У ночи длинная тень

Пусто в квартире. Красота! Недурно бы отметить освобождение. Света подбросила на ладони оставленные «на жизнь» деньги. Чего там экономить!.. Она побежала в магазин и – на все – накупила изюма и сгущенки. Шикарно! Да здравствует независимость!

Весь следующий день она провела дома. Открыла отмычкой папину комнату, выбрала стопку «запрещенной литературы». А мама бы сейчас заниматься заставила, физику учить! Такое при ней не почитаешь. Она бы велела программные книги читать…

Света читала как заведенная, страницу за страницей. Когда уставала, ела изюм со сгущенным какао. От этого начинало подташнивать, и она снова хваталась за книгу.

Физику сдала на тройку. Что ж, большего ей и не надо. «Если учесть, что я не готовилась, то и эта тройка – признак гениальности», – решила она. Томка тоже сдала на три.

А сдавали они здорово! За минуту до начала экзамена Света подошла к школе. Все уже нервно листали тетради. Все уже давно толклись на школьном крыльце. И Тома тоже, но она ничего не листала. А просто сидела на ступеньке и причесывалась. Света подошла и подумала, что экзамен она провалит. Но не огорчилась. Ей все равно было, как будто это не она собирается сдавать физику, а кто-то другой, незнакомый. Она безразлично спросила у Томки:

– Ну как, нервишки пошаливают?

– Да вроде нет. Спокойно, как в могиле, – ухмыльнулась та.

– Что делать-то будем, когда завалим?

– Переэкзаменовочку-с заработаем-с, – ответила Тома с интонацией Бальзаминова, собирающегося жениться.

Потом всех позвали в класс, предварительно отобрав книги и тетради.

Но едва ученики заняли свои места, как у всех откуда-то взялись справочники, тетради, учебники. Вытащила и Томка из-под кофты пухлую тетрадь, и с любопытством принялась изучать ее. Сейчас она напоминала биолога, который только что обнаружил неизвестное науке насекомое… Кто-то кому-то перекинул открытку: на одной стороне Джоконда, а на другой – уменьшенное фото текста, конспект первых семнадцати билетов. «Вот бы перехватить конспектик! Как бы это сделать!» – раздумывала Света. Но тут из-под парт выскочило несколько рук, и открытка молниеносно исчезла. Так исчезают карты в пальцах шулера.

Тихо было в классе. Только с парты на парту перепархивали тетради да исписанные мелко листочки. Проворно, как бабочки. Перемещались по комнате справочники и книги, но стоило учителю глянуть на класс, как все это порхание и движение вмиг замирало, лишь усердно склоненные затылки видел педагог.

В билете был теоретический вопрос и две задачи. Ни то ни другое у светы не получалось. Тщетно размышляла она о первой космической скорости, формулу которой следовало вывести. Ничего не могла вспомнить. В голове – сплошной вакуум. Кстати, на вакуум была вторая задачка. А первая – на гравитацию. Потом к ней подсел молодой ассистент и наводящими вопросами все подсказал. Свете только его мысли развивать оставалось. На тройку вытянула.

Остальные экзамены тоже сдала на тройки. О ’кей!

Сегодня? А что сегодня? Ах да. Сегодня – последний день нарушения родительских запретов. А плевать ей на все их запреты с многоэтажной башни!

Последний день – плевать. А дальше уж не поплюешь.

Вот и вернулись. Дома сразу стало шумно.

… Дождь и дождь. Садится Светка на подоконник, открывает окно. Запах листьев и дождя. Плывут внизу зонты по мокрому асфальту. Черные, клетчатые, пестрые круги. Пестрых больше – это зонты японские, дорогие.

Завтра в школе торжественный вечер. А дома шум. Родня набежала. Свету поздравляют, засыпают подарками. Но ей не весело. Она, конечно, изображает на лице восторг, из вежливости, но не весело ей, нет!.. Эх, зажать бы уши и запереться от всех в ванной.

Мама шьет для Светы платье к выпускному вечеру. То и дело зовет ее примерить. Света быстро раздевается, одевается – приплясывая, чтобы вид был радостный. «Настоящий стриптиз. На что мне вообще платье, – злится она про себя, – я ведь ничего не хочу». А в комнатах – голоса гостей, и громче всех, конечно, властный четкий мамин голос. И вдруг вспоминается Свете другой голос: тихий, медленный. Толин голос… Того самого Толи. Листья душисто и ломко шелестят под ногами. Они идут в грустном запахе листьев. Толя и она. Впрочем, второй-то раз они ходили в кино втроем: она, Толя, и Томка. Так уж вышло.

Она смотрит на часы: ровно два. Он уже там, ждет у кинотеатра. Да нет, нельзя же заявляться точно минута в минуту. Кажется, в таких случаях полагается чуть-чуть опоздать. Хотя бы минут на двадцать.

Она заходит в кафе. Да ведь это то самое кафе, где они недавно были с Томкой! Мороженое, что ли, взять? Эх, жаль, Томки нет, поболтали бы… Надо занять место.

Света оглядывается, но все столики уже заняты. И она сразу чувствует себя потерянно и одиноко.

Кто-то свистнул. В углу, за столиком – компания испанцев, Света уже видела их здесь. Наверно, они из гостиницы напротив. Они тоже узнали ее, приветливо заулыбались, один махнул ей рукой, а другой, молодой совсем, в защитной рубашке, опять свистнул… Тут и долговязый студент, у окна, ел, на этот раз, мороженое. На подоконнике рядом с ним были уже две пустые вазочки из-под крем-брюле. Мест не было, ел стоя, потом устал и осторожно присел на свой тубус, поставленный вертикально. «Ишь, наворачивает, – подумала она. – Реванш берет… И охота есть такую гадость?..»

А впрочем, – она пригляделась, – это был совсем другой студент. Не из тех, что в прошлый раз.

Она глянула на часы над стойкой: десять минут третьего. А ведь в три Толе на работу. Она вышла на улицу.

Вот и кинотеатр. Толпится народ возле афиш. Толя около ступенек у входа. А рядом с ним – какая-то девица в техасах, вертлявая, говорит что-то, жестикулирует. Да ведь это Томка! При чем тут Томка?.. Томка – и Толя. Бред!

Что ей тут надо? Что она болтает? Рукой тычет в сторону, зовет куда, что ли? А он кивает головой. Но не уходит. Ждет. Смотрит на часы.

Света стоит за телефонной будкой – ей так не хочется встречаться с Томкой. Без двадцати три. А в три ему на работу! Сейчас он уйдет… Они вместе уйдут, конечно, уж Томка от него теперь не отвяжется… Спелись, готово! Недаром у них и имена-то похожие: Толя, Тома. Звучит! А может, подойти, пока не поздно?..

Все. Кончено. Они уходят вместе. Он, высокий, чуть сутулый, тяжелорукий, и – под ту Джульетту – тощенькая, жеманная она. С лакированной сумочкой через плечо. Ветер треплет, отдувает назад их волосы: каштановые его, и ее – белесенькие, бесцветные. Вот и ушли.

Света глядит на часы: ровно три. Он ждал ее до последней минуты. Все…

Фитк замолчал и откинулся в кресле, покручивая в пальцах толстую сигару.

– Так парень из-за нее на работу опоздал, что ли? – спросила я. – А эта-то, подружка, провожать его ринулась? Ну, дела-а…

Фитк молча затянулся и прикрыл веки, в черных густых его ресницах посверкивали золотые искорки. Он был красив. И с ним было жутко интересно. Я сидела в кресле напротив и болтала ногами. И мне все больше нравилось торчать в этих восьмидесятых… Что-то туда меня затягивало, что-то завораживало… Нравились те люди, их чувства, мысли, вся их жизнь, в которой была некая особинка, какая-то простота и чистота, то, чего я до сих пор не встречала.

Потом мы снова прогуливались по кладбищенским аллеям взад-вперед, и заглянули в оградку, выкрашенную в зеленый цвет. Это тоже оказалось старое захоронение, но здесь недавно были и прибрались. Все чисто выметено, у памятника стоит банка с букетиком белых гвоздик. Мы расположились за металлическим столиком, бережно покрытым куском клеенки в синюю клеточку, на которой почему-то была тяжелая пепельница. Я принялась разглядывать памятник. «Дмитрий Юрьевич…»

– Не читай. Я про него расскажу, – сказал Фитк. – Только сидим мы как-то неловко, надо бы исправить.

И мы, как уж повелось, снова оказались в мягких креслах. Тут же появился стол с закусками и напитками.

– Вот такой уж он, Дмитрий Юрьевич покойный, – произнес Фитк с набитым ртом. Он жевал бутерброд с черной икрой. Я последовала его примеру.

Прожевав и проглотив, Фитк продолжил разговор, или начал рассказ (я не совсем поняла, что это и к чему относится) какой-то неожиданной фразой:

– Котенок просунул передние лапки сквозь витые перила, свесил голову, и с любопытством глядел на него. Ну что за глаза! Лукавые и словно подведенные, как у Лизы. Прямо Лизины глаза… Это был сон. Дмитрий Юрьевич проснулся и, пока лежал, все еще думал о котенке. «Кошки снятся к неприятностям, – вспомнил он, и стал воображать всякие возможные в этот день подвохи и неприятности. – Чего доброго, что-то случится на Ставропольском месторождении, – подумалось, – или с Лизой не увижусь…»

Тягостно ему стало. Перевернулся. Рядом спала Вика, вспотевшая, слегка приоткрыв рот. Было уже светло, и он сообразил: «Без четверти восемь…»

Осторожно – не дай бог жену разбудишь, а говорить с ней сейчас не хотелось – он стал вылезать из постели. И уже машинально, думая о другом, делал на кухне гимнастику, принимал душ, глотал завтрак. Вспоминался вчерашний звонок из Ставрополя и тусклый, словно запыленный расстоянием, голос Гордиенко.

«Черт побери! – озабоченно раздумывал Дмитрий Юрьевич. – Заявку-то я не подписал вчера! Или вот опять, с этой Ставропольской… Только план спустили, тут как на грех Гордиенко звонит. Давление падает, вот те раз! Скважина-то обводнилась! Да-а, дела… Мы ж рассчитывали на постепенное обводнение, а она раз-два – и готово. Как преждевременные роды. А разве можно все предвидеть? Вот и горим. А Гордиенке, ему что! Отвечать не ему. План-то я подписываю!»

В коридоре, натягивая плащ на плечи, он все еще думал обо всех этих неурядицах: «Какая там, бишь, у них термодинамика?.. Ну вот, теперь все параметры выскочили из башки».

Потом он сбежал вниз по лестнице, привычно считая ступени – одна, две, три… одиннадцать, одна, две, три… одиннадцать… Откинул ногой дверь подъезда и, чуть не зацепившись, чиркнув обо что-то портфелем, выскочил на улицу.

Времени в обрез. Глянул на часы и тут же забыл, который час. Ждал у троллейбусной остановки. Как долго нет нужного номера!.. А вокруг осень, похожая на позднюю весну, ровная, прогретая. Утро, а уже жарища. Женщины – в плащах нараспашку, из-под плащей мелькают пестрые блузки и юбки. Сочные цвета женской одежды. Сочные фрукты на лотках… Наконец-то, валко покачиваясь, подкатил троллейбус. Кто-то его пихнул, и он пихнул кого-то, наступил на ногу, удалось уцепиться за поручень. Подтянулся, протиснулся внутрь. Дверцы троллейбуса с лязгом захлопнулись.

Пока ехал, по привычке думал о встрече с Лизой… О ее дешевенькой брошке на груди – машинистка, на дорогую денег не хватает, -о ее походке. Как она быстро ходит, высокая, голова слегка покачивается в такт шагам, от начеса голова у нее такая круглая. Цвет ее волос? Жидкий чай, в который нападал пепел с сигареты.

И он знал, что сегодня будет так же, как и вчера, когда она утром вошла в его кабинет, как каждый день.

– Ну, с пятницей тебя, товарищ начальник, – деловито говорит Лиза, голос ее звучит глуховато, красивым контральто.

Он глядит, как клубятся волосы, наползая на щеки, вокруг ее лица. Лицо усталое, хотя еще утро, такое тихое лицо.

– Доброе утро, Лиза, – залпом выпивает он чай с пеплом; ощущение именно такое.

– Захожу вчера в отдел, слышу дикие вопли, – говорит она, наверно продолжая вслух какую-то свою мысль. – Ну, думаю, опять Пронин надрывается. Чует старый, что его скоро того… на пенсию, ну и злится на всех, кто моложе. Действительно, вижу, Пронин грохочет как рупор. А рядом сидит этот, новенький, Валерий. Сидит прямо, как по струночке, и говорит с расстановкой, но таким железным тоном: «Я не позволю на меня кричать… Перестаньте». Тот – еще пуще, позеленел аж, все лицо в складку пошло, не лицо, а шторм в океане. А Валера со стальным выражением: «Прошу… перестаньте».

– Ну, а Пронин что?

– Пронин-то? Да все гудел и гудел. На прошлой неделе, говорят, Белкину чуть не до инфаркта довел. Привык орать на людей.

Пронин – начальник Второго отдела, и он порадовался, что Лиза не подчиненная Пронина, и что сам он выше по рангу, замначальника управления. А Лиза мотнула своим густым сизым начесом и сказала, как всегда, звучно и монотонно:

– А на Толченовой он обжегся, не вышло. Нашла коса на камень! Аж искры полетели. Только рявкнул – а она сразу в местком заявление. Там товарищу Пронину выдали пару теплых по секрету. С тех пор он даже слышать не может ее фамилии. – Так говорила Лиза в тот день…

– Граждане, не забывайте оплачивать проезд. Следующая остановка…

И вспоминается. Вот она вошла. Села. Виском легла на ладонь – ладонь потонула в прическе. Опять рассказывает… А ему, почему-то, интересно слушать.

Лиза на шесть лет моложе его, ей ведь чуть за тридцать. Сын у нее – в восьмом классе. С мужем давно не живет.

Временами он мысленно сравнивал Лизу с Викой – не теперешней Викой, а той, до замужества. Когда им было по двадцать, когда он ухаживал за ней, учился на вечернем и работал здесь младшим инженером. А Вика была машинисткой. Тогда нравилось ему Викино лицо: фарфорово-розовое, как у младенца, которого только что искупали. Нравилось, что рот у нее слишком большой и яркий, и что всегда она улыбается. Волосы ее были жесткие, соломенные, и скручены на затылке в массивный узел. А иногда она их распускала, и тогда они густой копной падали на плечи. Не волнами, как у других девушек, а именно копной. Ей это шло, и то, что сама Вика была такая широкая, толстоногая, крепкая, большая, – тоже шло ей. На Вику эту он натыкался всюду: то заставал ее в других отделах – болтала с женщинами, улыбаясь своими слишком большими губами, то ее розовая мордашка мелькала в коридоре, куда-то она спешила, легкая, стремительная и массивная, как летающая тумба, то забегала в их отдел «стрельнуть сигаретку», и полчаса в их отделе не смолкали смех и анекдоты, а она усаживалась на подоконник и качала своими толстыми ногами, и сосала сигаретку, которая казалась узким бесцветным леденцом в ее полных губах, и серые лица мужчин становились еще тусклее на фоне ее яркого, в каком-то сиянии, лица. За машинкой Вика сидела, наверно, часа два-три в день, не больше. Но печатала зато пулеметно, треск ее машинки сливался в один сплошной гул. Никто не печатал, как она.

Дверь их комнаты всегда была открыта, и Дима ждал, когда пройдет по коридору Вика, а она, шествуя мимо, всегда оборачивалась, махала ему рукой и кричала низким, грудным голосом:

– А-а, Димочка! Привет холостякам! На свадьбу скоро пригласишь?

Дима в ответ лишь усмехался. «Ишь ты, на свадьбу». Об этом он пока не думал. Привычно тянулся к пластмассовому стакану с карандашами, брал карандаш, постукивал им по столу, и опять усмехался. «Ха, свадьба». А мысленно виделась Вика: крепконогая, веселая, с массивным узлом волос на затылке, и ему хотелось растрепать этот узел, рассыпать, а Вику притянуть к себе, прижать и целовать ее слишком большие губы, ее волосы, лицо, которое так розово сияет. Но думалось об этом невсерьез. Он думал: «вот если бы…», не веря, что это «если бы» когда-нибудь станет фактом. Сам он ничего не добивался. И ничего бы не было, не встреть он ее однажды летом в тире.

В тире бывать он любил, ходил туда по субботам. И вздрогнул от неожиданности, когда, как-то раз, проталкиваясь к приступке с ружьями, налетел на нее. В тесноте они оказались рядом… А потом гуляли по парку, крутились на цепных каруселях, катались на лодке, и Вика без конца сосала мороженое, которое он покупал ей.

Троллейбус качнулся, остановился. Дмитрий Юрьевич взглянул в окно: нет, еще не та остановка.

Тогда, в свои двадцать, ни над чем Дима не задумывался. И лишь позднее мелькнула догадка: а может, она нарочно вечно попадалась ему на глаза в те дни? И в тире тогда?.. Видно, не такая уж она простушка, какой кажется. Да и любил ли он ее вообще? Все вышло быстро и просто, очень уж просто. Дурман какой-то. Мало-помалу выяснилось, что говорить им друг с другом почти не о чем. Вот вяжет она действительно ловко, и мастерица вышивать на кофтах розочки. Но не будешь же обсуждать это каждый день… А вышивает красиво, ничего не скажешь. Воткнет в материал иголку, потом этак намотает на острие нитку, и продернет ее вперед. А на нитке такая колбаска получится. Тут она эту колбаску замотает полубубликом и закрепит нитку. Вот и лепесток. Кроме умелой вязки и вышивки, жена еще и готовит прекрасно, что немаловажно в семейной жизни. К тому же, она может часами говорить о том, что сегодня «выбросили» в Гумме или «дают» в гастрономе. С ней не соскучишься…

Плотная, в халате, с мотком волос на затылке, хозяйственная. Таких хозяек Лиза называет колотилками. А впрочем, таких ли? Нет, тут Лиза, скорее всего, не права. Вика-то как раз все эти домашние дела выполняет с удовольствием. А вот Лиза, резковато-деловая, всегда в одной и той же серой блузке, с усталым лицом, – вот она, пожалуй, больше напоминает «колотилку». Целый день гудит на электромашинке. И дома дел хватает.

Зато с Лизой он может болтать обо всем. И общие темы откуда-то берутся. Да она сама приходит к нему со всеми вестями-новостями, с рассказами и вопросами. К примеру – она ни за что не будет печатать текст, ей непонятный. Ну что ж, почему не разъяснить? С удовольствием. Ах, насчет скважин что-то неясно? Ладно. Но сначала давай поговорим вот о чем… Поговорим о жизни. Вот, ответь, почему ты такая умученная сегодня пришла? А ведь еще утро. Да и у меня, знаешь…

Она усмехается уголком рта, уводит взгляд в сторону.

– Да так как-то все, вчера вот сын…

Она замолкает. И некоторое время они сидят молча. Потом заговорит сразу вдруг упавшим, тусклым голосом:

– Сын вот вчера обругал меня по матушке. Пошла ты, говорит… Правда, повод был совсем особенный. Я сама виновата… Но…

Телефон перебивает ее. Он берет трубку, но и разговаривая по делу, огорченно глядит на погрустневшее Лизино лицо.

Впрочем, долго им беседовать не приходится. Работы у нее полно: в управлении всего одна машинистка. Одна – на три отдела. И, кстати, он, заместитель начальника, загружает ее больше всех. Печатает она к тому же и его диссертацию в свободное время. Он знает, Лиза никогда не откажет. Иногда ему кажется, не нарочно ли он обхаживает ее, чтобы «использовать в своих интересах?» Ну нет, это не так. Когда он устает, то идет к ней в отдел. Она стучит на машинке, утомленная и сосредоточенная. Он слышал – у нее опять какие-то неприятности с сыном. Какие? Она не скажет. Деловито, как-то по своему отшутится.

Вчера вот так проговорили они с Лизой целый час, не меньше. Потом он вышел. Вернулся – телефон министра трещит. Белый, без диска, телефон охрип совсем. Дмитрий берет трубку, а министр ему:

– Тебе что, мой телефон не нужен? Чего не подходишь?

– Сергей Хасанович, я только что вошел, меня не было.

– То-то же, а то, смотри, возьму и срежу аппарат.

– Что вы, Сергей Хасанович, не срезайте!

– А почему из трубки табаком несет? Дымите там без конца? Ну, ты вот что, давай пройдись по показателям и сделай мне отчет по форме ЕК-12…

Да, дымил он вовсю, чтобы как-то оправдать свои беседы с Лизой в коридоре у окна. Впрочем, курил он только так, для вида. Лиза курила много, по-настоящему. Как-то он сказал ей, что вредно так много курить на работе. И без того душно в помещении. «А, пустяк! – ответила Лиза. – Все равно уволюсь. Надоело. Не могу так…» – «Как – уволюсь?» – испугался он. Она промолчала.

Троллейбус тряхнуло.

– Граждане, не забывайте оплачивать… Следующая остановка…

Мимо многолюдных улиц, магазинов, кинотеатров катит троллейбус. А на тротуаре сидит серый котенок. Глядит на троллейбус с таким понимающим видом. Ишь, цуцик… Вот такой же самый как-то странно вмешался в их жизнь. Все из-за котенка началось. Глупо все вышло.

Утром он проводил мать не поезд – уезжала в санаторий. И на работе пригласил Вику к себе. Они обедали в одном кафе. Последнее время все чаще оказывались за одним столиком… Вот он и пригласил Вику к себе.

К ее приходу он все приготовил: вымыл пол на кухне, достал из шкафа крахмальную, пахнущую прачечной скатерть. Поставил на стол вино и фрукты. Для храбрости хватил немного заранее. А потом пришла она и принесла с собой котенка. Зачем ей котенок? Просто увидела на улице, понравился, и принесла? А он не знал, что сказать ей, о чем вообще говорить. Наверно, и захмелел малость. Наверно, котенок почувствовал это, потому и цапнул. Может, он принялся теребить котенка, гладить, а тот цапнул. Вика расхохоталась. А его тогда зло взяло… Вообще-то, его трудно было разозлить. А вот тогда разозлился. Взял котенка за шкирку и вынес за дверь. В коридор. Вика обиделась и стала собираться домой. Хлопнула дверью, ушла. И котенка этого унесла с собой. Неделю не звонила, а потом вообще пошла в отпуск.

Граждане! Машина дальше не пойдет, просьба выйти.

Люди сначала медлят, ожидая чего-то, – каждый надеется: «А может, еще пойдет?» Потом протискиваются к выходу, ворча и спрашивая:

– А что случилось-то, не знаете? Авария?

– Да нет, делегацию встречаем.

– Так вчера же ведь встречали…

– Вчера провожали, другую…

Все вышли, кроме самых недоверчивых – те остались на местах.

Дмитрий Юрьевич заспешил по тротуару налево, свернул за угол большого блочного дома, перешел по подземке на другую улицу и вскочил в подоспевший как раз автобус. За окном замелькали коробки панельных домов. Он опаздывал на службу. Злился и, чтобы отвлечься от беспокойных мыслей, стал вспоминать о приятном. Как в детстве катался на карусели, как вчера вошла Лиза в его кабинет и захлопала форточка от сквозняка…

– Ой! – сказала Лиза и небрежно, с иронией пожала плечом. На миг остановилась: в одной руке – тоненькая пачка испечатанных листов, другая неприкаянно повисла… Неуверенность, надежда на ее лице. Дмитрий Юрьевич так это и понял, ему вдруг стало не по себе. Отвернулся. А Лиза? Он не видел – почувствовал, как у нее дрогнула нижняя губа, как, словно подавив в себе что-то, с наигранной легкостью подцепила ногой – на ней сияли новые черные лакировки – ножку стула, шумно двинула его к столу, и расслабленно опустилась на стул. Откинулась на спинку, свесила голову набок. Он обернулся, перед ним была лишь Лизина прическа: густо начесанные волосы… На столе лежала работа, и она локтем чуть придвинула к нему листы.

– Ну, начнем?

– Слушаю, давай.

– Итак, отчет… В последнее время для осушки природных газов широко применяется триэтиленгликоль. За 1973-76 гг., исчисляя в процентах…

Продолжая вычитывать, он то и дело поглядывает на Лизу. Синим подкрашенные ресницы, удлиненное лицо… И замечает белый мазок на ее лице. Что это, след зубного порошка, или наспех нанесенной пудры? Его рука сама тянется через стол, ладонью отирает ей щеку.

– Чего? – растерянно спрашивает она.

– Хорошие стихи, – почему-то отвечает он.

– То есть как?.. Какие стихи?

– Э-э… М-м… – мнется он. – Сейчас. «Полосатый, как судья в хоккее, входит в заросль уссурийский тигр…»

– А-а, – говорит она. – Ладно.

Она покусывает губу. А он ждет, что она сейчас отодвинется, рассердится… Нет, она продолжает читать. Ему с ней хорошо по-настоящему. И жаль, что вот только так у них, и ничего другого тут не придумаешь. Перекуры у окна, встречи в столовой… И не решается он ни сделать ничего, ни сказать.

Вот лет пятнадцать назад, с Викой, тогда иначе было! Она как раз явилась из отпуска, посвежевшая и нарядная, подошла к нему в коридоре и, весело щебеча, заявила невзначай:

– А знаешь, Димочка, пожалуй, ты меня любишь.

– Я? – удивился он. – А пожалуй, да.

– Тогда мы, пожалуй, поженимся.

– Я, пожалуй, подумаю, – ответил он, все так же пошучивая.

– Думай, Дима, – сказала она уходя и, оглянувшись, добавила: – Думай!

А через день он подарил ей котенка и сделал предложение. В юности он вообще думал мало. А теперь уже, пожалуй, поздновато передумывать. Конечно, он мог бы сообразить тогда, что дело не в яркой внешности, не в умении производить эффект, Вика это может! – а в другом. Впрочем, что он тогда понимал, мальчишка? Ничего он не понимал. А все же, в чем вся соль? Может, в том, что любовь так просто не дается?.. Любовь – это когда двоим есть о чем говорить друг с другом и о чем молчать друг с другом… Вот Вика и Лиза, одна у них профессия, в чем-то даже похожи. Правда, разница есть. Та умеет себя подать, а эта – нет… Но с этой ему хорошо. А с той – так себе, никак.

Дмитрий Юрьевич вдруг усмехнулся. «Выходит, я вроде бы любитель машинисток: Вика, Лиза… Но что делать, раз это такая распространенная специальность. Думай, Дима… Это она тогда верно сказала. А что тут можно придумать?..»

И вдруг ему представилось: вот сейчас придет он на работу, вызовет машинистку… Откроется дверь, и войдет другая женщина, не Лиза… «А где же?..» – спросит он, уже чувствуя противный мятный холодок внутри (вот она, приснившаяся неприятность!)