Казённый дом для самых маленьких

В семь лет я поняла, что ужасно богата. Во-первых, у нас появилась собственная целая квартира – двухкомнатная, в двухэтажном деревянном доме («со всеми удобствами во дворе» – как говорила бабушка), а у всех соседей было только по комнате в таких же квартирах. Это потому что у нас была самая большая семья! И это богатство было даже важнее, чем квартира. Ведь мои мама и папа и бабушка были самыми умными и добрыми, и вообще самыми лучшими на свете, а ещё у меня были две сестры и два брата – тоже самые лучшие. Когда мы вместе выходили во двор, сразу получалась команда, и все ребята бежали к нам решать, во что будем играть. Жили мы в замечательном «геофизическом дворе» на окраине Тюмени, тут же была работа всех наших родителей, и техника их полевых разведочных партий здесь же хранилась и ремонтировалась. У нас всё время гостили командировочные из северных партий – молодые, красивые, весёлые, шумные. Все говорили об открытиях газа и нефти, которые будут совсем скоро. Мне казалось, что готовится большой праздник, и мы всем двором будем на нём главными!

А неподалёку, рядом с сетевязальной фабрикой, был детский дом. Я знала, что там живут дети, у которых нет пап и мам – и не могла представить, как такое может быть. Но однажды увидела там, за забором, вереницу молчаливых деток в темных неуклюжих пальтишках и одинаковых шапках, печально бредущих вдоль дома. – вот тогда я и поняла, как это ужасно – быть такой богатой и не знать, как помочь тем, у кого ничего нет…

Лет через 30 история повторилась. Теперь я с мужем-геофизиком и тремя детьми жила в первом «нефтяном городе» Тюменской области – Урае, работала в редакции местной газеты. Квартира у нас была на окраине города, почти в таком же доме, как у родителей 30 лет назад, но уже трёхкомнатная (и «со всеми удобствами» – не во дворе). Неподалёку от нашего дома шла стройка – сюда должны были перевести дом ребёнка из Ханты-Мансийска. Стройка затягивалась, и наконец, партийное руководство решило «сдать объект» не завершая строительство – к какой-то важной дате. Дом на пустыре окружили забором и завезли детей. Журналистов на «режимный объект» не допускали. И тогда я решила, что на этот раз могу и обязана хоть чем-то помочь детям, оставшимся без родителей.

1. Детки в клетке

20 марта 1986 г.

Главврач моему заявлению с просьбой о приеме на работу удивилась: «Из редакции да горшки мыть?» Я не стала рассказывать о своих далеко идущих журналистских планах, но предъявила диплом о высшем педагогическом образовании и школьное свидетельство о квалификации медсестры-воспитателя яслей и младших групп детских садов. А также сослалась на то, что текучка редакционной жизни не дает мне всерьез заняться задуманной книгой о тюменских первооткрывателях газа и нефти, материал для которой давно собран, поэтому я и хочу пару месяцев поработать няней, не загружая голову откликами трудящихся на призывы партии и освещением итогов соцсоревнования. «Ну, зачем же няней – с высшим педагогическим образованием… У нас сменных воспитателей не хватает», – неохотно призналась моя новая начальница. Наверное, я вызывала у нее некоторые опасения. С другой стороны, домашний корреспондент в хозяйстве тоже может пригодиться – видимо, придя к такому выводу, главврач повела меня по всему Дому, указывая на строительный брак, недоделки и уж совсем вопиющее: «Канализация, бойлерные, даже электричество – всё работает с перебоями, не успеваем чинить!» И я сразу допустила «ляп», сказав, что за строителями глаз да глаз нужен. Главврач обиделась: «Такой надзор не входит в мои служебные обязанности!». Я подумала, что на ее месте еще и консультантов со стороны бы приглашала, ведь самой во всем не разобраться. Но, конечно, на нее «давило» партийное руководство, заставляя принимать эту ударную недостройку на всех этапах. Не понравилось мне еще обилие ковров, диванов, кресел в служебных помещениях. В Доме так многого не хватает – неужели не жалко было денег на эти, вряд ли нужные детям, предметы? Хотя, тоже ясно: деньги надо было «освоить» до определенного срока, а ничего более подходящего ни достать, ни заказать не удалось.

Но тогда-то мне было не до этих сомнений-подозрений, я все ждала: когда, наконец, дойдем до группы, и я увижу детей. Некоторых из них я знала: полгода назад писала о мамашах, которых тогда собирались лишать прав материнства, и даже надеялась, что мое выступление поможет им опамятоваться. Я тогда всерьез поверила в отчаяние одной из них, совсем юной и очень хорошенькой. Она клялась, что завтра же пойдет в наркологический кабинет, не будет пить, устроится на работу, никаких мужиков к себе больше не пустит, уже не пускает… Только подруга ей мешает, вот ее надо прав лишить, та и сама собирается оставить ребенка, которого скоро родит. У обеих подруг было тогда по трое ребятишек. Старших дочек той, с которой я беседовала, забрали отцы, младшая здесь, в Доме ребенка. Вторая, вернувшись из роддома, заперла своих, уже четверых, мальчишек в квартире и исчезла на неделю. Старший мальчик, наученный матерью, не отпирал и не отзывался, но маленькие плакали. В конце концов, соседи вызвали милицию, взломали дверь… Малыши тоже в этом Доме, а старшему уже семь лет, его будут отправлять в детский дом другого города, но пока там нет мест, держат в нашей больнице.

Главврач разрешила заглянуть в грудную группу (от рождения до двух лет), в которой я буду работать. Но, поскольку я еще не проходила медосмотр, дальше порога меня не пустили. С этой позиции все показалось прекрасным! Очень светло и просторно; детки, чистенькие, в ярких ползунках и рубашечках, ползали по манежу среди разноцветных игрушек. Понравились воспитательница и няня – улыбчивые, дружелюбные, очень женственные. Главврач попыталась остудить мою восторженность словами: «Дети бичей и алкоголиков. Среди них нет нормальных – с такой-то наследственностью!» Уж лучше бы молчала – я тут же решительно усомнилась не в детях, а в ее профессиональной пригодности. Но дальше она завела меня в инвалидную группу. Тоже светло, чисто и ярко от цветных пеленок. Только дети не ползают, лежат по кроваткам – парализованные, изломанные, изуродованные… Вот тут главврач сама предложила подойти к кроваткам, а на меня напал столбняк. Она говорила что-то безнадежно жестокое – наверное, в качестве прививки для меня. Я отвечать не могла, но всей душой была против – и ее слов, и всего, что стояло перед глазами. Я не могу в это верить! Потом уже решила, что врачам и медсестрам, работающим с такими детьми, необходима какая-то психологическая самозащита, профессиональный цинизм – иначе с ума сойдешь.

2 марта

Свершилось – я сменный воспитатель Грудной группы! Название, конечно, условное, просто у нас самые маленькие дети. Группа одна, а подгруппы две: до года и до двух. Мои – старшие. Самый интересный возраст!

Когда я пришла на свою первую смену, дети полдничали. Ползунков напоили молочком и высадили в манеж. Трое деток постарше самостоятельно доедали печенье за столиком. Один из них посмотрел-посмотрел на меня, выбрался, подошел и протянул полпеченюшки… Это был Тимоша, предпоследний из четверых братьев, которых чуть не уморила мамаша. «Конечно, они привыкли дома делиться, – объяснила няня. – Старший Алик сам голодом сидит, а братишек накормит…» И я сразу полюбила и Тимошу, и Алика. Младший из четверки, Матвейка, тоже в нашей группе, хотя у другой воспитательницы. Вернее, за самыми маленькими, до года, ухаживает медсестра. Няня одна, общая, на обе подгруппы. Поскольку у нас только спальни разные, работаем мы сообща, и дети «общие». Матвейка, конечно, очень истощен, крохотный, слабенький. Для него принята на работу кормилица, но он так плохо сосет и так сильно срыгивает, что и грудное молоко ему не помогает. Но няня уверяет, что «и не таких выхаживали». Показала двух мальчиков, Рустами и Диму, оба были по 900 граммов, недоношенные, вот про них никто не думал, что выживут.

Дима уже большой мальчик, ему третий год, но он не ходит. С большой неохотой согласился пройти, придерживаемый за ручки. Кажется, у него ножки болят. И не говорит. Но у него такая обворожительная улыбка, что верится – все понимает. А хорошенького черноглазого Рустамчика забегали проведать воспитательницы из других групп. Он всеобщий любимец, и сегодня у него трудный день: отлучение от соски. Ему тоже почти два года, но от ложки и «твердой пищи» он до сих пор наотрез отказывался. А с сегодняшнего дня соску ему было решено не давать вовсе. К ужину он уже не решался выплюнуть картофельное пюре, но и проглотить не мог, так, с набитым ртом, и вопил от голода. Няня положила его на спину и стала заливать пюре водой. Я боялась, что ребенок захлебнется, но нет, сглотал все и успокоился. Только в отместку перекусал в манеже всех, кого успел. Он еще тоже не ходит.

Еще две ползунишки – Ира и Лиля, но они годовалые. Перед ужином дружно капризничали, на всех обижались, пришлось положить их в кроватки, где они мигом уснули. Зато когда все остальные легли спать, на них напало веселье. Ползали в манеже наперегонки, друг через друга, бодались, боролись, смеялись, визжали… Очень славненькие!

Остальные детки уже на своих ногах. Сегодня я, конечно, еще не во всех всмотрелась. Запомнила хорошенькую кубышечку с японскими глазками – неночку Наташу, хитренького шалуна и неслуха Ваську. У них мамы есть. Васькины родители лечатся от туберкулеза, у Наташи пятнадцатилетняя мама кончает ПТУ. Еще одна девочка, Женя, сегодня вернулась из больницы. Она очень много плакала, возможно, из-за смены обстановки. Но строгая няня Ира, в качестве опытного работника знакомившая меня с детьми и правилами обращения с ними, уверяла, что «просто ее в больнице затаскали, забаловали», и пыталась не давать мне ее утешать. Мне, в свою очередь, казалось, что она, «не обращая внимания на капризы», только добавляет причин для истерики. Боюсь, что в таком поведении няни была виновата я: ей явно казалось, что я сразу принялась «затаскивать и забаловывать», вот она и пыталась нейтрализовать мое вредное влияние.

А я вспомнила, как лежала в больнице моя старшая дочка – ей тогда и года не было, но я уже вышла на работу в школу. Я, конечно, не хотела отдавать ее в больницу одну, но педиатр очень строго сказала: «У ребенка, возможно, пневмония, дома оставлять нельзя. Но вы же грудью не кормите. Если все мамаши станут с детьми в больницах лежать – кто работать будет? Вас ученики ждут!», и я устыдилась. Через сутки меня к дочке не пустили: «Уснула. А увидит вас – расстроится, раскричится!» – «Но я же слышу – она плачет!» – «Это не она». Но на следующий день меня, можно сказать, пригласили на госпитализацию, положив заодно и старшего сына с банальным ларингитом: дочке стало хуже. В какой ужас я пришла, увидев свою малышку! За полутора суток Иночка, казалось, уменьшилась вдвое, истаяла. У нее не оставалось сил даже плакать, и обрадоваться нам, хотя бы улыбнуться, она тоже не могла. Она и дышала прерывисто, словно через силу. Родители из других палат рассказали, что первые сутки она кричала, не переставая, ничего не ела, но медсестры никому не разрешали к ней заходить, «потому что избалована, пусть привыкает!» Но Инка никогда не была капризной, даже болея. Просто испугалась, оставшись одна, и пришла в совершенное отчаяние оттого, что мама не приходит. Когда ее забирали с «пневмонией», у нее был только кашель, а за это время и температура поднялась, и жидкий стул, рвота появились. До сих пор считаю, что если бы после этого я не носила ее месяц на руках, выхаживая, оживляя, что угодно могло бы случиться, но только не выздоровление! Вот и этим детям, по-моему, больше любых лекарств, питания, ухода, нужны ласковые руки, возможность прижаться, почувствовать себя любимыми, защищенными.

Няня Ира – молодая, незамужняя, бездетная, специального образования не имеет, но она работала в таком же учреждении в другом городе. И весьма начитанная девушка, особенно в области педагогики – совсем как я в юности. Конечно, ей мое высшее филологическое образование и опыт воспитания собственных детей не указ и не авторитет. Может, лучше бы она была совсем неопытная? Тогда ничего доказывать и завоевывать бы не пришлось. Но, надо признать, детей она любит. Мне уже успели сообщить, что она пыталась удочерить девочку из самых маленьких (мать отказалась от нее при рождении), но возник отец, который забирать дочку не стал, так как некому за ней ухаживать, но оформил все документы, закрепляющие его отцовские права…

Мне кажется, что любой из этих детей может составить счастье женщины – они так готовы любить, так тянутся к ласке, так благодарно сияют в ответ на слово, улыбку, один только взгляд… Неужели их мамам пьяные объятия нужнее, чем детская любовь?

Всех «своих» малышей я подержала на руках. Они прямо-таки расцветают от удовольствия и благодарности. Но, конечно, никто не говорит, и речь понимают плохо. С ними надо много разговаривать. И специальные занятия нужны, конечно.

7 апреля

В группе изменения. Тимошу вывели в изолятор: жидкий стул. Возможно, он просто переел: после голодовки, что устроила ему и братьям бывшая мамаша, он никак не мог наесться. Но здесь положено при первых же подозрениях на любую инфекцию отправлять «виновника» в больницу. Чтобы не нарушать инструкции, мы пишем, что стул был не жидкий, а «кашицеобразный», и выводим в изолятор. Странная система – кого мы обманываем?

Поступила новенькая девочка с французским именем Луиза. Худенькая, с пупочной грыжей, но все равно хорошенькая. Ходить еще не может, но зато говорит. Всего одно слово: «Мама!»

К «младшим грудничкам» добавили сразу двоих. Вернулась из больницы дочка юной алкоголички, с которой я знакома – девочка просто прелестная (хоть бы она больше ничем не напоминала свою маму!). И перевели из инвалидной группы шестимесячного мальчика – слепого. Теперь я боюсь к ним заходить: страшно видеть этого несчастного ребенка. Если бы я хоть чем-нибудь могла помочь!

В нашей группе весь день плакал Илюша. До сих пор я его как-то не замечала, только отметила, что ребенок весь покрыт диатезом, а сегодня вдруг увидела, что он очень похож на моего сына. И не только внешне. К Илюше два дня назад приезжали родители – они лишены прав только «на время». Мать он не узнал или не захотел узнавать, а отцу обрадовался отчаянно. Папа лил слезы и хвалил здешние порядки. Мать говорила, что они больше не пьют и скоро Илюшу заберут. Родители накормили ребёнка конфетами и уехали, а Илюша все это время тоскует, не откликается ни на ласку, ни на игры. А ведь ему всего-то год и четыре месяца! Когда моему сыну было столько же, наш папа уехал в длительную командировку, и мой Павлик вот так же тосковал…

Начала ходить Лиля. Делает первые шажки Иринка. Да и Рустам может обойти вокруг кроватки, цепляясь за сетку. Самые неходячие – Дима и Луиза, но зато они подружились. Их кроватки стоят рядом, и они играют, дотягиваясь друг до друга ручками. Такие моменты заинтересованности друг другом у малышей очень редки, потому и умиляют. Но чаще все получается совсем наоборот. Чего мои детки совсем не умеют, так это жалеть друг друга. Главные обидчики – Рустам и Васька (этого разбойника назвать Васенькой язык не поворачивается). И толкнут, и стукнут, и игрушку отберут, и, еще хуже, кусаются! От манежа нельзя отойти. «Ходунков» я стараюсь туда вовсе не сажать, но наша группа не приспособлена для разгуливающих детей. Во-первых, здесь пять дверей, за которые им нельзя. Во-вторых, поскольку мебели почти нет, некуда спрятать термометры, краски, дезинфицирующие растворы и прочие опасные предметы. В-третьих, опасна и сама мебель. Васька вчера уронил тумбочку с игрушками. На наше с ним счастье, она упала удачно, никого не задев, а Васька с перепугу потом до самого вечера вел себя тихо.

Пластиковых, легко моющихся, игрушек у нас очень много – только успевай собирать в таз выброшенные из манежа и подавать чистые. Их тоже немедленно выкинут. Другое дело, если я с детьми играю, тут каждая игрушка приобретает смысл, ею занимаются, исследуют, всем она становится нужна. Да и без игрушек можно играть во всякие «ладушки», «полетели-полетели», а вот без воспитателя получаются одни неприятности. Если со мной няня, уследить еще можно, но то и дело я оказываюсь одна – тогда приходится засаживать всю компанию в манеж и стараться не слышать несущихся оттуда воплей. Мою, кормлю, меняю ползунки… Тех, кто оказывается под рукой, стараюсь приласкать, но этого так мало!

Больше всех возмущается таким положением Васька. Вчера мы весь день с ним конфликтовали, а вечером он так долго ныл в постели, что я решила смерить ему температуру самым тщательным образом. Достала из кроватки, поставила градусник и, чтобы он не вырвался, поднесла к окну.

Еще только начинало темнеть. От снега, засыпавшего оттаявшую было землю, мир за окном был четок, как нарисованный на альбомном листе. Машины, бегущие по недалекой дороге, мальчишки, играющие за воротами, прохожие между домами… Васька смотрел жадно. И отчаянно заплакал, оторванный от этого зрелища.

8 апреля

Каждый раз, идя на смену, вижу в окнах первого этажа ребятишек старшей группы – они, похоже, целыми днями сидят на подоконниках. Других возможностей знакомиться с внешним миром у наших детей нет. Мои малыши бывают на улице только спящими в колясках. Старшие гуляют по неимоверно грязному двору (сдали без благоустройства) и тесному двору от крыльца до веранды и ничего-то не видят. А ведь им сейчас столько бы надо узнать! Для своих детей, когда они были в таком же возрасте, я каждую прогулку превращала в путешествие с открытиями, ведь смотреть и слушать дети умеют до того, как научатся ходить. Я катила коляску и рассказывала обо всем, что нам встречалось. Потом дома мы в книжках находили изображения увиденного или я сама рисовала. Ну а уж когда ребенок стал на ноги, и может сам пройти по дорожке, потрогать травку, понюхать цветок, побежать за голубем, покатить коляску – сколько восторга и изумления! Наблюдать знакомство малыша с миром – уже счастье, а если попытаться вспомнить или представить, какую бурю чувств сам переживал в такой момент… Неужели никак невозможно впустить моих подопечных в Большой мир? Как-то я читала про детские садики в ГДР и запомнила, какие там коляски в младших группах: шестиместные, и еще шестеро детей ее катить могут. Мне бы такую! Только к ней еще и дорожки нужны, и в нашем дворе, и в прилегающих районах. А летом всю эту компанию надо обязательно вывозить в лес, к речке – хотя бы посмотреть. Машина у Дома ребенка есть, но на ней возят только грузы, не знаю, можно ли ее приспособить для детей. Между прочим, в штатном расписании есть ставка конюха – лошадка с тележкой была бы даже лучше машины, но почему-то главврач не собирается ее приобретать.

Заменить наблюдения книжками? Они их вмиг раздерут и съедят. Телевизор бы в каждую группу, цветной, с большим экраном. Вместо него рисую картинки на фанерках и покрываю лаком, чтобы краску не слизали. Детям мои художества нравятся, только я за их запросами не успеваю. Нам бы таких немнущихся-нервущихся, да еще и моющихся картинок надо иметь много-много и про все на свете. Пока играем с кубиками. Я на глазах детей построила из них «высокую башенку» и «бухнула» ее – всем очень понравилось. Наташа подобрала кубики и пыталась составлять сама. Вася, Илюша и Дима приносили кубики мне. Вслед за Димой стала подавать и Луиза. Но остальные предпочитали схватить по кубику и лизать их.

На последней летучке сказала, что меня Дима беспокоит: вялый и температура каждый вечер 37,2. А медсестры стали возмущаться тем, какой он ленивый, и главврач подвела итог: «У него мозги жиром заплыли». Ну, как может врач такое говорить? Да разве может здоровый ребенок не стремиться ходить? Видно же, что ему больно! Я как пришла в группу, стала водить его за ручки – по манежу, по полу. Он смеялся и всячески выражал свое удовольствие. Но пройти через всю группу для него – предел сил и выдержки. И то может заплакать и сесть.

Рустам все еще скандалит по поводу своего меню: он, так и быть, соглашается пить молоко с ложечки, но что-либо более густое – ни за что! А ночью не может уснуть от голода. Исхудал бедняга, изнервничался, а все орет и плюется. Дома мама переводила бы его на общий стол постепенно: днем кормила бы фруктовым пюре и сладкими кашками, а ночью давала бы бутылочку с молоком – и не было бы никаких трагедий. А тут – дисциплина: положено перейти на «общий стол» – и все, никаких сосок! Конечно, он очень запоздал с этим делом. Да и вообще сильно отстает в развитии от своих домашних сверстников. Ну, Рустам и Дима родились недоношенными, но и остальные детки как будто на полгода младше своего возраста. Воспитатели говорят: «Конечно! Из таких-то семей!» Но как же тогда Тимоша? Он в своей семье пробыл дольше других, и мама его едва не уморила – а самый умный из всей нашей группы. Правда, тоже не говорит, но хорошо понимает речь, с готовностью выполняет просьбы и поручения, умеет делиться. Воспитательницы, с которыми я обсуждала эту проблему, считают, что воспитателем Тимоши был его старший брат Алик. Дима, второй по возрасту из братьев, говорит, что к маме не хочет, а хочет к Алику. Но в домах ребенка детей содержат только до четырех лет. Алик пока живет в детском отделении больницы, потом его отправят в детский дом – в другом городе. Зачем это надо? Я ходила в больницу к Алику (едва добилась разрешения), отнесла ему альбом и фломастеры, попросила нарисовать картинки для братиков. Отдавая альбом, он серьезно и старательно, как отличник перед доской, объяснил, что, где и для кого нарисовано. А наша главврач говорила, что не может взять его уже потому, что он предложения без мата не составит. Не могу понять, для чего эти братья должны воспитываться врозь. Похоже, Алик справлялся с воспитанием братишек не хуже нас. Ему, конечно, трудно было, но разве во вред? И разве правильно, что Дима и Тимоша не видят друг друга в нашем Доме? По-моему, нынешнее объединение детей в группы по возрастам имеет больше минусов, чем плюсов. Во-первых, будь группы разновозрастные, не приходилось бы уничтожать семьи. Во-вторых, больше внимания уделялось бы самим маленьким – не только воспитателем, но и старшими детьми. И старшие от этого бы только выгадали: ответственность, самостоятельность, умение пожалеть, помочь, поделиться, воспитывались бы естественным образом. Работать с такой группой воспитателю будет, конечно, труднее: каждому ребенку необходим индивидуальный подход соответственно не только характеру, но и возрасту, чужие заготовки на всю группу разом применять не получится, придется каждый день и каждый час самой все придумывать и изобретать – но это же гораздо интереснее и для детей полезнее!

10 апреля

У нас есть «дневные» (или «старшие») воспитатели, работающие с 9.00 до 15.00 часов – они работают практически так же, как в детских садах-яслях, и «сменные» – работающие, как правило, вечернюю и ночную смену подряд, то есть с 15.00 до 9.00, да еще подменяющие «дневных», когда у тех выходные. Я – «сменная». График работы и отдыха у нас весьма сложный, круг обязанностей шире и размытее, но зато они менее формальные, ближе к обычным материнским. «Дневные» воспитатели почти всегда работают с нянями (разве какое ЧП случится), на вечерние смены зачастую нянь не хватает, а на ночную и не положено. Ночью работы, конечно, гораздо меньше, чем днем, и она вспомогательная – уборка, стерилизация всего на свете, починка, заполнение документов, оформление (я по ночам рисую и дневник веду). Трудно только то, что спать совсем нельзя, а с 6-ти, когда дети начинают просыпаться, сразу столько наваливается, что надо быть очень бодрой. Утром няня приходит к 6.00, помогает поднять и накормить детей завтраком, провести все утренние процедуры, убрать группу. Но, бывает, что няня приходит только вместе с дневной сменой. Тут уж я, наверное, совсем бы заплюхалась, если бы не мои напарницы – медсестры из младшей подгруппы. Все они – отличные работницы, делают все аккуратно, быстро, четко. Когда нет няни, успевают у себя всю ее работу переделать, и мне помочь. Мне, конечно, помощь не лишняя, особенно утром, да и отказаться от нее – обидеть человека, искренне желающего добра и детям, и мне, «новенькой». Но вечером я вполне могу обойтись без помощи: посуда, горшки и всякие там замачивания и маркировки могут подождать, когда дети заснут. И я, неблагодарная, ворчу себе под нос, но в адрес помощницы: «Шла бы ты лучше к своим малышам, потрясла для них погремушки, потормошила Ксеню, поговорила с Зиной, поводила за ручки Максима – когда еще для этого время выпадет?» Увы, медсестры, как и няни, убеждены, что детей нельзя брать на руки: они от этого «портятся». Даже кормить детей надо не на руках, а подкладывая соску, и не стоять над кроваткой, не отвлекать. Жалеть, утешать плачущего – тоже вред: приучится капризничать. Все время наши младенцы лежат – либо в кроватках на спинке, либо в манеже – на животике. Какое уж тут развитие? Ясно, что все они будут отставать и физически, и интеллектуально, и эмоционально. Я пытаюсь говорить об этом – никто не спорит, но, видимо, только потому, что подобные рассуждения считаются тут нерабочими и потому внимания не заслуживающими.