. Ребята сладили дом за полгода и даже обнесли плетнем, на кольях которого колоритно разместились вышедшие из пользования глиняные горшки и крынки.

Из-за маленьких окошек в хате было темновато, но пан Пузо не жалел масла для лампад, так что ввечеру сельчане побашковитей вполне могли располагаться за столом с книгой. Справедливости ради скажем, что это мало кто делал, ибо в шинке у усталого труженика был совсем другой интерес. Когда уработанный на пашне сельчанин входил вечером под этот благословенный свод, его встречал радушный хозяин, непременно облобызав трудягу троекратно, всегда находил ласковых слов и предлагал лучшее место.

Надо сказать, что плохих мест в этой священной для всех сельчан обители не было вовсе. Два столика располагались у стены с оконцами, каждый по три стула, а на оконцах висели клетчатые шторки и круглый год росли цветы необычайные и даже для этой местности непривычные. Выращивала их и ухаживала за ними пани Галя – жена пана Пузо, большая шумная женщина с простым лицом и натруженными мозолистыми руками.

И однако ж мы продолжим о шинке. Один большой семейный стол стоял по центру комнаты, и за него при желании можно было усадить все село Врали, ежели придвинуть к нему два маленьких табурета в головах и примостить еще по бокам длинные лавки. А так и делали в большие праздники – все село гуляло в шинке пана Пузо вместе с жiнками и ребятишками, но только в праздники. В обычные дни вход женам был заказан настрого, так уж повелось. Ведь должно же в самом деле быть на земле хоть одно место, где нету баб с их бабьей трескотней и вечным сердитым жужжанием над ухом простого честного труженика.

Особою гордостью пана Пузо являлся огромный камин в полстены, сложенный специальным заграничным мастером, найденным, что называется, Божьим Благословением, в городе. Пан Пузо похвалялся камином, что, мол, ни один шинкарь и даже сам губернатор не может сказать, что у него есть такой камин. И это была чистая правда!

А история такая.

Как-то пан Пузо и его супруга удачно расторговались на городской ярмарке душистыми яблоками из своего сада. Возвращались домой навеселе. Решили искупаться. Вернее, искупаться хотела панночка, поскольку сам пан речной воды не терпел и даже можно сказать, боялся, что не ровен час подхватит еще холеру. Ведь развелось нехристей, которые, что греха таить, гадят прямо в воду, как дураки или паразиты какие-то. Он часто бубнил по этому поводу и пенял своей жене. Но сегодня ей было на это наплевать. День был осенний, но жаркий – последние благодатные деньки посылал Господь на землю. А кроме того эта честная пани тяпнула бормотухи на радостях от удачной торговли.

И однако ж покупаться ей не пришлось. Только спустились они к реке от телеги, как услышали чей-то крик, причем кричал человек на чистом иностранном языке, так что и разобрать ничего было невозможно! Человек стоял по грудь в воде по всему видать – не первый час, а на дворе стояла осень, так что губы у иностранца стали уже того синего цвета, что бывает синяк под глазом у Мельника после особенного разговора с уважаемой супругой. Кожа и то вся покрылась пупырышками, и вообще он выглядел довольно жалко, как ощипанный тощий гусь на столе у кухарки. Он яростно жестикулировал, что-то лопоча по ненашему, в конце концов устал и молитвенно сложил руки на груди.

Недолго думая, пан Пузо отправил жену к телеге и сняв с себя длиннополый вышитый «ярмарочный» кафтан. Принял в него беднягу, который оказался ну, совершенно даже и без порток! В гору его пришлось нести, поскольку ноги у несчастного купальщика совсем затекли. В телеге же его заботливо закопали в сено, «чтобы срамом не отсвечивал», да и свезли к себе в село.

Ну, и пришлось с ним, конечно, повозиться! – так бедолага слег, едва отходили. Тут уж никакого стыда не было, что пан шинкарь и его жiнка попеременно растирали его всего водкой, поили отварами из целебных кореньев, даже водили до ветру – так он был слаб.

А он – божья душа, поняв, что язык его для спасителей – что арифметика для скорнякова козла, все больше помалкивал, хватал только за руки и смотрел в глаза благодарно. Но уж когда встал на ноги, ходил за хозяином попятам, хоть и истаял за время болезни, что твоя свечка, но брался за любую работу, и делал хорошо. Да и то сказать, пан Пузо жалел его, да давал что полегче – в саду копаться да в огороде.

А тем временем строили шинок, и в один прекрасный день иностранец увязался за хозяином на строительство. Увидел, как дело идет, и загорелись его глаза. Что-то залопотал, задергал шинкаря, а тому невдомек. Тогда тощий взял прутик, и давай чертить на земле, и все в заднюю стену тычет, где печь задумано было мостить. Посмотрел пан на эти чертежи, что и говорить – видать руки знают свое дело, – да и махнул: чем черт не шутит!

Вот так и оказался у пана Пузо в шинке роскошный камин по английской инженерной технологии сложенный. Это потом все прояснилось, когда зимой уже свезли иностранца в город да выправили в полиции документы. Он и в самом деле был английский инженер – его городской голова (губернатор, значит) специально выписал, чтобы в своем дворце для приемов камины в каждой зале сладить. По дороге инженера ограбили, раздели и загнали в реку. На счастье уважаемый пан шинкарь его подобрал.

Ну, после этого случая никаких каминов англичанин губернатору сооружать не стал – посетовал на здоровье и уехал сердитый. Только с вральчанами прощался сердечно – многие и по санному пути подтянулись в город иностранца проводить.

Возвращаясь к повествованию о шинке надо особо сказать о прилавке, за которым размещался сам шинкарь и виночерпий пан Пузо. То было священное место и никто, кроме хозяина не вставал за стойку, хоть и говорят «свято место пусто не бывает», но не в этот раз. Для стойки шинкарь выбрал боковую стену мазанки с двумя слепленными окошками, которые тоже были украшены занавесками, как и везде, но на подоконнике, общем для обоих окошек однако стояли не цветы, а красивые пузатые бутылки с различного оттенка и вкуса изумительными наливками. Их пан Пузо покупал для шинка непосредственно у пана Рудого – лучшего винокура и изготовителя всяких хмельных зелий на любой манер.

Слева от окна стоял старинный темного дерева резной буфет с ключом, в который хозяин запирал привозные вина и «кассу». «Касса» же представляла собой большую круглую жестяную банку из-под монпансье, покрытую черным лаком и расписанную поверху на китайский манер серебряными и красными драконами. Эту монпансье пан Пузо подарил своей жене Гале на пятилетие их совместного брака. Теперь давно опустошенная банка пригодилась для «сборов», которые шинкарь каждый вечер аккуратно подсчитывал, складывал столбиками, завертывал в тряпичную полоску и уложив в «кассу», запирал в буфет.

Справа у стены через оконные проемы высилась ажурная винная стойка, в которой покоились в надлежащем положении темные бутыли. Над нею на стене висела удачно слаженная певучая бандура. Висела так, чтобы можно было в любой момент снять ее, тронуть струны и утолить душевную тоску по прекрасному.

Бочки же с крестьянским напитком располагались по правую руку от шинкаря, и одна из них – маленькая с краном была водружена прямо на прилавок. Сам пан Пузо восседал на высоком стуле в центре всего этого великолепия и правою рукою разливал свежее пиво в глиняные кружки страждущих и алкающих. Пиво во Вралях было свое, ячменное с хмелем. Варили его осенью на пивоварне у пана Озерка, но как-то больше сообща. Однако рассказ о пивоваренном деле пойдет у нас отдельный, а пока в один благословенный вечер войдем-ка вместе под своды белой мазанки на окраине села и послушаем…

История Вторая. Как пан Рудый и пан Пузо беседовали в шинке.

По свежему вечернему морозцу пан Рудый поспешал в шинок на окраине, чтобы засвидетельствовать свое почтение старому другу пану Пузо. До калитки за ним увязались поросята, но пан Рудый шикнул на них, и они обиженно потрусили назад в сарай.

От домашнего уютного очага оторвался пан с большой неохотой, ибо стал он с некоторых недавних пор завзятый домосед и хозяйственник. И все же потянула душа – вышел за калитку и зашагал бодро, обутый в бравые «казаки», в ярко-красных, известных на всю округу шароварах, благодаря которым и получил свое прозвище. Штаны эти не крестьянского толка, были пошиты на цыганский манер, ни много ни мало – из красного бархата, коего ушло никак не меньше двух отрезов, учитывая их ширину. Засвидетельствовав таким образом свою неординарную природу, пан Лешек Карлович, благочестивый христианин и знатный винокур, навсегда получил от селян прозвание пан Рудый.

В этих самых шароварах и длиннополом утепленном кафтане появился он на пороге шинка, где его давно поджидал бессменный часовой, мастер разливного дела пан Пузо. Уже за окнами стояла черная ночь, но звезды, прорывая эту пелену тьмы, светили так ярко, что хотелось погасить свет в лампах и долго смотреть в окно.

В шинке жарко пылал камин, и вообще было уютно, по-домашнему, так, что и уходить не хотелось. Но селянин всегда знал меру – гульба гульбой, а хозяйство и зимой требует особого внимания, не погодит ни дня. Поэтому к одиннадцати все посетители мало-мальски разошлись, а пана Озерка пришлось-таки отправлять домой на дровнях с пани Галей. Справив это благородное дело, друзья остались одни. Раскупорив бутылку лучшего вина, уселись они чинно за широким столом, и пошел у них неспешный простой разговор:

– Был я в запрошлом году в Российской Смоленской губернии проездом, – говорил пан Рудый. – стоял постоем на одном частном подворье. Ну, днем-то, конечно, на ярмарке по торговым делам, а по вечерам накрывали хозяева стол. Ну, и платил я – соответственно… Так вот, хозяйка ихняя готовила изумительное блюдо «грибы по-смоленски». Я попросил обучить. Показала. Сердечная женщина. А вкус у тех грибов необыкновенный, и секрет приготовления во времени. Грибы надо томить долго, чтобы они всю красоту вкуса, всю тайну свою отдали этому блюду.

– Ух, как же живописно ты рассказываешь, уважаемый пан Лешек, что даже захотелось чего-нибудь эдакого перехватить! – загорелся шинкарь и отправился в заднюю пристройку, которая по практической архитектурной задумке являлась одновременно и кухней.

Ведь хлебать хмельные напитки на голодный желудок негоже доброму христианину и порядочному селянину, так считал пан Пузо, а потому его жена Галя, а чаще он сам, кашеварили в задней комнате, так что в шинке помимо винных испарений витали теплые сочные ароматы домашней кухни. Зная, что жена его не вернется уже, свезя сомлевшего Озерка на пивоварню, повернет дровни прямиком к дому, почтенный шинкарь начал сам ловко орудовать на кухне.

Пан Рудый, приколотив трубку свежим табачком, расположился тут же, на бочках с пивом.

– Грибы нынче дороги, – продолжал разглагольствовать пан Рудый. – Мы с женой не ходили этот год по грибы в лощину, а купи-и-ть…

Он сокрушенно покачал головой и поцокал языком. А пан Пузо согласно кивал, помешивая вкусное варево в большом чугунке. Через полчаса стол был накрыт ловкими мужскими руками, ничего лишнего: две миски с горячей похлебкой, две кружки, доска с ножом и краюхой «черняшки».

В довершение позднего пиршества была снята со стены старинная бандура, и зазвучали в шинке веселые напевы родной стороны:

«На турецком на обеде

Обнимал медведь медведя.

Заревел медведь от боли:

«Ты бы, брат, полегче что ли!»

«Сам полегче ты, медведь,

Нету сил уже терпеть»*.

Песня сменяла песню. То хозяин брал бандуру, то поздний гость удивлял напевами чужой страны. Однажды в молодости пан Рудый был проездом во Львiве и увидал там цыган. Не столько сами цыгане поразили его воображение, сколько их песни. С тех пор замаялся он, заболел «цыганской болезнью». Не мог долго усидеть дома – все тянуло его в дальние края. Много попутешествовал он по миру, а когда вернулся в родные Врали насовсем, долго тосковал и блажил. Но потом однако осел, женился и заделался винокуром. Он и теперь выезжал, но только в крайнем случае и по торговым делам, а еще однажды был откомандирован сельчанами для переписи, поскольку все знали, что в поездках в губернию ли, в столицу ли, пан Рудый чувствует себя, как рыба в воде – умеет и деньги сохранить, и закупить что надо и даже полезные знакомства завести, походя. Теперь тоска его притупилась, и звенела только в струнах старой шинкаревой бандуры, когда пан Рудый брался исполнять заунывный певучий цыганский мотив.

Так и сидели эти уважаемые панове. И сам Господь бог на небе смотрел на них и улыбался. Песня сменялась разговором о грибах и вине, о хорошем урожае, и о войне, будет ли она. Сидели, пока не стаяла свеча на столе. Стало совсем темно и тихо. Потрескивал огонь в камине. Пан Рудый засобирался домой. Но хозяин не хотел отпускать старого друга без подарка.

И когда на скрип калитки пани Карловичева, укутанная в шаль из козьего пуха, вышла на крыльцо, то встретила мужа в совершенно непотребном виде, но благоухающего из-под кафтана огромной связкой сушеных лесных грибов.

__________

*Перевод польской частушки Б. Заходер.

История Третья. Про пана Вралю.

В селе Врали жил один старый пан. Был он такой древний, что уже и не помнил, сколько ему лет, и даже свое имя забыл. Но все, кто жил в селе, помнили его и помнили уже старым. Так что, в конце концов, сельчане и дали ему имя по названию села – пан Враля. Жил он в сторожке при сельском храме. Ну, и понятно, харчевался милостью Божьей и соседской щедростью.

Поговаривали, что в его молодости (коей никто, понятно, не помнит) пан Враля был известный кобель. Дряхлая старость его ничуточки не изменила – сидя на ступенях церковной сторожки он задирал всех проходящих женщин, замужних нарочно называл «панночками», будто вовсе и не знал, что они давно уже замужем, и будто бы не сыпался (прости, Господи!) из него уже сзади песок. Женщины отшучивались по-доброму и недоумевали, как этого старого охальника держат еще при святом месте.

Если пан Враля выходил на сельские работы, то был вечно всем недоволен: и косили-то не по правилам, и сушили-то не так, и скирдовали «через зад коровий», как он сам позволял выражаться. От него отмахивались, грозили и гнали. Но ему становилось одиноко в его бобыльем домике, и тогда он ковылял, сгорбившись, к детям, которые обычно играли на площади у церкви. Сельчане считали, что это хорошее место для детей, ведь здесь Всевышний присматривает за ними.

Пан Враля любил детей, и они отвечали ему тем же. Если он садился на лавочку у церкви и доставал свой вышитый кисет, детвора бросала все забавы и собиралась вокруг – что-то дедушка расскажет! И старик не скупился на истории о войне, об императоре, о злой богатой панночке и умном батраке. Было в его повествовании много поучительного, но для детей правда мешалась со сказкой. Ведь, например, о войне малому не расскажешь, как оно есть на самом деле, и потому старик, который вот уже больше полвека сам ковылял на деревянной колодке, выдумывал истории о бравом солдате и глупом генерале, о героических сражениях и говорящих окопных вшах.

Но более всего ребятам нравилась сказка о том, как пан с молодой панночкой искали клад в лесу и заблудились. А сказка была такая.

Один молодой пан, звали его Ержик, ухаживал за молодой панночкой Маришкой, дочерью мельника. На беду у пана Ержика не было за душою ни гроша, а под курткой только доброе сердце. Жадный мельник не хотел отдавать единственную дочку за бедного, а пожениться без родительского благословения – не было в те времена никакой даже мысли!

Сильно горевал пан Ержик. Нанимался на работу то к одному, то к другому, но никак не мог выйти из нужды. Горевала и панночка. И однажды между ними вышел такой разговор:

«Никогда не отдаст тебя отец за меня, Маришка. Я слишком беден. Лучше б ты забыла обо мне!»

«Как мне забыть о тебе, Ержик, если всеми помыслами, всем сердцем я принадлежу тебе. Ни за кого я не пойду, а если не быть нам вместе – лучше утоплюсь в реке, чем идти замуж за постылого».

Пригорюнился пан Ержик, но тут снизошла на него мысль:

«Давай, Маришка, пойдем искать клад. Найдем его – забогатеем. Тут уж твой отец смирится, и отдаст тебя за меня».

И пошли. Пока добрались до леса, день пошел на убыль, а забрались в чащу – вовсе свечерело. Сделал Ержик из сосны смолянку, зажгли и стали искать.

Всем известно, что клады лежат в земле похоронно тысячу лет, но человеку праведному с добрыми намерениями сразу себя укажут. И они молились Пресвятой Пречистой деве Марии о ниспослании им благословения, ибо помыслы их были чисты, а намерения безгрешны.

Мало-помалу они заплутали, а уже совсем стемнело. И вдруг прямо из чащи леса выскочил на них медведь. Испугалась молодая панночка и закричала. А пан Ержик спрятал ее за своею спиной и сам встал перед медведем. Поклонился ему низко:

«Коли смерть нам, пан Лесной Сторож, то возьми меня, а невесту мою пощади».

Но Маришка вышла из-за спины возлюбленного, поклонилась медведю до земли:

«Прости нам, пан Медведь, что мы вторглись в твои владения. Не убивай никого из нас, или убей обоих, потому что нам друг без друга не жить».

И тут медведь заговорил с ними человеческим голосом:

«Вот вы и нашли настоящий клад – друг друга. Живите миром, будет в семье лад – будет и клад. Благословляю вас!»

С тем повернулся и ушел в чащу. Едва опомнившись, обернулись молодые – ан стоят они на опушке своего леса, и видно уже огни села.

После этого случая ту историю все на селе узнали, и даже ксендз сказал, что сам Господь Бог обрел лик медведя, чтобы благословить их брак. Мельнику пришлось покориться общине, осенью сыграли свадьбу. И жили долго и счастливо.

«Дедушка, дедушка! А пан Ержик – это был ты, правда?» – спрашивали хором дети. На что старик загадочно улыбался и скрывался в клубах табачного дыма.

Но вечером оставшись один в неуютной сторожке, пан Враля открывал свой деревянный облупившийся сундук и доставал с самого дна выцветший домотканый платочек, прижимал его к груди и что-то горестно бормотал себе под нос.

История Четвёртая. Вдова пана Коваля.

Когда пан Коваль помер, его жена не плакала. Ее выдали замуж молоденькой панночкой, а пан Коваль был хоть и старый, и дважды вдовец, но зажиточный селянин. Так что родители панны Гали, терпевшие страшную нужду через большое количество детей и слабость здоровья, не раздумывая отдали свою дочь за старика, посулившего им приличный куш. Галя поплакала, но смирилась с горькой судьбой, супротив родительской воли не пошла. После свадьбы муж увез ее в свое село Врали. Много ей пришлось претерпеть от вздорного старика, но что Бог благословил, то людям не рушить.

А только и родителям ее Ковалевы деньги не принесли счастья. Через год померли один за другим, а сестры повыходили замуж, да и разъехались кто куда. Так и осталась Галя одна-одинешенька на белом свете, при старом супруге, который ко всему еще требовал от нее того, чем обычно благочестивый католик в почтенном возрасте терзать супругу не стал бы. Но пан Коваль был еще в мужской силе и все хотел детей, хотя от предыдущих жен наследников не дождался.

Люди шептались, что уходил он их до смерти, что мёрли они у него одна за одной, как мухи в меду. Пани Галю жалели еще и тем, что Коваль ее бил. Как, за что – никто этого не ведал. Но только если в воскресенье в жаркий день Галя входила в храм в платье до пола с длинным рукавом, и в платке, повязанном вокруг шеи – все знали точно: изверг избил ее так, что синяки и на руках, и на ногах, а то и на шее! Пани Ковалева несла свой крест молча, никогда не жаловалась, и только изредка, убегая в глубину фруктового сада, давала волю чувствам: молилась и плакала.

И все ж таки злодея настигла кара Господня. Однажды зимою возвращался пан Коваль на дровнях из лесу. И вдруг на мосту через реку лошадь встала, как вкопанная. Смотрит пан Коваль, а перед лошадью стоит как есть Святой Петр Апостол, весь в белом, будто в саване. Стоит и грозит ему кулаком.

Вернулся пан Коваль домой сам не свой, а на следующий день слег. И все долгие месяцы, что душа его не могла расстаться с телом от требовал от жены сидеть подле него. Держал ее за руку и молил о прощении, в бреду выговаривая все свои злодеяния, именуя то Хрыстя, то Олина, по прозваниям вперед умерших жен.

Говорят, что преподобный ксендз, выслушав в последний день его исповедь, вышел из комнаты умирающего бледным и строгим. И плюнул в сердцах на дверь.

На похоронах старого Коваля были только могильщик, священник да жена. Ну, бабы шепчутся, что и духи двух его замученных жен тоже были, да на могилу его чертыхались. Только этого, конечно, никто воочию не видел.

Так и осталась пани Галя Ковалева молодой вдовой – еще в силе, при деньгах и фруктовом саде. Только после смерти пана Коваля ее будто заморозило изнутри. И то правда, что пришлось ей еще ходить чуть не полгода за этим извергом, подмывать его и все его пакости выслушивать.

По прошествии должного времени многие сватались к пани Ковалевой – да все впустую. Она кланялась вежливо на пороге и закрывала перед сватами дверь. И стало казаться, что ненавистен ей весь мужской род. Она исправно вела хозяйство, обходясь двумя работниками, и все у нее было в порядке, кроме одного: повадился в ее сад воришка, яблоки воровать. И никак не могла она уследить татя, сколько не сторожила, сколько не держала даже собаку зверскую – глядь опять оберет яблоню и даже под деревом яблочка не оставит, а собака ни сном, ни духом – вертит башкой и не брешет.

Вот как-то раз постелила себе Галя постель в саду – решила караулить всю ночь. Но когда звезды глянули с небосвода, сморил женщину сон. И снится ей односельчанин вроде, а лица она не видит в темноте. Только склоняется он к ее уху и шепчет:

«Это я, Галя, твои яблоки воровал. А теперь и сердце у тебя украду!»

Проснулась пани Ковалева в страшном смятении. И пребывала в нем все дни, бродила по селу и вглядывалась в лица мужчин. Вральчане решили: «Помешалась баба!» Только один не решил. Когда она подошла к нему и в глаза посмотрела, он привлек ее за плечи – ан и прильнула к нему на грудь, будто домой пришла.

Так и свадьбу сыграли, а тот сельчанин пан Пузо самый и был. Только одно и настояла супруга. Уперлась, как баран, а фамилию мужа не взяла. Как, почему? – никто не понял. А сама говорила непонятно, что, мол, останется Ковалевой до самой смерти, чтобы страх Господень не потерять.

Почему-то пан Пузо называл свою жену всегда только Галя. Никогда не Галю, не Галка, а только так. Была в этом какая-то даже благородная почтительность.

Как-то раз собирая посуду со стола после благословенной трапезы пани Галя посмотрела на мужа и спросила:

«Сашко! А зачем ты яблоки у меня воровал? Хотел, чтобы я тебя заметила?»

Пан Пузо покряхтел, стушевался и ответил:

«Не, Галя. Просто яблоки у тебя были вкусные».

История Пятая. Пан Рудый и три порося.

В те времена пан Рудый еще не был пан Рудый, а был просто Лешек Карлович. И жил вместе с ныне покойной матушкой близко к центральной площади села Врали. В конце ноября, когда встал снег, свинья пана Гжеся Новака опоросилась, а пани Лешекова матушка еще с осени просила пана Гжеся придержать пару поросят.

Морозным утречком по свежему снежку отправился пан Лешек за приплодом в нижние Гревцы и поспел как раз ко второму завтраку, так что хозяева мало того, что делали с гостем дела, так еще и накормили порядочно.