У ночи длинная тень

… Звонок телефонный.

– Да? Слушаю…

В трубке голос шефа. Он звонит из приемной замминистра. Нужны такие-то и такие-то бумаги. Нужно с кем-то срочно созвониться. Нужен – ну, конечно же, это и так ясно! – Векшин.

– Тебя, Виктор. К шефу…

– Угу.

– Виктор… – укоризненно.

– Подождет!.. Не мешай.

Что-то новое, холодноватое в его голосе. Сердится на нее, или просто занят, заработался? Но она-то причем? Почему с ней так нелюбезно?..

Снова звонок.

– Ну как там Векшин?

– Ушел, – ответила Света.

Виктор шумно отодвинул стул. Бросил, не глядя:

– Не могу же я… с пустыми руками.

И вышел.

Вот и все «спасибо за внимание»… А она-то еще завтрак ему притащила из дому… Впрочем, что же? Человек заработался. Вот вернется от шефа, надо его покормить…

– Кури! – сказал шеф, протянув раскрытый портсигар Виктору. Сам он только что ткнул в пепельницу окурок, и тут же достал новую сигаретину… Виктор машинально взял сигарету, хотя не курил уже второй месяц, размял в пальцах. Он думал о своем… «Итак, дело в Газли опять дрянь. Хуже всего – на спец. стройке в пустыне – теперь уже почти родном ему детище, за которое он в ответе, которое с самого начала он не просто «курирует» ( дурацкое словечко!), а вынянчивает руками собственными!.. Там, на этом головном сооружении, опять нехватка с агрегатами, с кольцами, фланцами; поставщики чертовы все дело гробят! И нет на них управы! Такие вот пироги, Виктор! – пожаловался он сам себе. Заказ наш не выполнен Энским заводом, да и Истринское предприятие в срок уже не даст оборудование, необходимое для газовщиков. Ерунда и с компрессорами… Того и гляди, выйдут из строя, еле тянут. Подстанция не справляется. Вот уже и скважины кое-где обводняются, а начнутся суховеи – беда будет! План не выполним, это ясно как день… Говорят, в этом году Черный Афганец дунет раньше обычного. А тогда… Песчаный шквал прервет все работы и по монтажу… Чего-то ждут, каких-то стихийных сдвигов… Да план – это не самое страшное. Перед министром, даже Госпланом еще можно отговориться, попросить отсрочку, ну выговор вкатят… Перед стихией не отговоришься. К апрелю не успеем, пиши пропало. Ах, Светка, Светка! – неожиданно подумал он. – Это и твои места, возле Газли!.. Та спец. стройка, куда недавно ездил, находится как раз на полдороге между Газли и Светиным кишлаком…

– А! Я и забыл, что ты некурящий, – голос шефа дошел словно издалека. – Ты чего приуныл-то? Соображаешь чего-то, вижу…

– Да так. О компрессорах и все об этих поставщиках, запуталось все…

– Будем распутывать! – пообещал шеф авторитетно.

«Мог бы и не уточнять, и так ясно – работенки теперь хватит», подумал Виктор… Они сидели в кабинете замминистра после долгого и нудного, кропотливого докладывания о ходе дел на южном участке. Зам вышел на минуту, кажется, в партком, оставил их одних. Виктор привычно знал: сейчас они пройдут к шефу в кабинет, шеф расскажет что-нибудь «из быта», может пару анекдотов – в знак дружбы и особого к нему, Виктору, доверия, и под занавес навьючит сложными делами под самую завязку. Тоже в знак особого доверия. Гордиться бы тебе этим, Виктор, а ты и впрямь приуныл…

Поднялись по лестнице к себе на восьмой. Шеф, как всегда, начал с пустяков:

– Садись! – двинул Виктору стул. – Еду вчера с совещания, ГАИ останавливает: «Ваши права…» А шофера я отпустил, кто-то у него заболел дома. Отвечаю: «Зачем? Разве я нарушил?» «Нет, говорит, просто проверка. Посмотреть хочу»… Понимаешь? Говорю, так и так, спешу, у меня…

Шеф опять закурил. «Весь кабинет прокоптил», отметил Виктор. «И чего он так дымит! Сам желтый уж весь стал, ссохся, стручок прямо. Девки так и зовут его за глаза – Стручок. А все дымит… Да-а… А я бросил ведь из-за Светки, ей дым не нравился»… И вспомнилось, как ехали на днях с концерта. В троллейбусе, впереди них, весело сидели два парня, крепыши, розовые как поросята. Один, видно, только что отслужил, в общем, дембель с корешом, слегка «поддатые». Все оборачивались на Светку, лезли в разговор. Спрашивали насчет остановок, то се, шуточки… Виктор хлопнул одного по плечу:

– Слушай, друг, что хочешь потом спроси, отвечу. Но сейчас не мешай, занят.

– Есть, земеля. Заметано. Ты с девушкой. И все дела.

Парень повернулся к другу:

С девушкой он, понял? Не мешай.

Парни отстали. Светланка приподняла от его плеча лицо, взглянула снизу – горячо, преданно. Такой взгляд!.. А она ведь не красится. Без никакой косметики, или чуть-чуть… Это по мне. Да и не нужен ей грим. Глазищи и без того черные, брови – уголь! Вся яркая, ладная. И наряд на ней – яркий джемпер в обтяжку. Восточные девушки, как известно, созревают рано… Но рано и старятся… Нет, к Светке это не относится. Она ведь совсем особенная… Сегодня позову ее домой…»

– Ну так как? – голос шефа.

Шеф скомкал окурок, бросил в корзину с мусором.

«Когда-нибудь спалит Ефимыч кабинет. В корзине-то вон сколько хлама!»

– Окно открой, Василь Ефимыч, задохнешься.

Виктор иногда переходил с шефом на «ты». Вдруг, без всякого повода, по тайному капризу… Для духовного тренажа, как он называл это про себя. И тот – принимал это как должное. Вот и сейчас: в знак того, что оценил такой переход Виктора – к большему обоюдному доверию, что ли, шеф тут же разразился анекдотом.

– Слышал, что я сейчас говорил? Прослушал?.. Шофер мой, конечно, закладывает по выходным. То-то на другой день он немного… того… Да ведь не он один!

– Еще бы!

– В том-то и беда. Вот я и говорю… Сошлись, значит, два представителя, наш и американский. Ну, после всего, на банкете, а-ля-фуршет, тот нашему жалуется – пьют у них в Штатах много. Закладывают американцы. «А у вас?» «А у нас, – отвечает наш, – лишь три вида пьяниц». «Это какие же?» «А вот, малопьющие, застенчивые и выносливые…» Слышь, Виктор? Всего три категории. У них больше! «Малопьющие, – поясняет наш, – это те: сколько бы не пил, все мало. Застенчивые – те, что за стенку держатся, когда домой добираются. А выносливые – которых после пьянки выносят…» Ха-ха-ха! – скрипуче загрохотал шеф. – Ничего, а?

– Ничего, ухмыльнулся Виктор, поднимаясь для виду. – Анекдот скорее грустный, чем смешной… Ну, я к себе, Василь Ефимыч…

– Постой, постой! Я же не кончил… Придется поехать, Виктор. Ничего не попишешь. Жаль мне тебя, но…

– Да я уже понял, Василь Ефимыч.

– Что понял, что понял! – чуть не рассердился шеф. Он не любил, когда его слишком быстро понимали. – Я говорю: жаль! Только неделя, как вернулся…

– Десять дней…

– А я тебя опять гоню. Отдохнуть не даю. А мне, думаешь, легко – оголять отдел? Но приходится… – Шеф говорил искренно… – Ты-то уже знаешь там все. Сумеешь. А кому еще?

Виктор пошел к себе.

У двери шеф нагнал его, остановил.

– Там сейчас сложно, – сказал негромко. – Афганец раньше времени шибанул… И вообще…

– Понял, знаю.

– А сейчас – давай лучше домой, – неожиданно сказал шеф. – Сегодня отдохни. Билет только закажи.

Отдыхать не пришлось, дела все равно закрутили Виктора до вечера. Все же на часок раньше он вырвался. Сказал:

– Свет, шабаш! Отпускаю домой…

– Чего так?

– Ничего. Суши весла, и пойдем ко мне.

– К тебе? – ахнула Света. – Ни с того, ни с сего…

– С мамой познакомлю.

– Да ты что! – выдохнула она. – Да мы знакомы уже, забыл? И имя помню. «Зовут мою маму, как русскую императрицу, – сам же так ее представлял, – Елизаветой Петровной», – напомнила Света. – А я и без «императрицы» бы не забыла. Прекрасная женщина!

– Вот и хорошо! И ты ей тоже понравилась… Ну, Свет, – ласково упрашивал Виктор. – Тогда мы ведь на минутку заскочили, перед кино. А сейчас посидим по-людски, чайку попьем…

– Не действуй личным обаянием, – отбивалась Света. – С утра бы сказал! Ну как я в таком виде? Я бы переоделась. Синее платье бы надела, то самое, помнишь?

– Да зачем? Вид у тебя вполне… В джинсах, чем плохо? К министру можно, а к нам с мамой нельзя? Ну, не чуди, Свет. Ну прошу!

– Ладно, подумаю.

– А то возьму и уеду, не простившись…

– Сиди уж! Только что приехал, куда тебе ехать?

– Эх, Свет, – вздохнул Виктор. – Ничего ты не знаешь.

Уточнять он не стал… После работы шли рядом, дурачились, весело смотрели на встречных. Разглядывали прохожих, которые сейчас казались смешными, милыми и нелепыми. То и дело, обменявшись взглядами, Света с Виктором хохотали. Сильный встречный ветер силился сбить с ног, лицо у Светы горело, иголки вихря покалывали щеки, отдувались назад черные пряди. Сдернув шапочку, отдала их целиком ветру, ей было приятно идти без шапки…

Вошли в здание. Елизавета Петровна открыла дверь:

– Витя! Светочка! Здравствуйте! – обрадовалась она. – Проходите, проходите в дом! Вот хорошо, что пришли. Как раз к ужину.

– Здравствуйте, Елизавета Петровна. Я ненадолго. Виктор вот затащил.

– И правильно сделал, – ответила она ласково. – Как это «ненадолго»! Нет уж, будем ужинать, чай пить. Проходите вот сюда, мойте руки… Отдыхайте… Я сейчас.

Она поспешно удалилась на кухню. Там что-то шипело, жарилось.

Света, выйдя из ванной, прошлась по квартире. Две комнаты. Та, поменьше – видимо, кабинет Виктора. В обеих тот особый, с тонким вкусом созданный уют, чистота, изысканная, хотя и не очень модная, «со старинкой», обстановка, что выдает заботливую хозяйку. В кабинете у Виктора многоступенчатая «стенка» с техническими книгами. А на террасках «стенки» – набор каких-то причудливых стеклянных фигурок и вещиц разного размера, синих, розовых… Виктор, облаченный уже по-домашнему – замшевый долгополый пиджак-пижама, вельветовые брючки, тапки с меховой оторочкой – брал в руки то одну, то другую стеклянную финтифлюшку:

– Чудо стеклодувного искусства, – пояснил, пошучивая. – Глянь, какая белочка! А вот аист, ишь ты, как стоит! Это конаковская работа. Конаково на Волге… А вот персонажи русских сказок. Это орехово-зуевское. Стекло то какое, а?.. Грешен, интересуюсь…

Из кухни слышался плеск струи, стук ножа. Елизавета Петровна поглощена была стряпаньем, спешила.

– Виктор, может помочь?

– Ничего, мама справится.

– Вить… Она и так ведь устала. – Света обвела глазами блистающий паркет, мебель. – А тут еще мы…

– Ты-ы в гостях, – Виктор назидательно погрозил пальцем. – И цыц! А уж кто устал, так это я, – с улыбкой, томным баритоном добавил он и потянулся. – Уж так уста-ал…

Сел, вольно развалился в кресле, руку – за голову, другую – наотмашь за край кресла.

– Ну и денек был сегодня…

– Ребятки-и! – послышалось из большой комнаты. – Сейчас дам команду: к столу. Готовьтесь!

Елизавета Петровна хлопотала уже около серванта, доставала парадную посуду, хрусталь, накрывала на стол.

Света поглядела на томно расслабившегося Виктора. И вдруг кощунственно возразила ему в мыслях: «С чего бы тебе так уставать? Дров вроде не колол, полов не мыл, землю не копал…» Это вспомнилось ей обычное мамино – там, в кишлаке, – так она вразумляла порой кого-нибудь из старшеклассников, если тот хныкал и жаловался на усталость. «Дров не колол, не пахал, не копал. Даже как мы, женщины, не стирал и полов не мыл. А устал. Устал сидеть на стуле и слушать? Нет, это не ты устал, а другие…» Светка, впрочем, никогда с ней в этом не соглашалась, учиться ведь тоже трудно. Или слишком уж буквально принимала мамины слова. И все же…

– Молодежь! Готовьтесь, – повторила, позвала Елизавета Петровна.

– К труду и обороне! – подхватил Виктор, и бодро вскочил. – Ну, пойдем питаться, Свет, – подошел, ласково приобнял ее за плечи. – Сейчас мать нам удружит, бутылочку особого выставит, вот увидишь…

Свете вдруг стало скучновато. И даже как-то не очень уж интересно в этой квартире, с Виктором. Сама даже не поняла, почему. Может, потому, что все тут показалось ей слишком уж – как в безотказных его «аппаратцах» – отлаженным, расчисленным, рассчитанным. Повела резко плечом, сбрасывая его руку.

– Какой ты!.. – сказала шепотом. – Очень уж ты…

И снова вспомнился дом, мама… Яркие плакаты на школьных стенах, особенно ее поразил тогда, в детстве, один, писаный крупными бордовыми буквами: «Человек! Создай себя сам!». Она долго думала, как это, расспрашивала маму… А потом принялась создавать себя. Упорно и очень медленно. Меняла свой характер, воспитывала выдержку, волю. Счищала со своей души шелуху. Раньше она любила украшения, мечтала о колечках золотых, браслетах, цепочках. Она и от этого себя отучила, раз и навсегда решив, что все это мещанство. Правда, были у нее перстенек с рубинитом и цепочка. Мама подарила на день рожденья.

Виктор обнял ее за талию, притянул к себе. Она вывернулась, и повторила:

– Какой ты…

А что дальше – не знала, нужных слов не нашлось.

– Ладно, ладно, Светик, – понял он ее по-своему. – Ты устала, я устал, все устали. Пойдем лучше выпьем!

За столом Света чувствовала себя скованно. Общая беседа не клеилась. Но Виктора это вроде не смущало. С удовольствием, со вкусом ел, подкладывал Свете, галантно подливал ей «токай» из импортной длинногорлой посудинки. Пил сам в душу, других не подгонял, не упрашивал. Было видно – человек просто отдыхает после трудового дня, ему хорошо… Света поглядывала на Елизавету Петровну: все еще миловидное, бледно-меловое лицо – уж не болеет ли? – в сетке мелких морщинок около глаз, с отсветом мягкой, утонченной доброты интеллигентного, глубоко усталого от жизни человека… И что-то дрогнуло в ее душе. Она опять вспомнила маму. Что-то в них есть общее, в этих двух таких разных немолодых учительницах… Русская и узбечка, одна – в кишлаке, другая – здесь, в столице. Но что-то общее, единое в них есть. Что же? Света не могла определить… Может, доброта эта, да и сама судьба? Такая трудная жизнь за плечами, самоотречение ради семьи? Свет на их лицах?.. Виктор как-то говорил про свою маму – она раньше была преподавательницей музыки, оставила работу еще до пенсии, ради всех домашних дел, ради мужа, скончавшегося лет десять назад, и любимого сына, тогда еще только поступившего в институт. А Света рассказала ему свою историю – как ее мама в юности влюбилась в своего однокурсника, немца из Казахстана, они поженились, но родня их не приняла, ни та, ни другая. Потом они по распределению поехали работать в Айнур, там и осели. Родилась она, Света. Отец вскоре бросил их, и уехал в Москву на поиски лучшей доли. Жизнь в кишлаке его не устроила, и вообще он мечтал попасть на историческую родину, в Германию, что ему, в конце концов, и удалось. А мама так больше замуж и не вышла. Вся ушла в работу и в воспитание единственной дочки. Она слишком сильно любила папу, и не смогла разлюбить. И простить не смогла. Она долго мучилась, а потом пошла в Загс и изменила запись в дочкином свидетельстве о рождении – в графе «национальность» поставила «узбечка», а фамилию поменяла на свою. Сменила и первоначальное дочкино имя – Марта. Там ее поняли. Ведь поначалу девочка была зарегистрирована как Марта Оттовна Миллер…

Елизавета Петровна потчевала гостью, вела беседу веселым, слегка мажорным голосом с устоявшимися интонациями влиятельного педагога и светской дамы-хозяйки… Но Свете в них как-то не верилось, в эти интонации, наигрыш какой-то в них чудился, что ли… Глядя на белое в морщинках лицо матери Виктора, она жалела ее невольно, и снова думала о своей маме. Как она по ней соскучилась!..

Вскоре она засобиралась домой.

– Скромность штука похвальная, – пробурчал Виктор недовольно. – Узбекские девушки, увы, так созданы.

Света поморщилась:

– А тебе бы хотелось… этакую?..

– Мне бы хотелось вообще тебя сейчас не отпускать. А, например, попить вместе кофейку, посидеть рядышком…

– У телевизора, – подхватила Света. – А потом бай-бай… Так? А мне бы сейчас хотелось книжку интересную почитать: Моэма, Оутс. Пусть даже и не рядышком. А хоть бы и одной, в общежитии.

Света дерзко тряхнула кудрями.

– Гм!.. – буркнул Виктор. – Я тоже за культурный досуг. Мне, правда, читать-то не приходится в последнее время. Ну, провожу вашу светлость. Вот шубка, – он подал Свете ее синтетическую, узкую в талии, шубку. – Шапочку не забудьте… Поехали, сани поданы!

Света попрощалась с Елизаветой Петровной, вышла. На лестнице им навстречу поднимался крепкий, военного кроя, мужчина в короткой поролоновой куртке, круглолицый, пожилой. Обе руки были заняты дачными пожитками: в одной – мешок с округло выпирающими, как боеприпасы, овощами; в другой – брезентовая сумка с садовым инвентарем. То, что мужчина военный, отставник, определялось сразу, несмотря на штатскую одежду: по бодрому взбеганью без одышки и полной безликости заурядного смекалистого лица.

– Привет научной интеллигенции! – тенорком гаркнул сосед, приостанавливаясь, чтобы разминуться со встречной парой на лестнице. – Как настроение?

– Порядок, Мит Митрич, – в тон ему ответил Виктор. – С дачи?

– Так точно. Желаю здравствовать!

Сосед с любопытством кольнул бывалом взглядом лицо девушки, и потопал по площадке к своей квартире. Света с Виктором вышли на улицу. У подъезда стояла машина. Женщина, такая же плотная и кургузенькая, как и сосед, в такой же синей, словно вздутой курточке, как раз запирала дверцу своего автомобиля.

– А где же обещанные сани? – спросила Света. – Саней что-то не видать, одни личные машины… У вас тут что, сплошь отставные полковники живут?

– Нет, – засмеялся Виктор. – Это только мой сосед полковник, а ты верно угадала. Хороший дядька, вообще-то, Дмитрий Дмитрич. Мы с ним на досуге…

– Не продолжай, – перебила Света. – На рыбалку ездим, футбол смотрим, то, се… А рыбок не разводите? Аквариум – тоже хобби неплохое. Вместе за мотылем, за рыбьим кормом…

– Какой там аквариум, Свет, – миролюбиво отбивался Виктор. – На это время нужно.

– Ах да, совсем забыла. Ты же грешен по части этих… как их там, финтифлюшечек из хрусталя. У Дмитрия Дмитрича они тоже имеются? Меняетесь на досуге. «Махнем, мол, Виктор, Конаковскую на Орехово-Зуевскую…» Да нет, куда ему. У него вкус попроще.

Виктор расхохотался от души.

– Ну, Свет, ты в ударе сегодня.

– «Токай» действует.

– А насчет «попроще», тут ты не права, Дмитрий Дмитриевич человек с понятием… А знаешь, – Виктор замедлил шаг, под резким порывом вихря оглядел Светину одежду, поправил ей у горла воротник шубки. – Я сейчас тебя удивлю. Этот самый Дмитрий Дмитрич, кадровый военный в прошлом, не то интендант, не то начальник какого-то АХО, приходил к маме брать уроки музыки. Самолично! Да-да, не смейся…

– Неужели самолично? Действительно, мощная и неудержимая тяга к культуре! И давно это было?

– Ну, это еще при отце… А что такого? Перед выходом в отставку подумал о своем кругозоре. Правильно! А ты – рыбалка, футбол. Ни одной рыбалкой жив человек!

– Ну и как? Овладел?

– Да нет… Все это так, блажь… А может, лишь потому, что соседи. Раз живет рядом пианистка, мол, надо воспользоваться, по принципу – ничего не упустить! Но вообще-то, оно не случайно. Он человек музыкальный, поигрывает на балалайке, на разных струнных…

– Как все деревенские…

– Не скажи. У Дмитрия Дмитрича тяга к искусству природная. Вот, приходя к нам, попивая чаек на кухне с мамой, он, например, поведал нам историю своей…

– Жизни в искусстве?

– Да стой ты, Свет… Не перебивай! Историю своей, так сказать, любви и женитьбы. Уже зрелым воякой влюбился он в юную студентку с истфака.

– Ого, это уже интересно. Ну, давай…

– Я же говорю, он человек занятный.

– А эта репка в брючках и есть та самая Джульетта? Или уже вторая жена?

– Та самая. В том-то и дело!.. Снял ее с учебы, не дал закончить вуз… Нет, впрочем, она закончила заочно. В общем, работать не дал, а посадил дома. Пусть уют создает…

– И создала?

– Ага!.. Помню, он все с мамой советовался: посылать жену на курсы кройки и шитья? При Доме офицеров у них там все есть. Или послать в кружок художественной вязки…

– А чего? Шить легче, чем изучать древнюю историю.

– Мать, конечно, спорила с ним… Но он, видишь ли, любитель вязанья и особенно плетения кружев! Убеждал, что вологодские кружева – самые лучшие в мире. Его командир дивизии, когда он еще солдатом был, имел жену – великую мастерицу по кружевам. И в квартире у того генерала, даже во временном жилье, все в кружевах было. Вот и Дмитрич мечтал, чтобы у него дома «все в кружевах».

– А жена?

– Что жена? Жена как жена. Говорит, освоила эту науку. Еще и на продажу кое-что шло.

– Вот как!

– Нет, их можно понять, Свет! Времена были трудноватые, еще, кажется, пайки были, карточки. Семья… Люди нуждались…

– Ну уж! Будет тебе военный, де еще хозяйственник, нуждаться. Она-то всегда ела от пуза. Вон какая бомбочка!

– Э, нет! – оживился Виктор. – Это мой ближайший сосед, я знаю о нем все. Она в юности страшно худющей была. Щепка! А он решил: «Не беда, откормлю…»

– Ка-ак? – Света даже остановилась. Глянула на Виктора и расхохоталась. – Откорм, это мне знакомо. Дома я гусей откармливала. Объедками. Специальная лоханка стояла во дворе…

– Ну, понятно, не перебивай! – заторопился Виктор. – Ясно, у вас там отары… Нет, он в самом деле маме рассказывал, как задумал жениться на студентке, как она голодала и была очень уж тощей… Сначала даже боялся… Он вообще-то человек хороший, Дмитрич. Жалко стало девушку.

– И стал прикидывать, – перебила Света, – стоит ли, мол, или не стоит такую тощую в жены брать, потянет ли?

– Ну что ты, не такой уж он расчетливый… Мужик он славный.

– Нет, он все-е рассчитал. Сначала сомневался, стоит ли такую тощую в жены брать, потянет ли, хозяйство ведь, да еще и кружева нужны…

– Света!

– И решил все же рискнуть. Смелый. Решил взять, но сперва откормить…

– Ну ладно. Я вижу, Свет, ты завелась. Да Бог с ним! – снисходительно отмахнулся Виктор. – Какое нам до него дело, в конце-концов…

– И опыт удался. В чем мы только что убедились. Сто десять килограмм живого веса. Мясо выше средней упитанности… А я толстеть не хочу! – воскликнула она.

Выдернув локоть из-под руки Виктора, она чуть не бегом бросилась к автобусной остановке – как раз подходил ее номер.

– Светка, да постой, я тебе такси поймаю! – крикнул Виктор вдогонку.

Но она, не оглядываясь, вскочила в автобус и уехала…

Автобус был полупустой. Села у окна. Стекло было выбито, в него заглядывала ночь. Такая яркая ночь, огни реклам словно растекшиеся звезды, луна как белый фонарь, темнота пульсирует насыщенным внутренним светом. Деревья словно сплющенные динозавры маячат во тьме. Одуряющий воздух ночного мегаполиса пронизан множеством самых разнообразных запахов, и этому букету нет определения… Она почему-то вспомнила отца, высокого, светлоглазого, светловолосого, но он представлялся ей смутно, ведь она видела его лишь в раннем детстве. Тогда ее дразнили немкой. Потом отец уехал, все забылось…

… В отделе сегодня на редкость пусто. Зинаида в отпуске, Виктор летает по этажам – готовится к отъезду. В комнате только Света… Правда, заглянула Юлька, повела носиком: нет ли чаепития? Ну, мышка еще забежит, своей крошки не упустит.

А что – подумалось Свете, – и в самом деле перекусить бы надо. Уже пора… На эту самую тему она размышляла не раз. Почему это на работе всегда так хочется есть? Вот дома или в институте – не так. А здесь, только придешь, разложишься, не пройдет и двух часов, уже – курсак пустой, лопать хочется… И все кидаются есть и пить. Любопытно было бы глянуть в этот самый миг, часов в одиннадцать, во все отсеки министерства за раз. Сделать как бы продольный срез учреждения… И что открылось бы взору очевидца? Всюду, на каждом этаже, в каждой комнате рядовые сотрудники дружно гоняют чаи.

На часах пол двенадцатого.

– Что ж, приступим, – сказала Света в пустоту комнаты, понимая, что в этот момент она не одинока. Дело недолгое, с нижней полки канцелярского шкафа достала чашки, ложечки, соломенную плетенку – под бутерброды. Чашек надо побольше! Ведь стоит начать трапезу, как из соседних помещений непременно сползутся – именно к ней – неохваченные в своих коллективах одиночки. Ну, конечно, надо обслужить и свое непосредственное начальство, Виктора Векшина, оно давно уже благосклонно санкционировано на эту роль: кормить и поить себя чаем с бутербродами, раз ей, Свете, это так нравится. Виктор, помнится, так и сказал:

– Света, ты, я вижу, любишь хозяйничать? Похвально, хвалю! Впрочем, узбекские девушки так уж воспитаны. Так что продолжай вековую традицию, пои нас чаем…

– Она просто светлый человечек, – осадила его Зинаида. – Просто заботливая и серьезная девушка, а вы все шантрапа.

– Угу! – прожевывая бутерброд, поддакивал Виктор. – Мы шантрапа, а она лучше нас. Согласен!

И подхватывая бумаги, не допив свой чай, шел на вызов к шефу. Оттуда, подмигивая девушкам и подхватив на ходу еще бутерброд – на третий этаж, к замминистра. Все же Свете удавалось его подзаправить разок-другой горячим чаем – еще до обеда, ведь (верно сказано Зинаидой) «у нашего шефа порой и не пообедаешь за день, дел – вот так»…