Шествие по пути. Сборник рассказов

От автора

Здравствуйте, меня зовут Анастасия Железнова. Я учитель английского и китайского языков, фокусник, актриса и помощник журналиста. А главное, я писатель и профессиональный путешественник. Я путешествую более шести лет, езжу автостопом, на велосипедах и на мотоциклах, с рюкзаком, палаткой в дебри мегаполисов и джунглей. Последние три года я прожила за рубежом, особенно долго в Таиланде, в Лаосе, в Китае и в Турции. В каждой стране я учу язык, ищу работу и стараюсь почувствовать, что значит быть местным, пытаюсь стать тайцем, бирманцем, лаосцем или китайцем.

Весь свой опыт я отражаю в рассказах. Я пишу не только о путешествиях, в этой книге собраны разные рассказы разного периода моей жизни.

У меня есть блог о путешествиях, где я пишу не о достопримечательностях, а о том, что происходит в душе человека, решившегося на долгое странствие. Ссылка на блог: https://vk.com/zheleznova_anastasia

Сейчас также работаю над книгой «Дневник застрянца, или туризм в эпоху зомби-апокалипсиса» о том, что происходило в ковид, о мировых событиях и о застрявшей в Турции группе людей, объединившихся и ставших жить вместе в палаточном лагере на побережье в южной части провинции Измир.

Также я провожу лекции о путешествиях, о том, как жить в путешествии, как искать работу, эффективно учить языки, путешествовать автостопом. Если вы хотите, чтобы я провела такую лекцию в вашем городе – напишите мне.

Китай, населённый духами Бразилии

(отрывок)

– Песня – это чили. Тебе бы не стоило столько сыпать, но ты делаешь это. Больше песни, больше боли, больше слёз. Понимаешь, о чём я? Бередить сердце. Вот почему я могу годами не слушать музыку, – мой босс говорит по-английски с акцентом испаноговорящего, и включает песню погромче. – Она делает нас слабыми.

На этот раз китайская. Мы оба понимаем слова, так как он живёт в Китае более двадцати лет, а я больше года учу китайский.

– Эта песня для китайцев запредельна, её бы стоило запретить. Она делает их мягкими, заставляет мечтать о любви, которой они не имеют и которая здесь нежелательна. Все, кто не имеют такой сильной любви, тоскуют, слушая эту песню. Даже меня спустя сколько лет она заставляет рыдать в душе.

Мы летим на скорости ста километров в час на юг, на границу с Макао. На фоне других китайских машин мы как будто ползём. Небо чистое, солнце светит ясно, и я думаю о том, что тоже буду вся в слезах оттого, что оставила дома солнечные очки. В последнее время погода была плохая, и я не рассчитывала увидеть солнце; это мой первый ноябрь в Гуанчжоу, и я всё время забываю, что юг Китая – не Россия, и начало ноября – это лето.

– Что это постоянно скрипит, посмотри, пожалуйста, – просит меня Алехандро в паузе между песнями, барабаня пальцами по кожаному рулю, и я оглядываюсь на заднее сидение.

– Это багаж, – отвечаю я, скользя взглядом по двум объёмистым чемоданам. Там огромный монитор Apple и куча камер, мы едем снимать важное мероприятие, а точнее – Международную аэрокосмическую выставку. Что-то совершенно невероятное по моим меркам.

Для меня всё это будет в первый раз. Собственно, это одна из причин, почему я выбрала эту работу. Мне нравится делать что-то совершенно новое, тогда я учу не только предмет, но и открываю новые грани самой себя. Новая роль, новый взгляд, новая самоидентификация и новый способ мышления. И более глубокое понимание того, какая я, что люблю и какие барьеры есть в моей голове. Если не пробовать новое, то можно никогда не узнать о некоторых своих страхах, ограничениях или, наоборот, симпатиях. Ты думаешь, что хорошо знаешь самого себя, но на самом деле изучил только одну грань. Пробуй новое – и с удивлением увидишь незнакомца, живущего в твоём теле.

Песня закачивается, и начинается другая, на испанском. Мой босс откашливается и начинает петь. Оказывается, у него низкий баритон.

– «Дёр» – это значит «я». «Обвидар» – забудь, – между куплетами он учит меня испанскому. – Он кричит ей о том, что никто не будет любить её так, как он.

Я охотно повторяю. К концу этой четырёхдневной поездки я ещё и по-испански заговорю! Звучит неплохо.

Алехандро поёт, вкладывая очень много чувств. В такие моменты он очень темпераментный, и в нём очень явственно проглядывает кровь бразильца. Впрочем, не нужно долго вглядываться, чтобы ощутить эту связь, и в обычные минуты. В его волевых, слегка нависающих бровях, в его широкой, почти детской и одновременно всегда очень страстной улыбке, в сильных, очень волосатых и очень выразительных руках всегда чувствуется истинный бразилец. Пусть на самом деле он и провёл в Бразилии не так много времени, и подростковые годы жил в Европе, а потом в Китае и Штатах. Мне очень повезло встретится с ним, он очень необычный человек.

На эту работу я попала почти случайно, увидев в сети Вичат, китайском фэйсбуке, невкусное объявление. Обычно я за два часа получаю больше, чем обещает это объявление за день, но меня заинтересовала специальность. Ассистент видеооператора. Что я умею? В детстве ходила в кружок журналистики, но недолго. Конечно, я только ассистент, но… Алехандро в первые же часы, как мы приехали в город недостроенных небоскрёбов, показал мне, сколько всего я не знаю, но должна знать. Да, я почти ничего не знаю, но возможность приобрести связи, необходимость вести долгие разговоры только на английском, деловой стиль общения, освоение новой роли, и даже немного новой специальности, и к тому же в короткие сроки – это всё звучит очень привлекательно.

– Смотри, – Алехандро выбирает самую маленькую из разложенных на полу в отеле на границе с Макао вещей камеру, – Я на всякий случай повторю тебе основы фотографирования. Иногда я буду просить тебя ходить по залу и снимать продукт. Ф – это функция – примерно то же самое, когда ты раскрываешь свой хрусталик глаза и видишь всю картину, или наоборот сужаешь – и видишь детали.... Наиболее важная вещь – это скорость. Ты должна знать минимум своей камеры для ручной съёмки, иначе всё смажется. Или если ты хочешь снимать движения, то скорость должна быть намного выше, но и света должно быть много, так как скорость – это как быстро будет моргать твой глаз.... Так, про правило третей ты знаешь, верно? Я очень серьёзен касательно этого. Если этого нет – фотографию можно выкидывать. Старайся следовать… Подай мне «скрудрайвэ».

Так, это новое слово для меня. Рассеянно даю ему всю сумку и смотрю, что он вытаскивает. Ах, отвёртка! (поверила ли бы я год назад, что могу поехать на работу, весь день общаться на английском, и не просто общаться, а сидеть вот так как будто на лекции, и иметь только одно затруднение со словом отвёртка?). Год назад я была в этом месте, но по ту сторону границы, то есть не в Чжухае, а в Макао, и мой английский был очень трудным. А теперь я свободно болтаю и слушаю объяснения о принципах фотографии, функциях настройки и прочем-прочем (я не знаю специализированного словаря по этому предмету, но идёт легко). Голова идёт кругом, когда думаешь, как можно вырасти всего за год.

– Вот это наш свет. Вставь туда батарею. А теперь вытащи и вставь снова. Нет, не так, вот здесь нажать, вот тут потянуть. А теперь сделай это раз десять, ты должна собирать и разбирать его с закрытыми глазами, как автомат… КалаЩникова? – смешно говорит он вдруг русское слово. – Вперёд!

– Смотри, это ресивер. Вот так его собирать… Ты будешь вешать микрофончик на интервьюера. Тебе нужно будет сказать…

«Мне нужно будет разговаривать с этими высокопоставленными лицами на моём английском??» – тут же пугаюсь я, пока Алехандро объясняет мне всё, цепляя микрофон к своей рубашке и убирая вторую громоздкую часть в карман брюк.

Это забавно, хоть я уже хорошо владею английским, но мнение о самом себе меняется медленно и запаздывает, и получаются забавные качели из гордости и страха, и постоянного, каждодневного преодоления барьеров в голове. Постоянная храбрость, постоянное дерзновение, вечный стресс и ликование после каждого взятого барьера.

Я хочу многое попробовать, именно разное, именно новое, непохожее на предыдущий опыт. Многие люди считают себя недостаточно хорошими для дела или профессии, которую они хотят, и в результате сидят там, где были. Но знания и опыт, что и делает тебя достаточно «хорошим», не приходят с потолка. И даже с работы на нижней ступени. Единственный путь – дерзнуть и приложить все усилия. Ведь как бы долго ты ни учился, в начале все равно будет сложно, будешь «косячить». Вопрос только в том, готов ли ты взять ответственность, даже если очень страшно, или ты недостаточно храбр и будешь годами прозябать помощником и ругать начальство, что оно тебя не повышает. Да, это требует храбрости, иногда придётся видеть в зеркале человека, про которого знаешь точно, что он сильно недотягивает, это бьёт по самооценке, это страшно. Этот человек может быть уволен, и это будет не то смутное «наверное, я не могу», а беспощадно ясное «я не справился». И от неудач нельзя будет спрятать голову в песок… Но каков будет результат? Там ли ты, где был? Равен ли по опыту коллегам?

Свободное плавание не даётся легко. Но его никогда не освоишь, пока не поплывёшь. Умею ли я снимать, знаю ли я правила? Нет. Но сегодня я потренировалась устанавливать ленту на ножки стабилизатора, потренировалась на своём боссе устанавливать микрофон гостям, научилась основам фотографии (может быть я что-то и знала, но теперь я получила эти советы от профессионала, и поняла намного больше), узнала о правилах выставления света. Завтра я буду шагать по болоту и каждую минуту я буду чувствовать дискомфорт, ведь я могу забыть что-то закрутить, забыть название на английском и замедлить процесс съёмки, так как не смогу что-то принести, но день, два – и правила наработаны, руки делают, опыт есть. И следующая моя работа будет выше, потому что каждый увидит в моих действиях привычки профессионала, с которого я сейчас всё копирую. А напряжение в два дня сравнится ли с напряжением длинною в полжизни, в жизнь, когда ты хочешь, но всё время боишься дерзнуть?

Я беру в руки микрофончик. Мой босс играет роль интервьюируемого. Одевает пиджак, степенно приветствует невидимых партнёров и говорит по-английски им: «да, должно быть недолго, да, через пять минут совещание. Кому-то пожимает руки…». – и воображением я полностью уношусь в завтра, в мир красных ковровых дорожек…

Алехандро несколько раз глубоко вздохнул и выдохнул, в промежутках прикладывая фотокамеру к глазу, и, наконец, отложил камеру. Он только что закончил своё кунфу-фотографирование. Он мыслит о фотографировании глубже, чем другие встреченные мною люди, он сравнивает это со стрельбой, название кунг-фу он дал из-за специфики дыхания, которую он использует: «Вдыхаешь глубоко, задерживаешь дыхание – стреляешь. Выпускаешь воздух».

– Знаешь ли ты, что иногда внутрь номера китайцы помещают скрытую камеру? – сказал вдруг Алехандро.

Он резко встал и подошёл к телевизору.

– Часто вот здесь. Нам понадобится выключить свет.

Щёлкает выключатель, в погрузившейся в мрак комнате я чувствую кожей энергичного пятидесятилетнего бразильца.

– Свет от скрытой камеры глазу не заметен, – страшно шепчет он, невидимо перемещаясь по комнате. – А вот камера твоего телефона может его распознать. И если ты видишь на дисплее красную точку, когда как твои глаза видят там только черноту…

Вспыхивает дисплей его телефона, становится жутко. Алехандро водит камерой по телевизору и углам, я с возрастающим напряжением жду появления маленькой красной точки, как слуги дьявола, в моём воображении эта точка становится чем-то бОльшим, чем секретной камерой. Кто следит за нами, с какими целями? Мурашки бегут по коже.

И вдруг я больше не чувствую себя в Китае. Я в загадочной дикой Бразилии, населённой призраками и богами, в которых веками верили местные и которые потому ожили, и могут действительно что-то сделать с тобой. А под защитой я, только пока со мной есть местный проводник, который вырос среди этого… И под защитой только пока он наводит камеру на что-то за твоей спиной… Пока ты не обернулся, и не встретился с этим чем-то глазами…

Секунды бегут, темнота движется, бежит от слабого света экрана, шея затекла от того, что страшно хочется обернуться.

– Знаешь, когда я был моложе, я сыграл с одним слепым мальчиком в игру… – раздался вдруг тихий полушёпот из темноты. – Он был слепой, но мог различать тени. Я выключил свет, и взял в руки свечу. «Веришь ли ты в дьявола?». – спросил я. Он был умным образованным мальчиком и ответил, что нет. «Тогда, если ты не веришь в его – позови. Позови его! И мы посмотрим, придёт ли он». – сказал я ему. И знаешь что? Несмотря на свои рассуждения о науке, на своё отрицание дьявола, он испугался. Он испугался, а значит где-то глубоко внутри он знает, что дьявол есть…

Что-то дьявольское проглянуло на почти скрытом во мраке лице бразильца.

– А ты, веришь ли ты в дьявола?.. – испытующе продолжает шёпот.

И при этом шелесте незримые духи зловеще тянутся ко мне из тёмных и страшных углов, свечка чадит и вот-вот потухнет, некуда бежать, слепые глаза не видят…

Раздаётся щелчок и загорается свет. Я оказываюсь снова в Китае, в просторном белом номере на границе с Макао. Но за окном шевелятся острые кривые ветви деревьев, а в углу всё ещё прячется невидимая глазу и ненайденная камерой красная точка. Бразилец пересекает комнату, за ним тянутся мрачным тёмным шлейфом его длинные и чёрные, с лёгкой проседью, волосы.

– Предлагаю сходить поесть. Ты будешь рис или лапшу? – как ни в чём не бывало спрашивает он, и накидывает пиджак.

На улице царит поздний вечер. Жёлтые неяркие фонари горят очень уютно, близость моря и ночь придают воздуху особый приятный вкус. Дорогу во все стороны пересекают китайцы. Переулок, тупичок, китайские дешёвые ресторанчики и тяжёлый шлейф перца в воздухе, от которого тянет безостановочно кашлять.

Я иду за бразильцем следом и думаю о том, что путешествие совершается не ногами и с рюкзаком на плечах. Оно совершается, когда ты общаешься с людьми, и гораздо глубже, чем когда ты просто смотришь на страну. С этим человеком я больше не в Китае. Я учу испанский, путешествую по джунглям и расту в стране, как ребёнок впитывая это особое мировоззрение и темперамент. Я в бразильском Китае. И этот Китай никогда больше не повторится, и нигде в мире не найти ничего похожего на это.

В темноте трещат цикады, напоминая, что высокотехнологичный Китай – это всё-таки Азия. Кое-где выглянет алтарь для бога, кое-где запахнет свечками… Кажется, что темнота – живая, что вокруг происходит что-то мистическое. В каждом человеке, по всему миру, живут свои поверья, свои собственные духи, которые от этой уникальности ничуть не становятся менее реальны.

В этом мире прямо сейчас происходит что-то мистическое. И прямо сейчас над миром горит звёздное, почти потустороннее небо.

2018

Свобода

(отрывок из «Дневник застрянца,

или туризм в эпоху зомби-апокалипсиса»)

Странная это штука – свобода. Ты можешь чувствовать свободу, когда её у тебя нет, и можешь не чувствовать, когда она есть. Впрочем, это ощущение такое же нелогичное, как и все человеческие чувства. Мы никогда до конца не понимаем, почему чувствуем то или другое, и не можем заставить себя чувствовать или не чувствовать.

Почему тогда, просто идя вдоль трассы, голодная, в период начала коронавирусной пандемии, когда закрывали города, границы, люди психовали, переставали общаться друг с другом, шарахались от всех подряд, даже от родных… тогда, когда я шла по горам, с рюкзаком, уставшая, растерянная, напуганная, но рядом с друзьями и под невероятно ярким звёздным небом… почему именно тогда, вот так просто, я чувствовала себя невероятно свободной и счастливой?

Эта невероятная лёгкость. Она часто преследует меня, когда я путешествую автостопом. Я правда чувствую, что могу уехать куда угодно. И как будто бы я даже хочу уехать куда угодно, как в старых сказках «туда не знаю куда». «в дальнюю даль». а вовсе не туда, куда еду на самом деле. И в автостопе иногда ещё и получается угнать именно в «не знаю куда». и получается это здорово. Вот такая свобода.

Мы ехали с Монтре, голодные, с тяжёлыми рюкзаками за спинами, было холодно, люди боялись нам останавливаться, мы грызли сырую капусту, отламывали листы от кочана и грызли, вот так без всего. И были счастливы. Я знала, что этот момент никогда не повторится, и проживала его как можно более полно, вдыхала воздух полной грудью. Это был мой момент.

Конечно, для счастья были и причины. Я тогда ещё не была влюблена во француза, но я выбрала его, а он поехал со мной. Мы не торопились, но случайные прикосновения пьянили и обжигали. Мы болтали чушь и передавали друг другу листы капусты, и улыбались даже в самой глубине наших глаз.

Вдалеке заскрипел песок, звук приближался, защёлкали шлёпки по чьим-то пяткам. У меня были закрыты глаза, и я ощутила каким-то седьмым чувством возникшую преграду справа, потом спереди и потом слева. Раздался шорох приминаемого песка.

– Грустишь? Устала?

Я открыла глаза и посмотрела на Петра, ничего не говоря. Мы улыбнулись друг другу, потом он рассмеялся, так интересно рассмеялся. Смущённо?

– Что? – спросила я, и он отвёл взгляд.

Небо было просто непередаваемым, такого красного, или алого, или даже не знаю какого оттенка – такого я никогда не видела – а облака висели объёмными толстыми блинами.

– Кажется странным, что они висят, да? Что не падают? – Пётр тоже это увидел. Он не хотел мне говорить, почему смеётся. Он сбросил шлёпки и зарылся пальцами ног в мягкий песок.

Эти облака смотрелись чем-то не из небесного мира, как будто бы что-то, что должно было упасть. По всем законам физики. Но почему-то не падало.

– Да, – ответила я, и снова посмотрела на него.

Он понял.

– Это же хорошо, когда люди смеются, – снова вернулась эта любопытная улыбка в глазах. – Это значит, ты им даришь радость. Вот я смотрю на тебя – и мне хорошо.

Уклончиво.

– Не скажу, – сказал он, снова странно смеясь. Ну, пусть.

Мы помолчали.

– Я только снаружи страшный и бородатый, – вдруг сказал он. – А в душе я стеснительный и закомплексованный парень.

Я знаю. Я наклонила голову, не давая ответа.

– Коронавирус надоедает людям. Все снова начинают общаться, – я заговорила о другом.

– Ещё бы. Даже не хочу читать новости. Я решил бывать в интернете раз в неделю – и счастлив этим решением. Та ещё помойка.

Мы помолчали.

– А, может быть, остального мира уже нет? Ты же давно не был в интернете и давно не выбирался в город, – вдруг сказала я. – Может быть, кроме этого пляжа ничего уже и нет?

– А это не важно, – ответил мне тут же Пётр, болтая босыми ногами в сантиметре от пенящейся линии прибоя.

Небо стало ещё алее, алость проникла в лазурность моря, смешав все цвета во что-то невероятное. Солнца не было видно, у горизонта стояла сплошная хмурая синь облаков, и именно на фоне этой сини и жёлтых просветов вдалеке небо поражало невозможностью цвета.

– Не важно, – голос Петра вернул меня из мира фантазий, – существует ли ещё остальной мир. Он ведь будет существовать в нашем сознании.

Мы оба молчали, осмысляя эту фразу.

– Как верили древние египтяне. Они не просто в загробный мир верили. Они заметили, что происходит нечто интересное, когда ты смотришь на фигурки, олицетворяющие умерших людей.

Алость начала понемногу угасать. Небо хмурилось больше, шумели сильнее волны вдалеке, ветер внезапно добрался до нас и растрепал волосы. Стало прохладно. Уходил ещё один прекрасный день нашего застрянства.

– Может быть, этих людей уже нет. Но при воспоминании о них в нашей голове появляется образ… и не только у одного человека, но и у тебя и у кого-то ещё, у всех, кто его знал. И даже у тех, кто не знал, какой-то образ возникает, при взгляде даже на очень схематичное изображение. Значит, есть этот мир, где эти образы живут. Может существовать. Если есть образы, значит есть и их мир.

Ветер вскружил песок вокруг нас. Небо бурело, перевоплощаясь в космос.

– И самое интересное, что эти образы, они заставляют нас радоваться или грустить, то есть они всё равно влияют на нас, живы они или нет. Поэтому это совершенно не важно, есть ли мир или его уже нет.

– Он будет жить в нашем сознании, – повторила я.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.