Серебряное кольцо с печатью

О чем это произведение? Какого оно жанра? Я не знаю ответов на эти вопросы. Книжка, так я ее называю, ни о чем и обо всем. В ней есть и убийства и фэнтези и даже познавательная и образовательная информация. Короче – ни о чем и обо всем. Прочтите до 20 страницы и если заскучаете, то бросьте это дело. Если же полистаете до последней странички, то жду от вас комментариев. Пишите, что хотите. Хвалите и ругайте. Тем же, кто продержался лишь до 20 страничке, думая, нечего будет сказать. И так ясно. Им скучно и неинтересно. Просто отметьте, что вы остановились на цифре 20. И я все пойму. Дерзайте. А вдруг понравится. И захочется еще. В этом то и есть великий смысл жизни – хотеть ещё и ещё, идти вперёд, подниматься вверх. Желайте и получайте и снова желайте. Ну а я буду писать. Кому то это нужно. Вспомните – если звезды загораются, то это кому-то нужно. Можно и наоборот, если они гаснут, то в этом тоже кто- то заинтересован. Но я ещё не звезда. Так что у меня один путь – загореться, а там посмотрим…

Эта книжка от первой буквы до последней выдумка – плод воображения автора. Любые сходства случайны.

автор Татьяна Байдаулетова

Серебряное кольцо с печатью (СКП)

СКсП ПЕРВАЯ ГЛАВА

Этого не может быть, потому что не может быть никогда. Это просто кошмарный сон, или сонный кошмар. Фу, какая гадость. Этого просто не может быть со мной. Возможно, что с кем-то где-то это и может произойти, но только не со мной. Как хорошо, счастливо и спокойно я жила до сих пор. Ну были у меня, конечно, кое какие неприятности. Но то, что происходит сейчас ни в какие ворота. Это же не неприятность и даже не проблема, это даже не беда и не кошмар. Я не могу подобрать слова для точного обозначения кошмарного ужаса, в который я вляпалась, вернее, в который меня вляпали. И кто!? Мои родные и любимые, самые близкие люди! С этим просто нельзя жить. Вот сейчас лягу, сложу руки на груди крестиком или как там их складывают у покойников и мирно умру. И все им выскажу там, на небесах. Как они могли! Сами, значит, умерли, а я живи тут с этим! Ну, нет уж! На свой любимый диван я не решилась лечь. Зачем осквернять хорошую вещь трупом. Легла на коврик рядом. Руки сложить крестиком не получалось. Крестик выходил какой-то кривой.

– И так сойдет, – решила я, вложив ладонь в ладонь на груди.

В такой позе полежала минут десять, жестко, неудобно. Села. За окном темнело. Первая звезда заглянула в окно, приветливо засверкав лучиками.

– В этом чистом и прекрасном мире мне нет места, – злобно констатирую факт.

– Господи, и понесло же меня разбирать старье! Ну лежали вещи два года после смерти мамы нетронутыми на антресолях и пусть бы себе лежали еще сто лет до моей смерти. А там – хоть трава не расти! Нет, надо тебе нос было сунуть, – костерю, на чем свет стоит себя – нашлась тут чистюля. Пылью ей тянет с антресолей. Какие-то бумаги торчат, интересно. Ну и пусть бы себе торчали! Не разверни их и не прочти, жила бы себе счастливо. С Лялькой чаи гоняла бы, шефа поругивала, статейки пописывала. Эх, жила же в раю. Нет, черт дернул!

То, за что меня дернул черт, валялось в двух шагах от меня на полу – исписанный мелким каллиграфическим почерком лист в клеточку, вырванный из школьной тетрадки и серебряное кольцо с печатью. Горестно вздохнув, вновь ложусь на коврик с целью умереть.… Умереть не получается и со второй попытки, понимаю это уже через пять минут: лежать неудобно, бока болят. А мысли скачут. Одна из них заставила меня вскочить на ноги и забегать кругами по комнате.

– А действительно! Этой же противной бумажонки никто не видел и не читал. А на колечке не написано откуда оно. Засунуть их на антресоли и делов-то!

Мысль об антресолях мне не понравилась. Буду жить и бояться, что кто-то, как и я, затеет генеральный разбор завалов.

– Лучше сжечь!

Сказано, сделано. В медный таз, для такого случая извлеченный из других завалов, полетели и бумажка в клеточку и колечко с печатью, и куча старых газет. Для верности, чтоб сгорели без следа. Газет у меня завались, чего жалеть-то. Все-таки в редакции работаю. Костерок разгорелся быстро, пламя весело заиграло язычками, перебегая с листка на листок. Любо- дорого посмотреть. Черная кучка пепла порадовала меня своей причудливой формой. Пепел не растекся по дну таза. А сгруппировался в центре. Это слегка озадачило. Хотя какая разница, как улегся пепел. Пепел он и в Африке пепел. Что с него возьмешь! Не долго думая, простым карандашом разгребаю кучу. Легкие хлопья сажи парят в воздухе. А на дне таза лежат скомканный листок в клеточку. исписанный родным маминым почерком и колечко с печатью. В сердцах хватаю кольцо и швыряю его в стену. И только тут понимаю, что оно холодное. Огнем не нагретое.

– Что же это за напасть такая, – ползая на коленях по комнате, наконец извлекаю кольцо из- под дивана. Действительно холодное. Как будто в холодильнике лежало. Во мне проснулось любопытство. Страх, ненависть, даже злоба испарились. Дух исследования захватил меня.

От горелки газовой плиты кольцо тоже не нагрелось, от зажигалки тот же эффект – холодное. Под лунным светом кольцо стало комнатной температуры. А в моих руках оно стало теплым.

Вывод – кольцо меняет температуру, когда захочет. Скажите мне, ну какая связь, к примеру, между мной и луной, от которых кольцо потеплело? Да никакой! А скажите, какое вещество на земле может не нагреться от огня? Да никакое. Вот вам и вывод, когда захотело, тогда и стало теплее. Но мне от этого легче не стало. Возможно от усталости или чего еще, но я надела кольцо на средний палец левой руки. Оно было велико. Однако снять кольцо я не смогла. Оно стало впору. От недоумения, испуга и еще черт знает от чего, я стала яростно стягивать кольцо с пальца. И чем настойчивее я это делала, тем плотнее сжимало мой палец.

– Оно, что решило меня удавить? Так не за палец же?!

В конце концов я бросила затею снять кольцо с пальца. И тут же палец почувствовал полный комфорт. Из синюшного стал бледно разовым. Кольцо было как раз в пору. Словно сделано на заказ.

– Черти что! – ругнулась я и вернулась в комнату к белому листку в клеточку с таким родным маминым каллиграфическим почерком.

«Дочурка, моя родненькая…» – тут я всплакнула.

«Золотце мое ненаглядное! Как мне хочется тебя обнять и прижать к своей груди..» – мамочка моя, наревевшись, пытаюсь продолжить чтение.

«Как я хотела все тебе сама рассказать, а не писать это послание…» – мамулечка моя, тут я всхлипнула.

«Но не дозволено это никому…», – «недозволенно» таких слов при жизни я от мамы не слышала. Какой-то старый стиль. Мама говорила иначе – нельзя. В крайнем случае – запрещено. Но почерк-то мамин. Ладно, мало ли как люди при смерти изъясняются. Вот буду сама умирать, может еще и не так запишу, тьфу ты – напишу..

«Дочурка, если ты читаешь это письмо, то пришло время Перевезти часы..»

– Бедная моя мамулька, она даже с ошибками стала писать. – перевезти, часы переводят, мамочка моя. Ну да ладно. Это все лирика, ерунда. А вот дальше мне читать очень не хотелось. Но из памяти, прочитанное уже не сотрешь. С этим надо как-то жить.

«Доченька моя, ты Избранная. Тебя выбрало серебряное кольцо с печатью. Ты правнучка Генриха Гиммлера…» Да, да, именно того самого

– Ну как ты можешь мамочка, так жестоко шутить. Это же, это же, злодей из злодеев. Это же не человек, а какой-то. О нем и вспоминать противно, а тут на тебе – родственничек. Мамулечка, приснись мне сегодня и скажи, что пошутила- сил плакать уже не было, желания жить тоже. В памяти всплыло откуда-то – грехи отцов до седьмого колена отмаливаются. А я какое колено? Правнучка, значит – бабушка, мама и я. Третье колено. Мне бы в монастырь и молиться. Молиться, не поднимая головы. Как же теперь людям-то в глаза смотреть? Ох, как хорошо я жила раньше!

Листок подрагивал в руках. « Доченька, мы все не без греха. Помолись за упокой его души, да и за мою душу тоже. Я люблю тетя. Помни, ты Избранная. Тебе надо перевезти часы. У тебя есть сто дней и ни мгновением больше. Иначе случится страшное. Я верю в тебя, солнышко. Из всех младенцев рода кольцо с печатью выбрало тебя. Ты справишься, родная моя. Счет времени начался с минуты, когда ты стала читать это письмо. Поспеши, доченька.» И все, на этом письмо заканчивалось. То ли у мамы сил не хватило его дописать, то ли больше писать она и не собиралась. Уже бережно я отложила листок в сторону. Немного посидела, голова гудела, очень хотелось спать. Мысли были туманные, тревожные и отчего-то страшные. О часах, которые надо было перевести, я не думала. Да, какое дело мне до каких-то часов! Я правнучка палача!? Того самого, самого ужасного!? Того самого, который придумал концлагеря, газовые камеры, выращивал элитную нацию, как морковь на грядке: одной длины, цвета и веса! Мне казалось, что если хоть кто-нибудь, не дай бог узнает, чья я правнучка, как меня тут же заключат в ту самую тюрьму, что построили для нацистских преступников. Тюрьма меня не страшила, а вот плевки в лицо и выкрики толпы (почему толпа должна была собраться по этому поводу, я не думала, просто знала, что все люди на земле должны меня презирать и ненавидеть. Этакое коллективное лицо Земли.) я страшилась. Тут мысли перешли на конкретного человека.

– Лялька, подруженька, станешь ли ты со мной дружить, когда узнаешь, чья кровь течет в моем теле, – старая привычка взяла верх над усталостью. Я соскочила и забегала по комнате, умственные способности стали активнее.

– Так, значит никому, ничего говорить не надо. Надо просто перевести часы и все – от простоты решения я опешила.

– А как же кровное родство с нацистским палачом? Из памяти это не сотрешь! – я задумалась

– В конце концов, за все свои двадцать пять лет я не сделала ни одному человеку ничего плохого. Ну, разве Джохе отказала в замужестве, ну еще Никитенко обманула, шефу вру иногда по мелочам – и понеслись воспоминания старых грехов. Все шкафы со скелетами были открыты. Надо признать, нагрешила я не мало. Были случаи, когда после моих журналистских расследований чиновники с постов слетали. Но зато простые люди защиту получали. На время правда, пока новые чиновники не входили во вкус. Были случаи, нос совала не в свои дела, потом ели ноги уносила. Но никого не предавала и не убивала.

Когда анализ грехов закончился, решила в церковь сходить, покаяться. Батюшка Всеволод в церкви на Туркестанской очень добрый, ко мне хорошо относится. Я о храме и его прихожанах часто теплые публикации делаю. Глядишь и отпустит мои немалые грехи.

– Ну а с кровью-то что делать?! Переливание что ли?! – вот дура до чего додумалась. Это ж надо! А гены куда девать, родовое сходство?

– Я кинулась к зеркалу и стала себя рассматривать.

– Так какой он там был этот Генрих Гиммлер? Маленький, щупленький, с птичьим лицом, тонкой шейкой и бегающими глазами, в очках. Из зеркала на меня смотрела девица под метр семьдесят с круглым лицом, пухлыми щеками, огромными глазищами. Русые волосы торчали во все стороны.

Я больше была похожа на папу – темнокожего брюнета с большими черными глазами и высоченным ростом. Волосы у папы тоже норовили торчать во все стороны. Он решил проблему кардинально раз и на всегда, не расставался с кепкой. Только спал без головного убора. И по утрам волосы, сами знаете. какими были. Мама у меня была леди – натуральная блондинка, белокожая, голубоглазая, статная, высокая и какая-то беззащитная. Но только внешне. Характер у нее был еще тот. Она из тех, что и коня на скаку и в избу горящую.

– Мамочка, моя родная, – глаза снова стали мокрыми.

И вспомнилось, как однажды мы ехали с мамой из столицы на автобусе домой в деревню. Автобус был заполнен односельчанами. Все друг друга знали и бойко переговаривались. На одной из остановок в автобус вошел незнакомый мужчина пенсионного возраста. Оглядевшись, он подошел к нам и заговорил с мамой на непонятном мне языке. Шум в салоне затих, головы пассажиров повернулись в нашу сторону. Мама отрицательно покачала головой: «Нет, нет, не понимаю…». Об этом я бы никогда и не вспомнила, если бы не мамины глаза. В них была такая тоска и безысходность такой глубины, что можно было утонуть в их горечи. Мама быстро справилась с собой. Мужчина уже на русском языке извинился и прошел к водителю, который объяснил, где тому следует выходить. Всю дорогу мама молчала и смотрела в окно. В общем разговоре односельчан она не принимала участия.

Когда мне в четвертом классе общеобразовательной школы стали преподавать иностранный язык – это был немецкий, я поняла, что тот мужчина обращался к маме по-немецки.

Бедная моя мамочка. Наверное, она знала свой родной язык: немецкий. Но не посмела на нем заговорить. В годы ее молодости за знание немецкого языка отправляли на лесоповал и надолго.

А меня куда отправят в наши двадцатые двадцать первого века, если узнают, чья я правнучка?! Даже мне страшно, что уж говорить о маме. Любовь к маме каким-то непостижимым образом примирила меня с осознанием, что я правнучка нациста. На похороны мамы собрались жители не только нашей деревни, пришли и из соседних. Маму все любили. Кто бы к ней не обратился, что бы у нее не просили, она всегда находила возможность помочь. В голове не укладывалось, что она внучка нацистского палача.

– Надо прожить жизнь достойно, как мама, – принимаю я решение, – и тогда люди меня простят. Надо найти эти часы и перевести их. Мама просит – надо сделать.

Сказать легко. А вот сделать. Правда перевести часы – не такой уж и тяжкий труд. Задачка в том, что часы не известны. И на какое время надо выставить их стрелки тоже не известно. Взгляд натыкается на напольные часы, которые после маминой смерти я почему-то забрала себе. Сколько я себя помнила, часы стояли. Глядя на них, мама иногда произносила со вздохом: « Надо бы мастеру показать, да где же такого в деревне найдешь»

– — В городе тоже не всякий сумеет – вторил ей папа – Часам этим сто лет в обед – антиквариат. В музей их сдать и делов. А ходиков в доме и так полно.

В доме, действительно в каждой комнате было по часовому механизму. А в моей комнате даже три: настенные. настольные и наручные. Смешная история. Когда я пошла в первый класс, папины друзья решили меня поздравить. Каждый сам по себе решил, никому об этом не сказал. Сюрпризом. В итоге, когда я пришла из школы, в зале за торжественно накрытым столом сидели счастливые родители и трое гостей – мужиков средних лет. Мне тогда они казались уже старыми. Каждый из них сказал торжественную речь. завершив ее примерно одинаково: « А вот и подарок, чтобы не просыпала школу…» Дядя Ваня вручил настенные часы с кукушкой, дядя Рашид – будильник. Дядя Арман всех перещеголял – махонькие, аккуратненькие золотые женские часики, с золотым браслетиком, как раз на мою тощую ручонку. Я их носила преимущественно дома. Из дома в них выходить я не решалась, боялась потерять. Куда потом подевались часы дяди Вани и дяди Рашида я не помню. А часики дяди Армана остались в мамином доме, там в деревне. Переезжая, я много вещей оставила там. Так было легче и физически и на душе. С собой я взяла только старинные напольные часы, которые до сих пор так и не отремонтировала. Они-то и стояли теперь передо мной.

– Начнем с них, все равно других нет, – решаю немедленно действовать я.

Надо отдать мне должное. Я крутила, вертела часовую стрелку во все стороны, перепробовала все возможные варианты. И ничего. Правда, что должно было произойти, если я выполню мамину просьбу, я не знала. Возможно, я уже выполнила задание. Но сама об этом и не догадываюсь. Часы, как стояли, сверкая полированными боками, так и стоят. Что же делать? Надо что-то делать! Подумаю об этом завтра. У меня сто дней впереди. Как у дембеля- сто дней до приказа! С этими мыслями я, наконец, рухнула в кровать. Была глубокая ночь.

СКсП ВТОРАЯ ГЛАВА

Утром я проснулась с солнцем. Вернее с рассветом. Не помню, когда я так рано просыпалась. Работа журналиста, при всей вредности шефа, имела свои приятные моменты. Одним из них был ненормированный рабочий день. Это значит, что от меня требовалось сдать определенное количество строк в день. А где я буду их писать: дома, в рабочем кабинете, в парке на скамеечке, не важно. Мало ли где меня подстережет вдохновение! Главное – хороший, а еще лучше, сенсационный материал.

На удивление голова не болела, в теле была легкость, ощущение бодрости и полноты сил, хотя спала я от силы часа три.

Хорошее настроение и бодрость духа улетучились, как только взгляд упал на левую руку, где уютно угнездилось серебряное кольцо.

– Черт, – выругалась я.

Но и после этого кольцо никуда не исчезло. Оно было красивым и очень изящным. Каким-то породистым. Увидев такое, мимо не пройдешь, обязательно купишь, если финансов хватит. А не хватит, будешь еще долго сожалеть, что не поднатужился и не купил. Кольцо было выполнено в виде печатки, вершину которого украшала шестиконечная изумрудная звезда. Как будто два треугольника наложили друг на друга.

– Где-то я уже это видела. Ну, конечно, это же печать царя Соломона, которая обладала мифическими способностями и огромной мощью. Отец Соломона.

– Давид, подарил сыну шестиконечную звезду, являющуюся тайным знаком, оказывающим влияние на духов. По крайней мере, так нас учили на уроках древней истории и в школе, и в институте. А еще, как нам рассказывал историк, пентаграмма из двух переплетенных треугольников включает в себя вершину духа, подчиняет ангелов, призраков и демонов, нужно лишь научиться правильно обращаться с ней. Кто сможет постичь эти великие знания. Тот увидит бесконечность.

Чушь какая-то в голову лезет. Где я, а где древняя история с ее бесконечностью? Такая же пентаграмма у нашей местной поэтессы Бианки на шее болтается. Серебряная, без камней. А память услужливо преподносит рассказ историка. Ах какой у нас в институте историк был! Все поголовно, независимо от возраста, в него влюблялись. В том числе и я. Он не был красавцем. Брюнет, среднего роста с обычным лицом азиатского парня. Но сколько в нем было обаяния, шарма. Какой тонкий юмор присутствовал в его рассказах, как он любил историю и как глубоко ее познал! Ах, Серик Искандерович, где моя юность?! Впрочем, до старости мне еще ого-го.

– Чтобы символ реально действовал, услужливо преподносила память,

– Надо провести непрерывную линию по часовой стрелке и вести так, чтобы в пентаграмме отсутствовали разрывы. Нечисть и слуги тьмы могут проникнуть в него, даже если щель слишком маленькая. В итоге их практически не возможно будет ликвидировать. Щит Давида или Маген-Давид…

А это что еще такое? Что это такое я так и не вспомнила. А колечко мирно покоилось на моем пальчике. Ему там было хорошо. А мне?! Попытки снять кольцо вновь оказались безуспешными. Я испробовала все методы: и мыло и шампунь, и масло самого высшего сорта. Остался только один, радикальный- отпилить палец. Но к этому методу я не стала прибегать. Я панически боюсь любой боли. Простая заноза способна довести меня до смертельного ужаса. Я вздохнула. Надо было показаться в редакции областной газеты. Сдать уже подготовленные материалы в секретариат, отметиться у шефа, секретарь которого Марина Владимировна, а в народе Ахмуринка, уж больно активно она крутила попой перед любой особью мужского пола в возрасте от 14 до 80 лет, звонила мне вчера «аж» три раза. Но я, по известным причинам, этого звонка не слышала. Да и новости узнать у народа не мешало бы. Мои сто дней начали отсчет. И может в родных стенах мысль мудрая придет с чего начать, а лучше как это все закончить и побыстрее.

Редакция за два выходных дня моего отсутствия нисколько не изменилась. Здания стояло на том же месте, народ все также бегал в режиме Брауновского движения в его утробе. Первый, кого я увидела, а это был интеллигент Сакен Мукашев, обрадовал меня громким:

– Ахмуринка уже раз пять в нашу келью заглядывала, тебя шеф требует. Чего натворила, в смысле творчества? Не уж то, большое начальство посмела в статейке песочить?

Как не хотелось, пришлось идти к шефу. Встреча не обещала быть теплой. И моя физиономия соответственно была кислой. Шикарный, светлый, просторный и так далее все в превосходных эпитетах, кабинет шефа встретил меня как родную. Еще бы! Самая часто вызываемая на ковер личность.

За столом гигантом восседал шеф. Выглядел он внушительно. За счет подстилки на стуле, которая позволяла ему возвышаться над столешницей. Вопреки ожиданиям, шеф был не один. И его знаменитая челка, зачесанная на бок и прикрывающая центральную лысину, лежала идеально ровно. Значит не орал, не бесновался, не обещал стереть с лица земли. Тогда что же? А может, все это было вчера и сегодня уже не цветочки, а созревшие ядовитые ягодки?

– Ну, держись, Серафимова, мало не покажется- подбадриваю себя.

– Вот, обращаясь к посетителю, парню примерно моего возраста, и Таисия Спиридоновна пожаловали. А вы переживали, что с ней что-то случилось.

И далее еще ласковее уже ко мне:

– Присаживайтесь, госпожа Серафимова.

Я с опаской воззрилась на кресло, куда указывала рука шефа. Может там бомба или какая другая гадость? Таким вежливо ласково карамельным я шефа за все долгие годы службы в редакции только раз видела, когда нас посетил Сам Аким Области. Может за моей спиной он и стоит сейчас?. Я оглянулась, никого. Шеф истолковал это по- своему:

– Нет, нет. Здесь беседуйте. Я выйду.

И действительно, вышел. Я стояла истуканом, глядя на закрывающуюся за ним дверь. Вот это номер! Может этот молодой человек – царских кровей, или на худой случай сынок Акима области?

– Ты кто? – спрашиваю его.

– А ты отгадай с трех раз. Получишь приз – хохмит парень

Я плюхнулась в кресло напротив него и изрекла мудрость:

– Ты мой спаситель.

Это вызвало у парня такую веселость, что он пару минут от души хохотал. За это время я успела его рассмотреть. Роста высокого, стройный, видно спортом занимается, натуральный блондин, глаза голубые, черты лица правильные. Одет в джинсы и рубашку с коротким рукавом, на тон светлее джинсов. Обувь, мечта, а не обувь, штиблеты от самого Финнлине. Ваксово-черный наискосок крестик поблескивал на застежке. Прямо мармеладка. а не мужик. Внутри меня зрело чувство неприязни к парню. Даже какой-то гадливости. Продемонстрировав мне обворожительную улыбку и идеальные зубы, парень перестал смеяться и воззрился на меня. Я на него. Так мы просидели несколько секунд. Не выдержал парень:

– Не узнаешь? Правда, не узнаешь? – в его голосе присутствовал легкий акцент. Только иностранцев мне сейчас и не хватает. Желательно немцев, чтобы уж вляпаться до самого донышка ада. А можно и евреев, чтобы от стыда за прадедушку сгореть.

– Я ожидал другого приема, – между тем продолжал парень.

Прием ему не нравится! Принц кровей! Шеф ему свой кабинет выделил, Когда такое было-то?!

Парень достал из барсетки модного дома Артрами, стоимостью моей годовой зарплаты, какое-то старое фото, секунду полюбовался на него и бережно протянул мне. Слезы заполонили глаза. Со старой пожелтевшей фотографии на меня смотрела молодая мама. У нее на руках сидела трехлетняя я. По физиономии было видно, как мне хорошо и удобно на маминых коленях. Вокруг в два ряда были какие-то люди. Рядом с мамой в первом ряду сидела женщина очень похожая на маму. У нее на коленях малыш примерно моего возраста, одетый в матросский костюмчик.

– Теперь узнала? – подал голос парень.

Смутные воспоминания – чья-то дача. Незнакомые люди. Мама обнимается с молодой женщиной, очень похожей на нее. Обе мокрые от слез. Я вцепилась в мамин подол. Мне зябко и тревожно. Вот мама присаживается на колени и говорит женщине:

– Это моя дочь. Тэичка.

Женщина тоже приседает и всматривается в мое лицо:

– Ничего от прадеда нет. Славянская кровь пересилила. Ниночка, Ниночка, А могла быть королевой!

Мама нисколько не смутилась;

– Я хочу все забыть. А где твой сынок, сестренка?

Женщина окликнула пробегающего мимо карапуза. И взяла его на руки:

– Вот мой Генри. Красавец, правда?

Мама согласно кивнула и почему-то крепче прижала меня к себе. Потом было коллективное фотографирование и к вечеру мы с мамой уехали домой. Больше я никого из этих людей никогда не видела.

Только одного. Перед рождеством в тот же год к нам в дом постучался старик. Мама молча впустила его в дом. Папа был на работе. Старик прошел в гостиную и позвал меня. Почему-то я его не испугалась. Старик погладил меня по голове, из дебрей своего необъятного плаща достал какую-то коробочку, потертую до дыр. Открыл ее. Там что-то лежало. Старик очень бережно достал какое-то колечко и стал надевать на мой пальчик. Колечко было большим, а пальчик махоньким. Старик осторожно запихнул в кольцо сразу три моих пальца. Мне было щекотно и смешно. Старик тоже улыбался. Кольцо стало теплеть и заиграло зелеными бликами. Мама с ужасом ахнула. Старик вздохнул и погладил меня по голове: