- -
- 100%
- +
Начало
В зале московского Исторического Музея, посвященном Первобытнообщинному строю, Капочка, взвыв от боли, сорвала белый берет со своей белокурой коротко остриженной головы, связанный мелкими узорами Елизаветой Яковлевной. И, побледнев, ужаснулась, что при всем 7-ом и 8-ом классах Кимрской школы – на глазах испуганных мальчишек и девчонок у неё, учительницы, стали отходить воды. Здесь в этом торжественном зале, украшенном росписями самого Васнецова, с которых на всё происходящее в тот день, смотрели, замершие и разъяренные неандертальцы в мехах, замершие в изумлении в момент охоты на мамонта. И первые задумчивые язычники тоже замерли в изумлении, как и ученики, до того рассматривавших их ожерелья и копья. Древние экспонаты, манекены в шкурах, изображавшие первобытнообщинных людей – всё поплыло перед глазами Капочки одним пестрым потоком, в котором она тонула, теряя сознание от боли, как в речном водовороте под доносящийся с Красной площади через распахнутые окна музея – бодрый запев под духовой оркестр:
«От тайги до Британских морей Красная Армия всех сильней!»
Так ученики, которых привез на экскурсию в Исторический музей ее муж, Андрей Беляков, получили наглядный урок, что такое роды и как они начинаются. Экскурсия по истории обернулась в наглядную экскурсию по биологии. Конечно, это вызвало большой переполох в Историческом музее в то утро – 25 июня 1933 года.
Это утро было таким же солнечным, как и весь тот июнь – первый месяц начала школьных каникул. Но в семье молодого директора школы города Кимры – Андрея Белякова, это утро началось со спора с женой Капой о том, что можно ли и ей тоже поехать в этот воскресный день на экскурсию в Москву. Он старательно готовился к этой экскурсии для школьников их школы, в которой он был директором школы, а его жена Капитолина Карповна была учительницей младших классов. Спорили, потому что Капитолина Карповна находилась на 7 месяце беременности, а ехать в Москву на электричке долго, да и тряска, и грохот вагона, словом, – поводов отказаться от участия в этой экскурсии, главным в которой было посещение Исторического Музея, было предостаточно. В том, что ехать Капочке не нужно и опасно трястись в поезде довольно долго, поддержала и теща Андрея Осиповича, Елизавета Яковлевна и их дочь, названная так же, как и Капитолина Карповна – Капочкой. Но беременная Капа очень хотела в этот раз обязательно поехать в Москву. И потому уверяла, что прекрасно себя чувствует, а потом и в ближайшие месяцы, и уж тем более после родов не скоро у нее появится возможность побродить по Москве. Упорство ее было в то утро было столь несгибаемым, что и муж, и ее мама – Елизавета Яковлевна, сдались.
И действительно, поездка прошла легко и даже весело, потому что ее муж, не смотря на грохот электрички, устроил своим школьникам лекцию об Историческом Музее в Москве, подготавливая учеников в встрече с музеем. И Капитолина Карповна любовалась и гордилась своим замечательным мужем, работавшим в то время директором школы. Она мечтала о том, что привезет домой в Кимры новые пластинки, которые будет крутить на патефоне во время вечеринок, на которые собирались и учителя их школы, и вся кимрская интеллигенция – отплясывать фокстроты, слушать Утесова и закусывать обильными и невероятно вкусными пирогами ее мамы – Елизаветы Яковлевны. А уж какие она была мастерица делать наливки! И водочка из граненных графинов тоже пользовалась заслуженным вниманием под закуски, художественно сервированные Елизаветой Яковлевной. Тех же самых графинов, которые ставились с водой на трибуну в актовом зале школы в торжественные дни, когда Андрей Осипович Беляков – директор этой школы, проживавший со всем семейством в двух классах, именовавшихся – «директорской квартирой» выступал с речью утром 1-го сентября или по поводу выпускного бала, Первомая, Нового года и 7-го ноября, но и по поводу окончания учебного года – тоже собирались и отмечали.
Так мечталось ей – жене директора школы, учительнице младших классов о поездке в Москву еще и потому что хотела купить там модные фикусы и пальмы в любимом цветочном магазинчике на улице Горького для школы, подоконники которой она обожала украшать цветами – разноцветными фиалками и геранями, благодарившими ее за уход за ними пышным цветением. Поэтому и спорила с семейством, уверяя, что чувствует себя очень хорошо и может поехать в Москву вместе с экскурсией, организованной ее мужем для учеников их школы.
Переполох в Историческом музее завершился появление в зале санитаров в белых халатах с увесистыми носилками. И Капитолину Карповну быстро доставили в изысканно красивое здание в стиле модерн. В Роддом на Миусской площади, где она благополучно родила семимесячную девочку.
Так жарким днем 25 июня 1933 года родилась моя мама. Имя Маргарита было неожиданно подарено ей ее старшей сестрой, названой в честь матери также – Капитолиной. Она, двенадцатилетней девочкой, как раз на днях стянула из библиотеки отца «Королеву Марго. И читала уже неделю эту книгу одновременно с заданным для обязательного прочтения во время каникул «Дубровским». Поэтому, когда к ней обратился с вопросом отец: «как бы она хотела назвать сестренку?», ожидая услышать «Маша», директор школы был озадачен тем, что его старшая дочь, не задумываясь, тотчас ответила:
– Конечно, Маргарита!!!
Это удивило его, потому что он-то ожидал услышать – Маша, как звали героиню «Дубровского». На, что он и рассчитывал. Но имя Маргарита ему понравилось, да и само рождение почти в Историческом музее – вполне гармонировало с тем, что прелестное синеглазое дитя будет носить такое торжественное имя. Так появилась на Свет Божий Маргарита Андреевна Белякова – замечательный художник-модельер ОДМО «Кузнецкий Мост», моя мама.
Ушло в прошлое, то замедленное, завораживающее колыхание пышных юбок пятидесятых годов с пышными многослойными нижними юбками из многослойной и накрахмаленной марли, и то будоражащее воображение их маняще – танцевальное движение, словно подхваченное порывами ветра вокруг стройных бедер манекенщиц на подиуме «Зеленого Зала» в Доме Моделей «КУЗНЕЦКИЙ МОСТ». Новые ритмы, формы, образ и стиль вторглись и сменили в том сезоне начала 60 – буквально все и само мироощущение работавших над новыми коллекциями моды художников-модельеров, представляющих миру обновленное лицо наступившей «Хрущевской Оттепели – времени больших перемен и обновления.
По подиуму, или как называли работавшие в ОДМО «Кузнецкий мост»– «по языку» Зеленого зала "Кузнецкого Моста" проходили манекенщицы, демонстрирующие модели моды 1962 года – вернее – не просто показывая новые модели будущей коллекции, которой предстояло объездить с гастролями весь мир современной моды – манекенщицы играли этот новый, еще не обжитый, чистый от навязанных стереотипов новый образ современницы: труженицы-ударницы производства. В сущности, впервые создавая новый образ современницы своим обликом, пластикой внутренним ощущением обновления бытия, обыгрывая заложенные темы стиля в моделях одежды, которую они показывали на этом пока еще закрытом рабочем показе.
И Маргарита, любившая этот создаваемый художниками и манекенщицами на подиуме «ветер перемен», работала, как обычно за кулисами подиума, помогала манекенщицам менять созданные ею головные уборы в соответствии с моделями одежды. Напряженно всматриваясь в зал из-за кулис, чтобы увидеть, как принимают ее новую модель головного убора, считывая по выражениям лиц и одобрение, и удивление.
Уже овладевшая опытом и мастерством художника-модельера, Маргарита и другие модельеры в этом броуновском движении закулисья давно научились двигаться, не сталкиваясь; ни с другими художниками- модельерами, ни с манекенщицами, возвращающимися за кулисы на доли секунды после показа новой модели на подиуме, чтобы переодеться и вновь уплыть на подиум в другой одежде и в новом облике. Отточенностью этого взаимного «обтекания», как называли художники-модельеры свою работу за кулисами – «Марлезонского балета», со временем и Маргарита овладела этим безупречно. И одновременно с Ниной Заморской и Верой Гринберг (Савиной) – каждая из них надевала на манекенщиц свои модели шляп. Перед каждым выходом манекенщиц на публику, Маргарита успевала показать на себе, как «нести» шляпу, создавая задуманный ею образ, мгновенно поправляя, чтобы лучше сидели шляпы, объясняя суть созданного ею образа, но все это быстро и шёпотом. Все происходило на такой сверхскорости, что возникало ощущение абсолютной спрессованности времени, словно они все оказывались в запредельном пространстве.
То, что у Маргариты было хорошие, приятельские отношения с манекенщицами, красавицами того времени – помогало им с полуслова, взгляда и жеста понимать тему, воплощенную в новой модели и обыгрывать именно тот образ, который и был задуман художником-модельером, как верхней одежды, так и головного убора. Поражало и то, что они умудрялись успевать и шутить, перебрасываясь новостями и мнениями, обмениваясь набегу книгами:
– Спасибо! Ритуль! А то мне такого же Хемингуэя, только на три дня давали. Не все успела прочитать. А я тебе, Ремарка захватила, как обещала! – успевала прощебетать манекенщица, пока Маргарита распаковывала и надевала на нее свою новую модель шляпы, отвечая ей:
– Если "Три товарища"– то я уже читала, до утра оторваться не могла.
А моего Хемингуэя спокойно читай, сколько нужно. Мы с мужем уже прочитали.
Одна за другой сменяли друг друга манекенщицы на подиуме. На головах манекенщиц головные уборы возникали, как разные образы-роли, или женские судьбы, которые нужно успеть сыграть за тот промежуток времени прохода по «языку».
Направления и тенденции моды, как обычно на просмотрах, и в том числе и рабочих просмотрах, комментировала искусствовед Дома Моделей. Но во время рабочих просмотров, на который решалась судьба будущей коллекции, созданной в новом сезоне художниками- модельерами ОДМО, это не лекция, а живой творчески рабочий диалог, потому что время от времени в выступление-комментарии искусствоведа вмешивались и мнения или пояснения товарищей из ЦК, в обязанности который входило решать судьбу представленной им новой коллекции Художественного руководителя – Наталья Головина.
– Прошу обратить внимание на интересные новые модели, представленные для этой осенней коллекции Маргаритой Беляковой. Она у нас молодой специалист, но с самого начала проявила качества яркого смелого модельера, со своим почерком и внутренней темой. Поскольку наши коллекции должны быть не только внедрены в отечественное производство, но и представлять нашу современную моду в контексте развития искусства моды во всём мире, то все мы относимся к этому просмотру особенно ответственно!
Наша коллекция будет проходить на тех же подиумах всего мира, где будут блистать и модели, прэт-а-портэ ведущих домов моды всего мира. Так что, мы должны стараться представить нашу страну на самом высоком уровне! Поэтому меня порадовала эта серия моделей Беляковой Маргариты. Есть европейский уровень в подаче формы, есть элегантность в создании романтического образа, изящество линии и чувственность объема. Прекрасно! Особенно вот эта вещь! -произнесла художественный руководитель, жестом останавливая манекенщицу в шляпе с большими полями – последней моделью Маргариты в этом сезоне. И манекенщица, не выходя из образа, подыграла ситуации, медленно, словно оглядываясь в поисках чего-то далекого и загадочного, несколько раз повернулась, на мгновение замирая в красивых позах, словно живая статуэтка, устремляя задумчивый взгляд куда-то в даль, поверх голов зрителя, показывая всю красоту головного убора со всех сторон. А художественный руководитель продолжила комментировать новую коллекцию ОДМО «Кузнецкий Мост»:
– Широкие поля, элегантная тулья, но одновременно необходимо привносить нечто самобытное, неповторимое – такое «наше», но не только фольклорное, а современное прочтение нашего культурного наследия. Вот, вот! Остановитесь, пожалуйста- обратилась она к другой манекенщице, комментируя свое впечатление.
– Эти «Купола» – шляпка в стиле коктейль отвечает теме модерна в отечественном искусстве, его декоративности и почти декларационной адресности ко всему русскому в изобразительном искусстве. Отлично, Маргарита!
В этот момент на подиум вышли еще две манекенщицы в меховых пальто и горжетках по моде того времени. Они демонстрировали новую меховую серию. И Художественный руководитель ОДМО продолжила:
– А вот и меховая серия. О! Новая тема, и как исторично, и одновременно -современно! Рита! Великолепно! смелые формы! Как это называется, такая шапка-шляпа?
Маргарита вышла из-за кулис. И пояснила идею своих новых моделей:
– Когда я делала их, про себя называла их «Боярки». Здесь можно обыграть стиль Ля рюс – головки шляп делать тканевые, парчовые, меховые. Из этого можно вывести разные варианты.
Манекенщицы в ее «Боярках» демонстрировали новые модели – пальто и шляпы. На их прелестных головках первых красавиц в СССР «Боярки» Маргариты. И вдруг они позволили себе вольность; как по команде, повернулись в ее сторону и зааплодировали покрасневшей от смущения Маргарите. Сидящие в зале сотрудники, выдержали паузу. Переглянулись между собой и …И тоже, коротко, но все же поаплодировали, решив, что просмотр все же рабочий, без высшего руководства. И потому – можно допустить такую вольность и поощрить молодую художницу.
Этот звук неожиданно для Маргариты встревожил ее, оставив привкус горечи смутных воспоминаний. Но ей не пришлось долго вспоминать отчего возникла эта щемящая тоска с привкусом тревоги. – в ее воспоминаниях он тотчас возник звук трясущихся по шпалам теплушек поезда, везущего в эвакуацию людей, спасавшихся от войны.
Маргарита собралась и нашла в себе силы, поклониться и улыбнуться в ответ и манекенщицам и залу. И вернулась в свое рабочее закулисье, продолжая работать. Но воспоминания о том военном времени нахлынули и еще долго не отпускали ее.
Все затуманилось в ее глазах. Только звук трясущейся по рельсам, ползущей в эвакуацию теплушки окутал её. Рита продолжала работать, но и даже после рабочего дня те воспоминания не отпускали ее.
Сорок второй год. Зима. Бескрайняя белизна, по которой прочерчена черта, направленная в сторону надежды на спасение жизни людей, которых бедствия войны загнали в эти теплушки. Это шпалы и поезд, везущий зимой 1942 года в эвакуацию людей. Теплушки были плотно набиты бегущими от ужаса войны людьми, семьями едущие в эвакуацию. В той теплушке, в которой ехала семья Маргариты было много разных людей , но самыми близкими их соседями, мать и мальчик, которого все нежно звали просто Зайчик, потому что так звала его мать. С другой – семья семилетней Маргариты.
Елизавета Яковлевна и ее дочь Капитолина Карповна с двумя дочерями: Ритуськой и старшей:15-ти летней Капой, названной так в честь матери, поздней осенью отправились из Кимр в эвакуацию. Промерзшую теплушку трясло по обледенелым и заснеженным рельсам. Капитолина Карповна спала, а Елизавета Яковлевна вязала носки, чтобы было что обменивать по пути на хлеб и вспоминала:
– Первым художником в нашем роду был мой отец: Яков Бегутов. Сын крепостной девушки – плод любви приехавшего погостить на лето к сестрицам в поместье братца. Лихого офицера, не то – красавца гусара, не то – бретера и заядлого дуэлянта драгуна. Поэтому две барыньки – сестрицы, так и оставшиеся в старых девах, рожденное дитя любви милого братца, воспитывали в барском доме под присмотром нанятых для него гувернеров и учителей, как племянника-барчука, которому в то же время не упускали случая время от времени напоминать, что он – крепостной мальчуган, обласканный судьбой и милостью его благодетельницам: барыньками-сестрицами из любви к их брату. Способности к рисованию проявил Яков Бегутов еще в раннем возрасте. И заниматься живописью начал еще в усадьбе под Васильсурском под присмотром другого крепостного художника, обучившим его своим навыками и нажитому мастерству иконописи. И сметливые тетушки-барыньки усмотрели в том особый промысел Судьбы; и ему работа на оброке – свободное предпринимательство, мастерская иконописца, и им – надежный оброк. Как ни как, а прежде всего он их крепостной. Хоть и на особом положении, благодаря шалостям их любимого братца. Не смотря на положение крепостного, Яков отличался довольно бурным и независимым нравом.
Бог весть за что, но видно было – за что, но решили барыньки укротить и строго Якова Бегутова наказать. И именно женитьбу они посчитали самым надежным способом наказания для молодого художника. Как раз в этот момент случилась беда с их горничной. Среди обязанностей которой было подавать барыням утренний чай. А чай в те времена был дорогим и особенным – лишь господам доступным напитком. Горничная, смолоду и всю жизнь прислужившая в их покоях, пользовалась их доверием. Да вот попутал же ее бес! Уж очень захотелось ей угостить дочку Дуняшу этим экзотическим напитком лакомством-чаем. Улучив момент, когда, как ей казалось, никто ничего не видит, она и позволила себе недопустимую вольность. Она попотчевала дочку Дуняшу оставшимся в чайничке для заварки утренним чаем, налив его в красивую изящную барскую чашечку.
А тут вдруг на беду и вошла барыня. Дуняша завела руку за спину и поклонилась ей.
– Это, что у тебя там за спиной, Дуня? – спросила барыня, углядев свою фарфоровую чашку, промелькнувшую и скрывшуюся за сарафаном Дуси.
Наказание было неотвратимо. Выпороли Дуняшу. Да мало того, еще мигом и замуж выдали строптивицу, за буяна-художника в наказание. Поскольку отправить его на оброк в Васильсурск было у барынь уже делом решенным, а отпускать холостого, показалось им делом не надежным. Вот так и получилась семья у Якова Бегутова. Надо сказать, что семья сложилась хорошая, – вздохнув о былом, вспоминала Елизавета Яковлевна:
– Ох, как люто папенька за рисунком глядел. Привык папенька мой к тем навыкам, на которых сам вырос и стал художником. Умудрялся пороть на конюшне даже женатых сыновей, за страшные с его точки зрения прегрешения: ошибки и леность в рисовании. Или, когда без восторга писали, без должного прилежания, а особенно ошибки в анатомии крыльев ангелов и святых его раздражали. Работал он, не щадя своих сил, и сыновьям поблажки не давал. Открытая Яковом Бегутовым иконописная мастерская, в которой создавали иконы на продажу работала очень напряженно. Но основным заработком были работы над росписями новых храмов. Деньги были ему нужны для того, чтобы выкупиться на свободу из крепостного права.
Положение раба всю жизнь тяготило и унижало его. Но Дуняша исправно рождала новую душу, крепостною, конечно. И выплата барынькам-тетушкам выкупа всей семьи из Крепостного права откладывалась. Всего в браке их родилось 13 детей, правда я и братец мой – Мишенька – мы младшие родились уже после того, как семья выкупилась из «крепости». А до того – шли годы, а выкуп большой семьи задержался на годы. И все же он собрал нужную сумму. Яков Бегутов выкупил всю семью из Крепостного права! А вскоре пришел февраль 1861 года, 19 числа.
Поэтому объявление Отмены Крепостного права оказалась для него вовсе не радостной вестью, а сердечная досадой, что напрасно выкупался у тётушек-барынь, подкосило его здоровье, и без того подорванное с наступавшей слепотой. Но он гордился, созданной им иконописной артелью. И иконы наши тогда хорошо покупали. Нужны были людям иконы. И росписью храмов всей артелью зарабатывали. Сколько храмов на берегах Волги украшали росписи нашей семьи!
Все тринадцать душ – дети Якова Бегутова, независимо от пола, работали единой артелью – расписывали храмы и писали иконы. Правда, мы – дочери, приличия ради, большей частью расписывали иконы дома. Не лазить же нам в юбках по деревянным сколоченным лесам, расписывая стены церкви, ведь тогда мужского ничего женщины на себя не надевали. Работали мы вдоль по Волге! И всей семьей поднимались и ехали, если отец наш получал заказ на роспись церкви. Правда переезжать часто приходилось, потому и жили мы, снимая жилье на всю семью. Ведь отец наш Яков Бегутов – как только выгодный заказ найдет с росписью или обновлением храма, как услышит, что новый храм строят, так сразу же сначала сам туда съездит, чтобы все разузнать. И, если получит он заказ на роспись храма, так уж и мы всем семейством поднимаемся с насиженного места. Так мы всю Россию объездили. Ну, точно кочевали мы. Но жили мы хорошо. И в праздник – у нас стол праздничный, и праздник добрый, веселый – все по-людски было. И в будни все сыты были, и босыми никто из нас не ходил.
Тут проснулась и ее дочь Капитолина Карповна. Она была тяжело больна. Эвакуация сильно подорвала ее здоровье – сутки напролет в грохоте и холоде теплушки, теперь уж не ехали, а проживали, двигаясь в неизвестность в жестоком холоде и на сквозняках теплушки, по пути в эвакуацию. Сестры Капа и Рита, что-то рисовали, слушая бабушкины воспоминания. Отложив вязание, Елизавета Яковлевна стала править их рисунки, отметив про себя, что, когда младшая Ритуська подрастет нужно будет, ее серьезно учить рисовать. И, разглядывая рисунки внучек, продолжила свой рассказ:
– Когда еще жили мы нашей большой семьей, видела я, как люди по-разному живут. И вроде, как присмотрела я для себя то, как бы и мне хотелось бы жизнь прожить. И очень мне нравились учителя – благородные, чинные господа. И не очень богаты, а в почете и в уважении живут. С прислугой. И уж очень мне захотелось, чтобы и моя Капочка стала такой учительницей. Вот и старалась зарабатывала копеечку, чтобы дочку выучить. Ведь до революции и простому народу давали ход в жизни. И образование давали. Даже в деревнях до революции уж четыре-то класса школы обязательны были для деревенских детишек. А талантливым давали возможность в гимназии учиться, чтобы могли и в высшее учебное заведение поступать. Так и я мою доченьку до революции определила учиться в Епархиальное училище. Ведь мы люди церковного круга по работе своей были до революции – иконописная мастерская, в церквях работали. А Епархиальное училище готовило учителей младших классов. Учили бесплатно. Хорошо учили, благородно. Это уж потом после революции, никому наши иконы не нужны стали. Да и опасно стало всё, что связано с церковью. Потому что всё, что с церковью связано после революции новой власти было враждебно. И заикнуться о том, что мы иконописная мастерская, – нельзя было. Стал народ жечь иконы, а не покупать. И пришлось всему нашему семейству разбрестись, кто куда в поисках куска хлеба, спасаться. Точно осколки рассыпались по жизни – разметала нас судьба. Благо, что навыки к кочевой жизни у нас крепкие были. Я в прислуги пошла к новым богачам работать. Кухаркой была. Мне ведь главное было доченьку мою вырастить и на ноги поставить. Так что – успела я до революции доченьке – вашей маме, образование дать, хотя и растила ее одна. Епархиальное училище – бесплатно готовило учителей для младших классов в школе. Ведь еще до революции в царской России было введено всеобщее школьное образование – четыре класса, даже для крестьянских детей по всей России. Так что учителя – очень нужны тогда были – взгрустнулось от нахлынувших воспоминаний Елизавете Яковлевне.
Почему и как сложилась судьба Елизаветы Яковлевны Бегутовой, что осталась она одна с маленькой дочерью на руках, об этом она только вздохнула и продолжила вспоминать, но уже молча. Потому что – ох, уж, не для детских ушей этот отрезок ее жизни.
Выдали Лизоньку – самую младшую в семействе замуж в 16 лет. Ясноглазую с точеным, точно алебастровым лицом. Стройную красавицу с изящным росчерком горделивых бровей и точеных норовистых ноздрей. Не по ее воле, не по любви, а, как папенька приказал. Решил так распорядиться судьбой своей младшей дочери Яков Бегутов от страха перед жизнью, потому что опасался за будущее своей семьи и Лизонькино будущее, потому что оба с женой начали слепнуть. А Лизонька была у них поздним ребенком, потому боялся вольный иконописец, что не сможет защитить от житейских невзгод свою младшенькую. Вот и поторопился дочку пристроить замуж. Но молодую, романтичную девушку в бурной, полной шального революционного брожения Казани в конце 19 века, тоже задела волна вихря времени большого соблазна умов. И, как уж такой грех случился, но случилась пылкая влюбленность у замужней Лизоньки, соблазненной молодым революционером по имени – Карп. И в одну из темных ночей Лизонька с приготовленным накануне узелком своей одежды, вылезла из окошка мужниного дома и сбежала со своим любимым смутьяном и возмутителем спокойствия Карпом.
И началась у Лизоньки – Елизаветы Яковлевны совсем иная жизнь. Скрываясь от законного мужа, она проживала по поддельным документам с любимым на съемных квартирах, которые время от времени приходилось менять. Не только из-за нелегального положения молодой влюбленной пары, но и потому что её любимый Карп был занят опасной революционной деятельностью. А квартира была местом, где собирались на сходку революционеры, чтобы готовить России будущую смуту 1917 года.