АУКА

Глава 1

Все места, описанные в этой книге, являются вымышленными. Любые совпадения с реальными городами, посёлками или локациями случайны.

Прошёл год. Целый год, который должен был стереть, сгладить, унести прочь мучительные воспоминания. Я отчаянно этого хотела, выстраивая день за днём стену из будничной суеты, учёбы и пустых разговоров. Но память оказалась сильнее. Она просачивалась сквозь эту стену тонкими, ядовитыми струйками, а по ночам обрушивалась ледяным водопадом, возвращая её в тот пережитый кошмар.

Именно во сне он приходил чаще всего. Пронзительный, беззаботный смех, звучавший как предсмертный хрип. Я слышала его так отчётливо, будто он раздавался прямо у моего уха.

На телефонах хранились десятки файлов с той поездки — цифровые напоминания о пережитом. Большинство из них были бесполезны: неразборчивые крики в ночи, треск веток под ногами, гул ветра в кронах деревьев. Бессмысленный шум паники. Мелькающие в темноте перепуганные лица. Но одна запись была другой. Короткий фрагмент, где её смех, бьющий по перепонкам, смешивался с рокотом воды. Это было на реке, у того небольшого порога, где вода срывалась с мшистых камней, разбиваясь на тысячи брызг.

Стоило мне услышать этот звук — смех и воду, — как тело реагировало раньше разума. Мускульная память, древний инстинкт, вбитый в каждую клетку, кричал об опасности. Сердце срывалось в галоп, в лёгких не хватало воздуха. И возникало лишь одно, всепоглощающее желание: бежать. Бежать без оглядки, куда глаза глядят, прочь от этого звука, от этого леса, от самой себя. Бежать, пока не кончатся силы.

Всё началось с безумного предложения Кощмарика поехать в тот самый лес. Мы тогда сидели в баре, отмечая конец сессии.

Кощмарик — это, конечно, прозвище. Оно получилось из слияния двух слов: «Кощей» и «кошмар». Наш Стасик был худым, длинным и, честно говоря, страшноватым. Из-за деформации грудной клетки у него смешно выпирали рёбра, а ещё он обожал рассказывать ужастики. Так к нему и прицепилась эта кличка.

Моя ближайшая подруга — Жуля. На самом деле её зовут Ульяна, но из-за фамилии Жугина к ней приклеилось это прозвище. И оно ей очень идёт!

Жуля — невероятно милая девочка. Порой даже до приторности, честно говоря, до зубовного скрежета. Зато её гордость за отца, выдающегося учёного, абсолютно искренна. Она может часами, с горящими глазами, рассказывать о его последних исследованиях в области астрофизики, сыпля терминами, которые я и выговорить-то не смогу. Я киваю, делаю умное лицо и думаю о том, что заказать на ужин. Но Жуля не замечает — она вся там, среди квазаров и тёмной материи, рядом со своим гениальным папой.

Внешне она похожа на эльфа, сбежавшего из волшебного леса в наш серый мегаполис. Огромные, чуть раскосые зелёные глаза, россыпь веснушек на тонком носу и копна непослушных рыжих волос, которые она вечно пытается усмирить нелепыми заколками в виде божьих коровок или бабочек. Жуля носит цветастые платья даже в лютый мороз, натягивая их поверх тёплых водолазок, и утверждает, что так «сохраняется летнее настроение».

Ещё у нее есть удивительная способность находить волшебство в самых обыденных вещах. Для неё лужа после дождя — это не грязь под ногами, а опрокинутое небо, в котором плывут облака. Старый скрипучий трамвай — не развалюха, а «железный дракон, везущий нас в неизведанные края». Жуля собирает смешные камушки, похожие на сердечки, и верит, что они приносят удачу. Иногда мне кажется, что она живёт в какой-то своей, параллельной вселенной, где всё ярче, добрее и осмысленнее. В этом плане я ей даже завидую. Несмотря на то, что Ульяна уже студентка, в душе она по-прежнему остаётся ребёнком.

Её вселенная порой просачивается в нашу. Однажды мы сидели в кафе, и она вдруг замолчала, глядя в окно на серое здание напротив. «Смотри, — прошептала Жуля, — на том балконе сидит самый одинокий в мире голубь. Мне кажется, он ждёт свою голубку, которая улетела в тёплые края и обещала вернуться с первой весенней грозой». И я, циничная и приземлённая, вдруг тоже увидела не просто птицу, а целую историю о любви и верности. С Жулей всегда так: смотришь на мир её глазами и сам становишься чуточку добрее.

Конечно, с ней бывает непросто. Её непосредственность иногда граничит с бестактностью, а её «летнее настроение» посреди слякотной зимы может раздражать. Она может забыть про важную встречу, потому что увидела радугу и побежала её фотографировать. Но все эти мелочи меркнут по сравнению с её главной чертой — абсолютной, кристальной честностью. Жуля не умеет лгать или притворяться. Если ей грустно, она будет плакать, не стесняясь прохожих. Если она счастлива, её смех будет звенеть на всю улицу. В нашем мире, полном полутонов и социальных масок, её искренность — это глоток свежего воздуха. И я готова терпеть любые её странности. Готова была ее терпеть. Мысль о ней, как о прошлом, ранит.

И, наконец, Марик, он же Марат — лучший друг Кощмарика. Марик и Кощмарик — взрывной дуэт друзей. Прямо в поезде Жуля сочинила считалку, не подозревая, что её слова станут пророчеством роковых событий.

Марик и Кошмарик в лес пошли гулять.

В тёмный лес дремучий монстров сосчитать.

Раз — завыла вьюга, заметая след.

Два — мелькнула тень, которой в лесу нет.

Три — захлопал крыльями филин на сосне.

Четыре — кто-то страшный дышит в темноте.

Пять — пропал Кошмарик, только слышен хруст...

Кто остался — прячься под колючий куст!

До сих пор остаётся загадкой, как Марат и Стас вообще смогли подружиться. Марат — умный и целеустремлённый парень из Казахстана, который самостоятельно поступил на бюджет в МГИМО. Он хорошо воспитан в лучших традициях своей родины и теперь, как и все мы, изучает международную журналистику в Москве.

Его полная противоположность — Стас. И как эти двое нашли общий язык на нашем факультете , не мог понять никто.

Стас — коренной москвич из обеспеченной семьи, чьё поступление в МГИМО расценивалось скорее как неизбежность, чем личное достижение. Его отец уже позаботился о том, чтобы после окончания учёбы сын отправился работать в Америку.

Он жил сегодняшним днём, легкомысленно порхал между вечеринками и зачётами, обаятельно выкручиваясь из самых сложных ситуаций. Его мир состоял из дорогих машин, модных клубов и девочек.

Марат же строил своё будущее сам, кирпичик за кирпичиком. Он жил в общежитии, после пар, подрабатывал курьером и отправлял почти все деньги домой, матери. Он говорил взвешенно, двигался плавно и смотрел на мир с серьёзностью человека, знающего цену каждой возможности. В его речи звучали нотки уважения к старшим, а в поступках — твёрдость принципов, привезённых из родного дома.

И вот они — расчёт и экспромт — сидели за одной партой. Стас вечно что-то шептал, отвлекая Марата своими шутками, а Марат, вместо того чтобы раздражаться, лишь качал головой и сдержанно улыбался. Казалось, в спокойствии Марата Стас находил якорь, а в беззаботности Стаса Марат видел ту лёгкость бытия, которой ему самому так не хватало.

Возможно, их дружба родилась в тот день, когда Стас, в очередной раз проспав лекцию, попросил у Марата конспект, а тот, вместо ожидаемых упреков, протянул свои лекции. Или когда Марат, растерянно стоя посреди шумной московской улицы, не мог найти дорогу, а Стас, проезжая мимо на своём блестящем BMW, остановился и подвёз его до самого общежития, всю дорогу рассказывая байки о городе.

Они были как два разных языка, которые каким-то чудом нашли общий переводчик. Стас учил Марата расслабляться, а Марат учил Стаса ответственности. И в этом странном, на первый взгляд, союзе каждый из них становился чуточку лучше. Поэтому, когда мы видели их вместе — идущими по коридору университета, спорящими о политике в столовой или смеющимися над чем-то своим, — мы перестали удивляться. Мы просто поняли, что некоторые вещи не требуют объяснений. Они просто есть.

А я – Людмила. Мама зовёт меня Люся, но друзья предпочитают Люсинда. Мне это вполне подходит. А вообще, я довольно серьёзная особа и стремлюсь к тому, чтобы всё в моей жизни было разложено по полочкам. Не в буквальном смысле, конечно, хотя и в шкафу у меня идеальный порядок. Я говорю о планах, целях и даже о чувствах. Эмоциональный хаос — точно не про меня. Это согласие на поездку было чуждо всей моей натуре. С первых же мгновений каждая клеточка моего существа восставала против этого. Но стоило мне изрядно выпить, как я, без раздумий, поддалась на безумный призыв Кощмарика: провести каникулы в Лесу Самоубийц. Он где-то наткнулся на эту историю в интернете и был одержим ею. Лес Самоубийц – само название пронизывает ужасом.

На следующий день, после нашей гулянки, мое желание поехать в глушь рассеялось. Но Кощмарик, с его беззаботной улыбкой и блеском в глазах, не давал мне шанса отказаться. Он говорил о приключениях, о тайнах, которые ждут нас в глубине леса, словно это был просто очередной веселый квест. Я понимала, что это безумие, но тайное желание вырваться из привычной рутины, почувствовать вкус настоящей жизни, пересиливало страх и здравый смысл.

Мне кажется, этот Ален Делон был ко мне неравнодушен. Именно поэтому он так настойчиво уговаривал меня отправиться в эту авантюру. Но Стасик совершенно не в моем вкусе. К тому же, я не стремилась к сближению. Рано или поздно твои уязвимости обнаружат и воспользуются ими. Я это уже проходила, и не раз.

А вот Жуле он нравился. Она, с ее вечной романтической натурой, видела в нем не просто попутчика, а героя из старинных легенд, способного на подвиги ради прекрасной дамы. Ее глаза загорались при каждом его слове, и я видела, как она уже мысленно примеряет на себя роль той самой дамы, которую он будет спасать от драконов и злых колдунов. Я же, напротив, видела в нем лишь очередного искателя приключений, который, скорее всего, принесет нам больше проблем, чем пользы. Но Жуля была неумолима, и ее энтузиазм, как всегда, оказался заразительным.

После долгих уговоров я, все-таки, дала согласие. Несмотря на сильное желание узнать больше об этом месте, я сознательно воздержалась от изучения его истории и поиска информации в интернете. Это решение было принято, чтобы избежать излишних размышлений.

Нас четверо – я, Жуля, Марик и Кощмарик – заняли свои места в поезде «Москва – Якутск» в вагоне номер семнадцать. Пять дней пути предстояло преодолеть. В тот момент я была уверена: это самое страшное, что мне доведется испытать.

Я ошибалась. Пять дней в поезде оказались лишь прелюдией, медленным, но неумолимым погружением в неизвестность. За окном проносились бескрайние просторы, сменяя привычные пейзажи на что-то дикое, незнакомое. Леса становились гуще, реки – шире, а небо – необъятнее. Стук колес отмерял не просто километры, а отсчитывал время до встречи с тем, что ждало нас за пределами цивилизации. Кощмарик продолжал фонтанировать идеями, Жуля с ее абстрактным подходом, пыталась придумать для нас волшебную сказку, а Марик, как всегда, был погружен в свой интернетный мир, изучая этот лес и планируя наш поход. Я же, глядя на мелькающие пейзажи, чувствовала, как внутри меня растет не только предвкушение, но и что-то другое – смутное, тревожное ощущение, что мы идем туда, откуда не все возвращаются. И это было лишь начало. Мне досталось место на верхней полке, и, как ни странно, это меня даже порадовало. Большая часть пути прошла в блаженном забытьи – экзамены выжали меня без остатка. Особенно изматывающей оказалась Эмпирическая социология. Было очевидно, что преподаватель стремился меня завалить, и я подозреваю, что это была месть за мои опоздания на лекции.

Каждое его слово было пропитано сарказмом, а вопросы, казалось, были специально сформулированы так, чтобы загнать меня в тупик, где единственным выходом было бы признание собственной интеллектуальной несостоятельности. Он с наслаждением наблюдал, как я барахтаюсь в дебрях методологии, пытаясь найти хоть какую-то опору в этом зыбком болоте статистических данных и интерпретаций.

С позорной тройкой в багаже и лицом, пылающим от стыда, я оказалась на четвертом курсе.

Теперь, когда последние отголоски университетской жизни остались позади, я ощущала себя словно выжатый лимон, но с проблесками надежды на перезагрузку. Верхняя полка, с ее ограниченным пространством и видом на потолок вагона, стала моим убежищем. Отсюда, прикрыв глаза, я могла отгородиться от суеты , от бесконечных разговоров , слушая в основном стук колес. Я старалась не думать о том, что нас ждет. Но в какие-то моменты ловила себя на мысли, что, возможно, мое желание сбежать от реальности было слишком сильным и необдуманным. Но было поздно. Поезд нес нас на север к поселку Хонту, который расположен на берегу реки Аука, названной в честь лесного духа, откуда открываются бескрайние просторы тайги. Того самого места под названием Лес Самоубийц.

Глава 2

Глава 2

В Якутске мы пополнили запасы продуктов, купив хлеб, сухари и другие необходимые товары, которые не привезли из Москвы.

Путь до поселка проделали на автобусе. Наши гигантские рюкзаки, оккупировавшие проход, заставляли других пассажиров проявлять чудеса акробатики, переступая через них. А что поделать? Внутри – теплые вещи, палатки и просто горы еды (для которой, к слову, у нас даже отдельная палатка-кухня!). Июльская погода здесь – дама капризная, климат резко континентальный. Ночью запросто можно было замерзнуть: температура опускалась до минус пяти, а днем – наслаждаться пятнадцатью градусами тепла. Дожди идут неделями, так что шмоток набрали от души. Марик предусмотрительно взял рации. Связи в этой глуши точно нет.

Мы приехали на целый месяц. Едва моя нога коснулась земли, оставив позади душный автобус, как тоска впилась в сердце. Мне отчаянно захотелось вернуться — в свою съемную крошечную, но такую уютную квартирку, в мой маленький мир. Я давно не жила с мамой: она была слишком занята, устраивая свою новую семейную жизнь, в которой для меня, кажется, не осталось места.

Поселок Хонту встретил нас недружелюбным, пронизывающим ветром и низким, свинцовым небом, которое, казалось, давило на плечи. В половине десятого вечера, в светлых сумерках, мы медленно шли по поселку, чавкая жижей под ногами и волоча свою ношу. Поселок состоял из нескольких десятков почерневших от времени деревянных домов, разбросанных по берегу мутной, быстрой реки без всякой видимой логики. Здесь не было асфальта, только раскисшая от недавних дождей грязь, в которой вязли ноги. Воздух пах сыростью, травами, дымом, навозом и чем-то еще — терпким, запахом бескрайней тайги, начинавшейся сразу за первыми избами.

Местные жители, немногочисленные и хмурые, провожали нас долгими, нечитаемыми взглядами. Мы были для них просто очередной группой глупцов, приехавших пощекотать себе нервы там, куда здравомыслящий человек не сунется.

— Ну что, команда, вот мы и на месте! — бодро воскликнул Кощмарик, пытаясь развеять сгустившуюся атмосферу. — База для нашего эпического похода!

Жуля, несмотря на унылый пейзаж, уже пыталась найти в нем свою романтику.

— Смотрите, как красиво! — она указала на противоположный берег, где стена леса подступала к самой воде. — Как будто врата в другое измерение. В Нарнию!

— Скорее в Мордор, — пробормотал Марик, не отрываясь от экрана смартфона, который тщетно пытался поймать хоть какой-то сигнал. — Согласно моему плану, нам нужно найти проводника. Некоего Егора. Говорят, единственный, кто водит в тот лес.

Я огляделась: туман обнимал деревья по пояс, и казалось, они шепчутся о чем-то своем. Жуткая красота, от которой по спине бежали мурашки.

Найти Егора оказалось несложно. Его дом стоял на отшибе, и указал на него первый же встреченный нами старик, сплюнув на землю и коротко махнув рукой в нужную сторону.

Сам Егор оказался мужчиной лет пятидесяти, сухим, жилистым, с лицом, выдубленным ветрами и солнцем. Он выслушал Кощмарика молча, скрестив на груди руки, и его светлые, почти бесцветные глаза смотрели на нас так, будто видели насквозь всю нашу городскую изнеженность и наивность.

— Зачем вам туда? — его голос был низким и хриплым, как скрип старого дерева. Это был не вопрос, а скорее констатация нашей глупости.

— Приключения! — довольно произнес Кощмарик. — Хотим увидеть все своими глазами. Легенды, тайны...

Егор криво усмехнулся, обнажив неровные, пожелтевшие зубы.

— Тайны... Этот лес шутников не любит. И болтунов тоже. Он забирает то, что ему нужно, не спрашивая. Ночлег найдете у бабы Нины, в доме с синими ставнями. Если не передумаете — выходим с рассветом.

Мы поблагодарили Егора и отправились на поиски бабы Нины. Дом с синими ставнями оказался почти у самой реки. Из трубы вился тонкий дымок, и из распахнутого окна доносилось тихое бормотание. Дверь нам открыла старушка с лицом, испещренным морщинами, как карта неведомых земель. Глаза ее были маленькими и проницательными.

— Заблудились, городские? — пробубнила она, оглядывая нас с ног до головы. — Или, может, за приключениями пожаловали?

Мы кивнули, чувствуя себя еще более неловко. Баба Нина, не говоря ни слова, провела нас в дом. Внутри было тепло и пахло травами и чем-то сладким, вроде сушеных ягод. На столе стояла большая миска с дымящимся супом, а на лавке дремал рыжий кот.

— Ужинать будете? — спросила старушка, указывая на стол.

Мы сели за стол, и, несмотря на тоску по Москве, я вдруг почувствовала интерес к этому месту. Даже немного поняла Стаса с его страстью к приключениям. Вероятно, тепло и вкусная еда сделали свое дело.

Суп был наваристым и ароматным, а хлеб, который испекла баба Нина, казался самым вкусным на свете. Пока мы ели, я разглядывала стены дома, увешанные старыми фотографиями и вышитыми картинами. На одной из них был изображен молодой мужчина с добрыми глазами, очень похожий на Егора.

— Это мой сын, Василий, — тихо сказала баба Нина, заметив мой взгляд.

— Копия дед, — произнесла старушка. — Васютка на него как две капли воды похож, только упрямством в меня пошел.

Она поставила на стол блюдце с малиновым вареньем, прозрачным, как янтарь, и продолжила, словно вспоминая что-то далекое:

— Мой отец этот дом своими руками строил, каждое бревнышко к бревнышку подгонял. Говорил, что дом — это не просто стены, а душа семьи. Вот и висят тут все, кто в нем жил, смотрят на нас, оберегают.

За окном зашелестел ветер в старой яблоне. Мне показалось, что мужчина на фотографии на мгновение улыбнулся. В доме пахло не только супом и свежим хлебом, но и чем-то неуловимым — уютом, временем и тихой, светлой памятью.

Баба Нина вздохнула, но это был светлый вздох, без горечи. Она взяла со стола ложечку, зачерпнула янтарную каплю варенья и задумчиво посмотрела на нее на свету.

— А варенье отец любил. Говорил, что в нем всё лето спрятано.Когда я маленькая была мы каждое лето с ним вдвоем малину собирали, в лесу, за речкой. Он нес большое лукошко, а я — маленькое. А потом сидели вот так же за столом, и он рассказывал мне истории про лесных духов, которые ягоды от злых людей прячут, а добрым, наоборот, самые спелые под листок подкладывают.

Она аккуратно положила ложечку обратно на блюдце.

— Вася тоже эти истории слушал, открыв рот.Когда я ему их пересказывала. Все бегал потом в лес, гостинцы духам носил — то кусочек хлеба, то конфетку. Верил, что они ему помогут самый большой гриб найти. И ведь находил же! — она тихонько рассмеялась, и в уголках ее глаз собрались морщинки-лучики. — Душа в нем дедова, такая же светлая, верящая в чудо.

Баба Нина опять вздохнула.

— Пошел в лес и не вернулся, мой Василек. Уже много лет прошло. Она уселась на лавку и наблюдала за нами, за каким-то рукоделием. Глаза бабушки стали влажными.

Ее слова повисли в воздухе, и я почувствовала, как мне становится некомфортно и страх снова сжимает мое сердце.

— Это правда, что говорят об этом месте? — прошептала я.

Старуха усмехнулась. — Смотря что именно. Вы ведь всё равно пойдёте, не так ли? Ну так идите. Только запомните главное: ничего не берите у леса. Ничего. Возможно, тогда и вернётесь целыми.

Я посмотрела на Марика, который, кажется, тоже обратил внимание на эти слова. Его обычно невозмутимое лицо слегка побледнело. Кощмарик, напротив, выглядел еще более воодушевленным, словно слова бабы Нины лишь подогрели его авантюрный дух.

— Нам бы помыться, — сменил тему Марик, возвращаясь к насущному.

— Баня ещё горячая, она там, в конце огорода, — махнула рукой баба Нина.

— Идите, идите, милые, смойте с себя городскую дурь, — проскрипела она. — Может, и лес вас тогда за своих примет.

Баня оказалась маленькой, вросшей в землю избушкой, от которой исходил густой, смолистый дух. Внутри было жарко и влажно. Мы с Жулей помылись первые.

Пока Кощмарик и Марик, увлеченно споря о чем-то, хлестали друг друга вениками, мы, завернутые в полотенца и с накинутыми на плечи куртками, стояли на крыльце.

Сумерки сгустились окончательно, превратившись в непроглядную ночь. Тучи расступились, и над головой распахнулось небо, и на его бархатной черноте рассыпались мириады звезд — ярких, холодных, колючих, каких никогда не увидишь в городе. Они казались такими близкими, что протяни руку — и зачерпнешь горсть ледяного света.

Откуда-то из темноты доносился стрекот сверчков, похожий на тихий звон серебряных колокольчиков. Воздух, остывший и чистый, был наполнен ароматами мокрой земли и горьковатым запахом дыма из банной трубы. После парной он казался особенно свежим, почти ледяным, и приятно холодил разгоряченную кожу.

Мы молчали, запрокинув головы. Жуля зябко повела плечами и плотнее закуталась в куртку. Я видел, как в ее глазах отражаются далекие созвездия, превращаясь в крошечные искорки. Тишина стала такой глубокой, что, казалось, можно было услышать, как растет трава и как где-то в лесной чаще дышит невидимый зверь. Из бани доносились приглушенные шлепки и довольное кряхтение — ребята, видимо, перешли в стадию полного примирения с жаром и паром. А мы стояли, завороженные этим безмолвным величием, чувствуя себя песчинками под огромным, вечным куполом вселенной.

Вдруг тишину прорезал тонкий, едва уловимый свист. Он пронесся где-то высоко-высоко, словно одна из звезд сорвалась со своего места и полетела вниз, оставляя за собой невидимый след. Жуля вздрогнула и посмотрела на меня, ее глаза стали еще больше.

— Слышала? — прошептала она, и облачко пара вырвалось из ее губ.

Я кивнула и снова перевела взгляд на неба. Это был не самолет и не птица. Звук был слишком чистым, почти музыкальным. Он затих так же внезапно, как и появился, оставив после себя ощущение какой-то тайны.

Дверь бани со скрипом распахнулась, и оттуда вывалился Марик – весь красный, в одних трусах, окутанный клубами пара. Он счастливо щурился, жадно глотая ночной воздух. За ним показался Стас.

— Ох, хорошо-то как! — выдохнул он, потирая грудь. — А вы чего тут истуканами застыли?

— Тихо, — сказала Жуля, приложив палец к губам. — Слушай.

Марик замер, прислушиваясь. Но вокруг снова царила первозданная тишина, нарушаемая лишь стрекотом сверчков да его собственным тяжелым дыханием.

— Вселенная, — сказала Жуля тихо, скорее для себя, чем для нас. — Она разговаривает. Просто мы разучились ее слушать.

Кощмарик усмехнулся. Он тоже поднял голову к звездам, и на его насмешливом лице появилось выражение детского, неподдельного интереса. Мы стояли так все вчетвером — две распаренные, красные фигуры и две, закутанные в полотенца, — маленькая, случайная коммуна, затерянная в ночном лесу и объединенная одним на всех чувством благоговения перед этим бездонным, мерцающим небом. И в этот момент не было ни прошлого, ни будущего, а только звенящая прохлада ночи, тепло разгоряченного тела и молчаливое обещание звезд, что все в этом мире имеет свой смысл, даже если он скрыт за миллионами световых лет.