Семь тысяч знаков

О жизни, любви и человеческих отношениях.

От автора

Каждый мой сюжет, строчка и фраза этой книги прошли сквозь меня. Сочиняя истории, я погружаюсь в мир своих героев и их коротких, поместившихся всего в нескольких тысячах знаков, но таких ярких жизней, плачу и радуюсь вместе с ними. Мне будет очень приятно, если и вы, мои читатели, разделите эти эмоции вместе со мной.

Александра Диордица.

ВКонтакте: vk.com/alneru

Часть 1

Каждый человек – личность,

каждое событие неповторимо

и совершенно точно имеет значение.

Право на ошибку

Дрей опять был вынужден искать место для нового жилища. Дом, который они строили так долго, был уничтожен, многие погибли. Теперь их меньше, а значит, строительство растянется на неопределенный срок. Дрей посмотрел на Марру. Кажется, она устала в пути не меньше, но виду не показывает. Идет сосредоточенная, задумчиво глядя вперед. Ноша Марры – строительный материал для будущего дома – велика.

– Помочь? – Дрей догнал ее на повороте. По правилам колонии нельзя обгонять друг друга, пока они идут по цепочке. Но на его сердце было тревожно за Марру.

– Спасибо, все в порядке, – Марра даже не обернулась на него, четко соблюдая указания Старшего. Старший, Бру, шел самым первым. Именно он должен решить, где они осядут, где будет подходящее место.

Солнце уже встало. Они шли всю ночь. Наконец цепочка остановилась. Все собрались вокруг Бру, приготовившись слушать.

– Считаю это место пригодным, – хрипло начал Старший. – Местность холмистая, неровная, много зелени, есть песок. Располагайтесь.

Дрей с удовольствием скинул строительный материал в общую кучу и подошел к Марре.

– Объявили отдых, не хочешь прогуляться?

– Ты же знаешь, я не могу. – Она холодно посмотрела на него. Дрей вздохнул.

– Пойдешь к нему?

– Разумеется.

Дрей в сердцах пнул землю.

– Марра, я понимаю: я простой строитель, ты королева. Я никто! Но я не могу смириться. Сегодняшнюю ночь ты проведешь с ним, а я буду сидеть на этой поляне и знать о том, что та, которую я люблю больше всего на свете, не придет ко мне.

Марра дернулась как от удара.

– Для чего ты мне все это говоришь, Дрей? Ничего нельзя изменить! Ты прекрасно знаешь, что это правило. А правила не нарушают. Мы только что потеряли Дом – место, в котором жили так долго. Многие погибли. Сейчас, как никогда, я должна быть с Бру!

Дрей отвернулся. Солнце уже стояло высоко над землей, пора было начинать работу.

– Уходи, – не оборачиваясь проговорил он. Марра печально посмотрела ему в спину.

– Прости меня…

Прошло время. Марра теперь жила отдельно, в Царской камере. Ее построили самой первой. Вся колония с нетерпением ждала появления малышей. Дрей нашел утешение в работе. Дом был почти готов. Зимовальную камеру и хлебный амбар делали на совесть. Теперь можно был не переживать о предстоящих холодах. Когда закончили постройку коровника и перешли к кладбищу, все вздохнули с облегчением – осталось совсем немного.

Вечером Бру собрал всех на совет. Дрей старался не смотреть в его сторону, понимая, что может не совладать с собой и, чего доброго, накинется на Старшего в порыве ярости.

– У нас возникла большая проблема, – начал Бру, когда все притихли. – Нам необходимы зеленые иглы для маскировки и укрепления дома, но разведчики и рабочие обошли все на много шагов вперед и не нашли ничего похожего. Без них Дом не выдержит холодов.

Старший оглядел собравшихся. Все зашумели, заохали. Старики перешептывались между собой, огорченно вздыхая. Совет ни к чему не привел. Никто не знал, где добыть зеленые иглы. Расстроенные и испуганные, все стали расходится по своим местам, перешептываясь и взволнованно охая.

Дрей сидел на земле и смотрел на закат. Неужели и здесь они не обретут настоящий, надежный дом? Как это важно, думал он, иметь место, в котором ты в безопасности, где тебе ничего не страшно, где можно спокойно заснуть и радостно проснуться.

– Размышляешь? – Биба, толстый и неуклюжий увалень, подсел к Дрею. Они не дружили, так, здоровались при встрече. Но сейчас Дрей был рад собеседнику.

– Многие наши старики не переживут еще одного перехода, – тихо сказал Дрей. – И Марра…

Биба понимающе кивнул.

– Ей нельзя сейчас уходить в таком положении.

Дрей вздохнул. Все еще больно, невыносимо больно. Он отдал бы за Марру все, что у него есть. Отдал бы жизнь, если бы та была ей нужна.

В вечерней тишине послышался какой-то шорох. Собеседники обернулись на звук. На них смотрел чужак.

– Кто вы такой и что здесь делаете? – Дрей с интересом разглядывал незваного гостя. Тот был тощим, и каким-то жалким, а потому не вызвал у Дрея особенных опасений.

– Это неважно, – чужак посмотрел на Дрея. – Я случайно узнал, что вам нужна помощь.

– Вы что, подслушивали наше собрание?

– У меня есть то, что вам нужно, – глухо сказал чужак, игнорируя вопрос Дрея. – Идем!

Дрей и Биба знали, что покидать Дом после заката строго запрещено. За это можно и на кладбище загреметь. Но ситуация особенная. Если есть хоть один шанс спасти своих и достроить жилище, они просто обязаны им воспользоваться. Не раздумывая больше, Дрей и Биба отправились вслед за незнакомцем.

Шли долго, петляя тропами, то поднимаясь на холмы, то спускаясь в низины. Наконец чужак остановился перед большими зарослями кустарника.

– Сразу за ними – то, что вам нужно, – незнакомец с удовлетворением смотрел на то, как Дрей и Биба раздвигают ветки и вглядываются в темноту.

– Вижу, вижу! Дрей мы спасены! – Биба пританцовывал на месте, не в силах сдержать радость.

Надо проложить маршрут, и тогда рабочие за день натаскают столько материала, сколько необходимо. Дрей задумчиво смотрел на большие залежи зеленых игл. Так много их в одном месте он не видел никогда. Что ж, Марра спасена, это главное. «А может, остаться тут? Одиночкой?» – мысль пронзила Дрея словно стрела. Уйти и жить одному? Без общины, без дома? Без Марры… Страшно и немыслимо, но так притягательно убежать от боли и ревности, стать отшельником.

– Спасибо тебе, чужак! – Дрей с чувством посмотрел на незнакомца, тот лишь хмыкнул и развернулся, чтобы уйти.

– Постой, – Дрей окликнул нежданного помощника, – почему ты нам помогаешь?

Чужак обернулся и посмотрел на Дрейя.

– Я потерял свой дом. Всех, кого я любил, с кем жил долгие годы. Уже много лет я один. Скитаюсь по земле, разведываю, рассматриваю, примечаю. И если могу кому-то помочь спасти самое дорогое, что есть в их жизни, то делаю это.

Вернувшись в колонию, Дрей и Биба рассказали старшему о ночной находке. На радостях всем объявили выходной, отправив лишь дежурную группу за зелеными иглами.

Дрей решил, что уйдет. Теперь он точно знал, что выжить в одиночку возможно, чужак доказал это. Перед тем как покинуть колонию навсегда, он был обязан попрощаться с Маррой, хотя понимал: если его застукают в Царской камере ⎯ убьют на месте. Но желание увидеть любимую в последний раз было выше страха смерти.

Но Дрею везло – незамеченным он пробрался до самого последнего сторожевого поста. Солдат был один. Дрей напал на него внезапно и тихо, понимая, что это его единственный шанс увидеть Марру. Солдат был обессилен ночным дежурством, к тому же не ожидал нападения. Обезвредив его и зайдя внутрь Царской камеры, Дрей сразу увидел Марру. Она спала, дыхание было ровным и спокойным.

– Любимая моя! – прошептал Дрей. Он не хотел ее будить, но не выдержав, лишь на секунду коснулся той, которая была так дорога.

– Дрей? Что ты здесь…

Марра не успела закончить фразу – страшный удар сотряс дом. Стены начали осыпаться. Огромное, невиданных размеров бревно рушило все, что строилось с таким трудом. Рушились входы и перегородки, перемалывались, словно в большом миксере Зимник и Хлебный амбар. Страх и ужас стояли в доме. Сонные солдаты и строители хаотично сновали туда-сюда, пытаясь спастись. Многие старики даже не успели проснуться. Ветки, камни и трупы смешались в одну страшную гору.

– Марра! – Дрей вцепился в любимую, и огромная палка отшвырнула их на несколько метров назад.

– Дети! Мои дети! Наши дети! – кричала Марра, хватаясь за Дрея. Стены осыпались, со всех сторон летели щепки. Ужас и тьма накрыла их. Свет погас…

– Максимка, сколько раз я тебе говорила, что не надо ломать муравейник! – Бабушка строго смотрела на пятилетнего внука и качала головой.

– Ну ба-а-а, – заканючил внук, – я устроил им войну и землетрясение. Они так здорово там бегают. А еще я нашел их яйца! Смотри, как много.

Надежда Матвеевна, пережившая весь ужас, страх и лишения Второй мировой войны, вздрогнула и посмотрела на внука.

– Для кого-то, мой дорогой, мы тоже можем быть муравьями. Кто-то большой и сильный приходит и ломает огромными палками человеческие судьбы, уничтожает жизни. Рушит то самое дорогое и светлое, что дает человеку силы, его дом, семью, родных. И пусть ты всего лишь разворошил муравейник, но откуда тебе знать, сколько горя и боли ты принес просто потому, что тебе это показалось забавным?

Мальчик плакал. Утирал нос грязными ручонками и беспомощно смотрел на бабушку.

– Я не хоте-е-ел! – ревел внук. – Мне их жа-а-алко! Что же теперь делать?

Бабушка обняла мальчика и сказала:

– Давай постараемся им помочь? Иногда даже самую страшную ошибку можно исправить, если набраться смелости и признать ее.

Максимка вытер слезы и улыбнулся.

– Я видел, как несколько муравьев несут елочные иголки вон из того угла, я сейчас их донесу им. Мне-то близко, а им долго идти, я тут все поправлю, как смогу.

Бабушка кивнула.

– А вот этих двоих, – малыш ткнул пальчиком на двух сплетенных тельцами муравьев, – я перенесу вон под ту елку и яйца их туда тоже положу. Пусть у них отдельный дом будет!

Надежда Матвеевна улыбнулась, наблюдая за тем, как рьяно внук принялся за дело. «Если бы так же легко исправлялись человеческие судьбы…» – подумала она и, сев на лавочку, продолжила вязать свитер.

Девочка с пронзительными синими глазами

– Мамуля, смотри, я лечу жука! Я приклею ему крылышко, и он снова будет летать! – девочка лет пяти с пронзительными синими глазами восторженно смотрела на мать.

– Фу, Аделина! Как тебе не противно? Брось сейчас же эту мерзость и пошли домой мыть руки. – Высокая, тучная женщина брезгливо смотрела на дочь. Девочка потухла. Опустив глаза, она осторожно положила жука на землю и побрела за матерью.

– Аделина! Ты опять стащила хлеб! – мать в ярости смотрела на девочку. – Тебе вчера тренер что сказал? Надо худеть! А ты что?

– Мамочка, но я вешу нормально для своего возраста, – робко попыталась возразить дочь.

– А для фигурного катания » нет! Посмотри, какие у тебя ляжки! Как у коровы!

Адочка оглядела худенькие ножки.

– Да, мама, – вздохнула она и прошелестела чуть слышно: – Как у коровы…

Мать сидела на трибуне и куталась в шерстяное пальто. Вообще, родителям нельзя присутствовать на тренировках, но для нее Андрей Юрьевич, именитый тренер с кучей регалий и наград, сделал исключение. Ее Адочка – будущая звезда. Олимпийская чемпионка! Спортсменка мирового масштаба! А то, что полновата, это ничего, похудеет. В холодильнике у них теперь не водилось ничего съестного, как шутил Адочкин папа Михаил Семенович, ужиная в «Макдональдсе», только какая-то трава, и пророщенные зерна. Последние выглядели как личинки огромной гусеницы и ничего, кроме рвотного позыва, у Михаила Семеновича не вызывали. Впрочем, жену это не волновало. Даме давно не было дела до того, что думает и говорит муж. Вся ее жизнь была сосредоточена вокруг одной великой миссии – сделать из Адочки чемпионку.

– Стрельцова, аккуратнее! Я же говорил, не бери разгон сразу, добавляй, добавляй позже на элементе. Ах ты! Тьфу! – тренер хлопнул себя по боку, увидев, как девочка пыталась выполнить поворот и плашмя упала на лед. – И падать ты, Стрельцова, так и не научилась! Ну не реви, не реви. Иди уже в медпункт, для тебя на сегодня тренировка закончена.

Мать Ады бежала со своего места практически перепрыгивая через трибуны. Девочка стояла у выхода на лед, утирая кровь с лица.

– Как это закончена? Андрей Юрьевич, еще же сорок пять минут! Мать плечом оттолкнула дочь, даже не взглянув на нее, пытаясь докричаться до тренера. Мужчина подъехал к бортику, посмотрел на девочку. Вздохнул.

– Наталья Петровна, у нее нос разбит и шишка на лбу надувается. Ей в медпункт надо, а по-хорошему – рентген бы сделать, вдруг сотрясение.

Женщина словно вспомнила, что у нее есть дочь, посмотрела на Аду, задумалась на минуту.

– Да нет, ушиб просто. Адочка, дочка, ты же сможешь тренироваться?

Девочка с пронзительными синими глазами, в которых блестели слезы, медленно кивнула. Ее тошнило и очень болела голова. Но сказать матери, что тренироваться не может, было немыслимо. Ее спас тренер.

– Сегодня до занятий я ее не допущу. И точка. Всего хорошего, Наталья Петровна. – Андрей Юрьевич вернулся к прерванной тренировке…

– Ада, завтра твои первые соревнования. Ты должна показать все, на что способна. Я жду от тебя только первого места! – Наталья Петровна сидела на кухне с дочерью и приклеивала стразы к костюму для выступлений.

– Я очень постараюсь. – Ада вздохнула. Она тренируется каждый день, по пять часов. Даже в воскресенье. Уроки делает в промежутках между выходами на лед. Уже получила три перелома, два сотрясения мозга и стертые в кровь ноги. Она ненавидит этот чертов лед! Но завтра выйдет на него, чтобы занять высшую ступень пьедестала. Иначе мама ее убьет.

Иногда Аделина думала, что лучше бы ей вообще не родиться. А в идеале – родиться в другой жизни, где мамочка добрая и ласковая, папа ночует дома, как раньше, а она, Адочка Стрельцова, учится на ветеринара. Ада любила животных. Не просто любила, а каким-то невероятным образом чувствовала их. К ней тянулись все: бездомные собаки, дворовые кошки. Звери в зоопарке безбоязненно шли именно к ней, выбирая из толпы людей девочку с пронзительными синими глазами. Ада лечила бездомных котят с перебитыми лапами, выхаживала соседского ротвейлера, когда тот попал под машину. А однажды даже самостоятельно пришила котенку хвост. Его погрызли собаки, и подбежавшая девочка смело разогнала свору псов, нападавшую на котенка. Дворняги заскулили и, поджав уши, отошли. Ни одна не посмела напасть на ребенка. Забрав котенка и остатки его хвоста, Ада мастерски пришила его на место. Кота мама оставить не разрешила, как, впрочем, не разрешала и многое другое. Дружить с ребятами, потому что они все лентяи, лодыри и ничего в жизни не добьются. Кататься на роликах, потому что можно упасть и получить травму перед соревнованиями. Надевать красивые платья, потому что лучшая одежда – спортивный костюм, а место для прогулок – турники в парке. Всегда надо поддерживать форму. Мама не давала есть досыта, и Ада всегда ходила голодная. Видя, как вечером мама наворачивает тарелку пельменей со сметаной, девочка сглатывала слюну и отворачивалась. Ее ужин состоял из салата и отварной грудки. Каждый день. Потому что у мамы была цель сделать из Адочки олимпийскую чемпионку. И мама шла к этой цели с напором локомотива, совершенно не интересуясь, готова ли дочь ехать с ней в одном поезде.

Те, свои самые первые соревнования Ада проиграла. От волнения она не могла собраться, в туалете раздевалки ее тошнило. Выйдя на лед, она перепутала элементы и не уложилась в музыку. Тренер успокаивал девочку. Подбадривал, говорил, что так бывает и в следующий раз все будет хорошо. И Ада почти поверила. Но тут в раздевалку ворвалась мама. Увидев ее взгляд, девочка вся сжалась. В следующую секунду женщина, размахнувшись, ударила Аду по щеке.

– Какая же ты неуклюжая! Сколько же в тебя нужно вкладывать…

Ада заплакала. Тренер отвернулся, качая головой. Он давно перестал связываться с этой импульсивной напористой дамой. Искренне жалел Аду, но не понимал, как может ей помочь.

А потом Ада встретила Рому. Он играл за городскую хоккейную команду. Они так и познакомились, на льду. Пронзительные синие глаза девочки встретились с темно-карими глазами парня. И Ада поняла, что влюбилась. Тогда девочке уже было четырнадцать, и она была подающей надежды фигуристкой. Мама добилась своего, и теперь в жизни Аделины, не было ничего, кроме льда и постоянных тренировок. Даже школу она посещала нечасто, сдавала экзамены экстерном – мамам и там договорилась.

Но когда появился Рома, все изменилось. Он ждал ее после тренировок, и они до умопомрачения целовались в раздевалке. Несколько раз он провожал девочку домой, и Ада с ужасом думала, что будет, если об этом узнает мама.

– Сначала олимпийское золото, потом все остальное! – часто твердила она, в сотый раз рассматривая медали дочери. Мама помнила каждое ее выступление, каждую победу и каждую ошибку. Она монотонно, как заправский тренер, разбирала каждое движение Аделины, заставляя дочь снова и снова отрабатывать неудавшиеся элементы. Рома больше ее не провожал. Все их встречи проходили в ледовом дворце, где оба тренировались. Он писал ей нежные эсэмэски, а она придумывала имена их будущим детям.

Все случилось на российском чемпионате среди юниорок. У Аделины Стрельцовой были все шансы взять золото. Мама, естественно, отправилась с ней в Москву, где проходили соревнования. И Рома, зная, как для Ады важны эти выступления, поехал тоже и зашел к ней в раздевалку перед выходом. Нежный поцелуй любимого снова заставил сердце девочки трепетать от счастья. Она обняла его нежно и ласково, перебирая руками русые волосы. Именно в этот момент в раздевалку зашла мама. Ада не помнила, что именно она лепетала. Мама вытолкала девочку на лед, прошипев в самое ухо: «Только попробуй не принести медаль».

Медаль Ада принесла. Серебро. А Рома больше не позвонил. Когда она вернулась в родной город в статусе серебряной призерши, Ромы в местной хоккейной команде уже не было. Мама и тут постаралась. Ада пыталась узнать, куда он пропал, но никто не мог ответить на этот вопрос: ни друзья по команде, ни тренеры. Спустя годы она узнала, что мама ходила к родителям парня и грозилась посадить его за совращение несовершеннолетней. Семья Ромы, поменяв квартиру, уехала из города. Решили не связываться.

К двадцати годам Аделина Стрельцова стала олимпийской чемпионкой по фигурному катанию. В жизни девочки с пронзительными синими глазами не осталось больше ничего. Она выполнила миссию, которую возложила на нее мать.

– Что теперь, мама? – спросила Аделина с набитым ртом, сидя вечером на кухне. Мать на радостях устроила шикарный пир. Наготовила вкусного: салаты, котлеты, даже купила хлеб… Девушка ела за обе щеки и не могла остановиться.

– Теперь еще несколько чемпионатов – и тренерство! Ты будешь получать хорошие деньги! Можно подумать об открытии своей школы, – мама с горящими глазами обрисовывала перспективы дальнейшей счастливой жизни. СВОЕЙ счастливой жизни.

Ночью Аделину рвало. Желудок отвык от нормальной еды, не смог переварить…

– Аделина Михайловна, я пойду? – маленькая девочка стояла перед ней на коньках и заглядывала в глаза.

– Иди, Юля, иди, – полноватая женщина устало потерла глаза. А дома стоит коньяк… Прийти, выпить и забыться. Бывшая спортсменка переобула коньки и с сумкой на плече понуро вышла из здания.

– Мама, ты опять вставала? – женщина поморщилась от запаха, который стоял в квартире. Запах умирающей.

– Прости, доченька, – седая старуха затряслась в беззвучных рыданиях. – Посуду помыть хотела, да вот…

Аделина оглядела разбитые чашки на полу. Вздохнула, пошла за веником. Задумалась на секунду, затем, перешагнув осколки, достала из буфета бутылку коньяка и села за стол. Выпила и с наслаждением закурила. Мать тихо приплелась на кухню.

– Прости меня, доченька.

– Да бог с ними, – Аделина кивнула на разбитые кружки, – новые купим.

– Прости меня, прости, прости… – мать зарыдала. Аделина поняла, что несчастная родительница просит прощения не за разбитые кружки. А за разбитую жизнь дочери.

– Вот… – мама достала из кармана старой вязаной кофты пачку писем. – Он тебе писал. Много писал, долго. А я не отдавала.

Аделина застыла, не в силах отвести взгляд от конвертов. Мать положила письма на стол и медленно вышла из кухни. Женщина налила еще рюмку. Выпила. Снова закурила. Взяла пожелтевшую сухую бумагу, открыла конверт.

«Дорогая моя, любимая девочка с пронзительными синими глазами… я устроился, приезжай …»

«Адочка, я живу с мыслью о том, что мы когда-нибудь будем вместе…»

«Ты до сих пор снишься мне, я не хочу портить твою карьеру…»

«Поздравляю тебя, родная, с победой и все еще жду и надеюсь …»

«Здравствуй, Ада, писать тебе стало привычкой, от которой я не могу избавиться долгие годы. Хочу, чтобы ты знала: я женился…»

«У нас родилась дочь, я назвал ее Аделиной. У нее такие же пронзительные синие глаза…»

«Я болен, мне осталось пару месяцев, с удовольствием бы тебя повидал…»

Слезы женщины капали на листы бумаги, оставляя пятна. Ада читала всю ночь. Наполняла рюмку, плакала, снова перечитывала. Кричала, царапала себе лицо, рвала волосы. Затихала, училась заново дышать и снова наполняла рюмку. Утром она нашла мать мертвой.

На кладбище, среди цветов и похоронных венков, сидела женщина с потухшими, безжизненными глазами и задумчиво смотрела вдаль.

Чувствовать сердцем

– Жалко их… – грустно сказал младший ангел, стоя над корзинкой с новорожденными. К каждой корзинке была прикреплена записка. Младший ангел снял листок и со вздохом прочитал:

– «За то, что не умели чувствовать сердцем». Неужели совсем не умели? – удивился он.

– Абсолютно, – ответил старший ангел.

– И научить их можно только таким способом? – все еще сомневался младший.

– Ты же знаешь, это необходимо. Таковы правила, – строго ответил старший, внимательно посмотрев на младшего. – Награда или наказание неизбежно приходят, пусть даже не всегда успевая настигнуть получателя в одной земной жизни.

Ванька отца не знал. Мать же он видел несколько раз в жизни и запомнить толком не успел, когда та пьяная, распевая песни, несла его на порог детского интерната.

– Ну ты это, давай там, держись, – невнятно сказала она и, поставив корзинку с младенцем у дверей, развернулась, чтобы уйти. Дома ждал Валерка и недопитая бутылка дешевой водки.

Ванька молчал. И лишь, когда шаги матери стали удалятся, он издал тихий булькающий звук, словно хотел сказать: «А как же я?» Но разумеется, не сказал. Новорожденные не умеют разговаривать. Голубые Ванькины глаза мутно смотрели на мир, в котором ему предстояло жить. А мать нетвердой походкой, напевая «Виновата ли я…», удалялась из жизни своего ребенка в небытие.

Ванька рос послушным и жизнерадостным ребенком. «Солнышко», – говорили про него нянечки. Ванька всегда улыбался, потому что очень боялся, что без улыбки его снова положат в корзинку и отнесут подальше. Чтоб не мешал. С момента, как Ванька себя помнил, он старался всем угодить. Тете Даше, которая мыла у них полы, Анжелике Михайловне – воспитательнице, низкой согнутой старушонке, по милости высших сил оказавшейся рядом с детьми, которые как никто нуждались в ласке и внимании. Она пела им песни, старинные русские колыбельные, от которых детские души согревались и становилось тепло и уютно, как под пуховым одеялом. Воспитательница знала много сказок, и все непременно с хорошим концом. А еще Анжелика Михайловна обнимала их. Перед сном, укрывая одеялом до подбородка, она наклонялась и обнимала детей слегка угловато, но нежно и трепетно. От воспитательницы пахло корицей и тестом. И для Ваньки это был лучший запах в мире.

Старался Ванька угодить и директору детского дома Федору Степановичу, высокому бородатому мужчине преклонного возраста. Каждый раз, когда мужчина проходил по коридору, Ванька улыбался еще сильнее, казалось, что щеки его сейчас соприкоснутся с ушами, так сильно мальчик старался их растянуть. Федор Степанович останавливался, смотрел на Ваньку задумчиво не меньше минуты, потом бормотал: «Ну ничего, ничего…» и спешил прочь.

Ванька был почти глухой. И имел целый букет диагнозов, появившихся трудами сильно выпивающей во время беременности матери. А еще при родах акушер, пытаясь вытащить его щипцами, повредил шею. Поэтому Ванька не мог говорить, а голова его все время была наклонена вправо – сказывалась травма позвоночника. Зато он мастерски умел улыбаться. И читать по губам. Ванька всегда понимал, чего от него хотят. Если повариха баба Клава спрашивала, будет ли он добавку, Ванька улыбался сильнее обычного и кивал. Баба Клава улыбалась в ответ, накладывая ему побольше.