У ночи длинная тень

Так бывало часто, почти всегда. Но сегодня день какой-то особенный, никого нет… Ну и хорошо, что нет никого, тихо пока… Света выложила в плетенку и на широкую тарелку сырки, булочки, пару бутербродов для Виктора, ему сегодня наверняка не пообедать. Несколько груш и крупных южных яблок – мамина посылка. Включила электрический чайник и пошла в туалет сполоснуть целлофановые пакеты. В конце коридора увидела Виктора. Но не окликнула, на стала с ним разговаривать на ходу. После вчерашнего – неприятный осадок какой-то на душе, после всей этой болтовни на улице, спора…

Виктор сам ее окликнул.

– Ты куда, Свет?

– Пакеты мыть. Все готово.

– А…

И полетел дальше. Не расслышал, что ли? Или так уж занят, что не усек про утренний «ланч»… Когда вернулась, Виктора уже не было. Во, как забегался человек перед ответственной командировкой! Света присела на миг и призадумалась…

Но рассиживаться некогда. Она встряхнула влажные пакеты, расправила и стоймя разместила их вдоль батареи. Выключила вскипевший чайник, заварила в фаянсовом чайничке индийский чай, все отодвинула на край стола, накрыла полотенцем.

Вошел Виктор. Потянул носом…

– Ух ты! Чайным духом-то как пахнет! Умница ты моя, – сказал весело. – Ну что бы я без тебя делал, Светка. Нет, правда!

– «Моя», – передразнила она. – С каких это пор я стала «твоей»?

– Я серьезно, Светик! Спасибо тебе! – привлек было к себе ее за плечи, но она отстранилась.

– Общественная нагрузка, только и всего. Сам же говорил, что я общественница…

– Светик-с, мы тебя в профком выберем!

Скрип двери, Юлькин голосок, веером взметнувшиеся от сквозняка бумаги над столом – все это одновременно. «Ага, мышка уже здесь!» Света хотела возразить, что она тут лишь практикантка, и еще неизвестно, где после вуза будет обретаться – какой там профком! – но Юльку уже понесло.

– Ты у нас профоргом будешь, Светик! Ваше мнение, Виктор

Палыч? Потянет?

Заверещал один из телефонов на викторовом столе. Так резко звонят обычно по внутреннему с главного этажа.

– По..потянет, – ответил Виктор, подходя и снимая трубку.

Пока он отвечал кому-то в трубку, осторожно, обдуманно подбирая слова, Юлька расселась на стуле, скосила глаза на чайник и снедь.

– Сервировочка хоть куда! Проводы, что ли? – спросила бесцеремонно. – надо бы тогда и полмитрича…

– В уме? – удивилась Света. – На работе?

– Ничего. Ну, сухого можно, по такому случаю.

– По какому случаю?

Вместо ответа Юлька повела глазами на Виктора, он уже закончил разговор.

– Брось прикидываться, Светик. Сам Дегтярев целый час его наставлял. Вот только что. Хоть у Раисы спроси!

– Обычная командировка… Да пей ты чай, бери яблоко! – Света пододвинула Юльке чашку с дымящимся чаем.

– Виктор Палыч! Я говорю Свете, недурно бы нам сюда сухого! Айн пузырек, в честь вашего отъезда.

Юлька завертела в ало наманикюренных пальчиках чайной ложечкой. Кокетливо и нагловато сидела в слишком короткой юбочке, чуть не до бедер открывавшей ее тощие ноги. Света молча наливала чай Виктору.

– Зачем сухого? Мы и коньячку… – ответил Виктор, думая о чем-то своем. – Давайте, девочки, нажмем! А то сейчас, по моим расчетам, шеф вернется с коллегии, задаст нам работы.

– Слышала, Юль? Виктор Палыч предлагает «нажать». Так давай!

– А я и так… – Юлька и без приглашения пила чай, в темпе ела булочку, сырок…

– А то ты худенькая. Он откармливает. Добрый.

– Гм… – Виктор поперхнулся чаем. И тут же расхохотался. – Ну, Светка!

– Ха-ха, – хохотнула на всякий случай и Юлька.

Света ревниво следила, чтобы Виктор сам успел поесть толком, а то все подкладывает девушкам, угощает Юльку яблоками… Ишь, галантный!

– В каком часу летишь? – спросила озабоченно.

– А надолго, Виктор Палыч? – вмешалась Юлька.

– Секрет, ребята! Самолет в семь, но, может, еще другим рейсом полечу.

– А с коньячком как же?

– Как приеду, Юля, железно! Спрыснем благополучное возвращение…

– Дождешься от вас, – жеманилась Юлька. – Все вы только обещаете…

Света вышла сполоснуть под краном чашки и блюдца. Ей стало обидно… «Железно, Юля!» А при чем тут Юля? И вообще, все внимание Юльке, угощает, пошучивает. А та – знай хрустит яблоками, да на стуле вертится, туда-сюда, со своими бедрами… Вот сейчас вернусь, – решила Света, – дам ей понять!.. Почему так паршиво на душе?.. Да нет, не в Юльке дело. Но почему же – так плохо? Что случилось?

У двери в отдел слонялся паренек в куртке. Тот самый. Светка сразу узнала его по радостно растаращенным глазам, нескладной походке.

– А я… – начал он. – А меня…

– А тебя зовут Слава, – перебила его Светка. – Как же, помню.

– Ага, – подтвердил он.

Он топтался около двери, не спешил уходить.

– Ну, вот и свиделись, – сказала она. – Заходи! – И открыла дверь.

Парень вступил в комнату.

– Привет! – сказал всем сразу.

Опустил ворот куртки, пригладил на лобастой голове волосы. Повернулся к Свете.

– Ты здесь работаешь?

Света продолжала прибираться на столе и лишь кивнула на все помещение – мол, смотри, знакомься. Слава ступал осторожно, как по залу музея. Обошел столы сотрудников. Уставился на один из счетно-вычислительных приборов на столе у Виктора. Хотел было потрогать… Виктор кому-то звонил в этот миг и мельком взглянул на парня.

– А ты где сидишь? А это зачем?.. – спрашивал тот у Светы.

Юлька прыснула вдруг и вскочила со стула.

– Вон за тем столиком, – ответила Света. – А это, брат, такие аппаратцы, – она стрельнула глазом в сторону Виктора. – Вы их, небось, не проходили в ПТУ.

– Спасибо, Свет, за чай!.. Пока, петушок! – крикнула в дверях Юлька и скрылась.

Из коридора донеся ее хохот.

– А это портативная модель ЭВМ, Слава! – пояснила Света, водя парня за собой по отделу.

– Да это я знаю, – Слава взял прибор в руки, повертел, поставил на место. – А как он работает?

– Знаешь, а спрашиваешь, как работает, – вмешался Виктор. – Плохо, видать, знаешь.

– Ну да… – согласился Слава.

Света включила прибор.

– При помощи этой штуковины, – поясняла она, входя в роль экскурсовода, – мы подбиваем сметы расходов…

– Чего подбиваете?

– Сметы. Не притворяйся… А впрочем, – задумчиво протянула она, – могу тебе все объяснить по порядку. Мы обязаны помогать ученикам. Виктор, не помешаем тебе? Мы тихо. Садись, Слава, вот сюда. Шапку не держи на коленях, а повесь… Так, молодец. И слушай…

– Может, в другое время, а? – Виктор поднял голову. – Тут не ликбез.

– Это шефская помощь, Виктор, – поправила его Света. – Слава комсомолец.

– Да не слушай ты его, – мирно пробурчал Слава.

Он уселся рядом, плечо к плечу, с ней.

– Ну, давай насчет сметы…

Света снова включила прибор, показала ученику пробитую точками ленту и разграфленные листы с колонками шестизначных цифр.

– Шестизначные… – вздохнул парень. – Это все деньги?

Она стала объяснять. Парень слушал сосредоточенно, но все время смотрел на нее, не сводил с нее круглых глаз…

– Давай-ка, молодой человек, шагай, – вдруг бросил из своего угла Виктор. – У нас дела сегодня.

Света поднялась. Как раз быстро прошел мимо двери шеф. За ним вышел и Виктор.

– Ладно, Славик, в другой раз, – сказала Света. – У нас действительно дела. Ну, пока!

– Я зайду еще, ладно? Извините, если чего…

Парень поднялся, потоптался еще намного у двери, глядя на Свету, взял с вешалки шапку, вышел.

– Уф, – вздохнула она, присела устало на свой стул. Ей хотелось плакать. Все-таки ее задел окрик Виктора.

«Парнишка тут не при чем. Это он на меня злится. Но за что?.. А кто он такой, вообще говоря, сам-то? Какой он?»

Какая-то совсем новая мысль, даже не мысль – ощущение чего-то главного, самого нужного сейчас ее душе – вдруг охватило Свету, и надо было это срочно выяснить в себе, додумать…

Но додумать не удалось… Виктор вышел от шефа – пошел к столу молча, глядя в пол. И она сразу поняла, что он вышел другим: злым, озабоченным. Это она уже знала, когда он вот такой: с виду спокоен, сосредоточен, губы сжаты, лишь насвистывает что-то – значит, плохи дела, что-то стряслось. Обижен, рассержен, жди беды.

Рывком снял трубку, крутанул диск несколько раз…

– Кокетничаем с молокососами? – не глядя на Свету, бросил издали. – А сводку и телеграммы мне, что ли, разносить? С утра лежат.

– Виктор, я вообще в таком тоне… Уж от тебя я не ожидала…

– Хватит! – взорвался он. – Сейчас не до этого. Оставим личное, все эти трынди-брынди, Шуры-муры…

– Шуры-муры?! – поразилась Света.

– Вот именно! Бутербродики там, бутылочки, Юлечки, Славики… А знаешь, что сейчас на юге? Я вот лечу через десять минут, а ты тут… тут…

– Виктор!

– Только расстраиваешь!

– Ах, тебя все по головке гладить? Ты сам груб со мной!

– Я груб? Это ты!.. Ты!.. Неизвестно почему взъелась…

– Ну и ладно! И пусть! – Света метнулась у двери. Слезы душили ее. – И лети, куда хочешь! Знать тебя больше не хочу!

Скорее, скорее – в коридор, чтоб не увидел ее слез.

Он хлопнул дверью. Ушел. Так и не позвонил, кому надо. Впрочем, какую-то папку все же захватил с собой. Видимо, пошел по делу…

Света ходила по коридору, не могла успокоиться… Да, видно, там на юге действительно очень уж сложные дела. Впервые она видела Виктора таким взвинченным и резким. И, наверное, зря все же она так дурачилась с этим юнцом, сердила Виктора… В такое время!

Она кусала губы, проклинала себя, мысленно просила прощенья у Виктора, чувствуя невыносимую нежность к нему, досаду и боль одновременно. Что делать, как теперь подкатить к нему, как все уладить? А ведь она все время, с самого начала вела себя как дура, спорила, дразнила, вызывала на ревность, темперамент не давал ей покоя, чувства шли вперехлест, слишком уж много разных эмоций вызывал в ней Векшин. С того самого момента, как он обратил на нее внимание, все и началось. Она постепенно влюблялась в него, и не признавалась себе в этом. И вот теперь кляла себя за все. Она любит его бешено, безумно, запредельно! А он, любит ли он, или просто увлекся, у него ведь много было увлечений, и все прошли… Как выглядит она в его глазах? Иногда она вела себя дико – то спорит по каждому поводу, то закармливает завтраками и ланчами на работе, то вдруг вспылит, обидится, и вдруг превращение – сама рассудительность и четкость… С ней что-то происходит, когда он рядом. И даже – когда она просто думает о нем. Ее буквально штормит. А как это выглядит со стороны, да еще в его глазах, и представить себе трудно!

В дверь заглянул шофер Костя, дядечка средних лет, прямо в пальто и добротном меховом малахае, который он никогда не снимал, даже часами просиживая в помещении, «намек на боевую готовность номер один», как говорила зоркая Зинаида… Шофер справился, где Виктор Павлович, подождал немного, ушел. Потом, судя по всему, Виктор уехал – домой и сразу в аэропорт.

Конец дня прошел у Светы как в тумане, все валилось из рук. Вечером уходила с головной болью. Уже не помнила, как вышла на улицу, втиснулась в переполненный трамвай. Знобило, а лицо пылало. На миг представилось, что она уже в общежитии, хлопочет у стола, наливает зеленый чай себе и соседке по комнате Наташе.

– А этот ваш обычай наверняка из-за дефицита воды возник, – говорит Наташа, глядя на Светины манипуляции с фаянсовым чайничком и пиалой. – Твои предки сперва ополаскивали чаем чашку, а потом его снова наливали и пили. Экономный расход жидкости.

– Ну, ты уж совсем, – смеется Света. – Вовсе нет. Это чтобы чай быстрее и крепче заварился, и поменьше чаинок в пиалу попадало. Кстати, такой обычай – не только у нас, но и в Сибири. Да-да, у нас была практикантка из Омска…

Свежая заварка терпка, хороша. Света показывает подругам, как у них по-местному плов едят: берут щепотью, обжигая пальцы – и в рот, заедая холодным хрустким салатом из блюда рядом. Плов, жирный и острый, дымится на огромном блюде, алея уложенными – поверх пластов баранины, лука и риса – сочными дольками помидора. Ай, хорош плов! Во рту горит – аж пот прошибает, и Свете видятся яркие, как фотовспышка, дни Саратана, самые знойные июньские – июльские деньки, когда температура в тени под сорок и резкие тени перехлестывают землю. А вот и праздничные дни Рамазана, вернее, предпраздничные, она с мамой в бурлящем потоке базара, на лотках дыни, яблоки, виноград, груда ярких ковров громоздится возле чайханы, продают лагман, а мама крепко держит маленькую Марджанку на руках…

Она выходит из автобуса. Воспоминания обрываются. Сумрак, низко висят тучи, подолами задевая крыши домов. Черными штрихами летят птицы высоко-высоко, там где запредельность. Что за птицы, может, это стрижи? Они пронзают ее сердце будто острый нож. Она бредет к общежитию, наступая на лужи. Словно сквозь сито кропит дождь. И ей кажется, что ее душа, как облако, собралась на небо…

На другой день было столько работы, что не до волнений. А голову ломило пуще прежнего. Пришлось спуститься в медпункт, за таблетками.

– Грипп у вас, вот что, – сказала ей пожилая медсестра. – Покажите язык… Грипп начинается, девушка. Вот направление, идите в свою поликлинику, или прямо домой, вызовите врача.

– Температуры же нет…

– А грипп есть. И температура будет! Идите домой.

Света поднялась к себе, проглотила сразу две таблетки цитрамона. Решила немного еще подождать, пусть подействует лекарство.

На этаже все было как всегда. Но чувствовалось повсюду что-то особое: какая-то затаенная спешка, какое-то непростое отсутствие руководства, словно все вызваны на некое тайное совещание, куда-то на самый верх.

Женщина из патентного отдела, войдя, сказала, что в районе Ташкента землетрясение. Шефа с утра не было на месте, тоже куда-то вызван. Во втором часу явилась неожиданно посетительница, немолодая женщина в шерстяном платке.

– Можно к начальнику, девушка?

– По какому вопросу?

– Да вот о сыне я… В газете сообщение было. А он там и есть, в Кызыл-Кумах. Монтажник он, по найму. Звонила туда, не отвечают.

– Там же нет связи, – почему-то ответила Света.

Надо было просто сказать, что женщина обращается не по адресу, и направить куда надо…

– Как нет? Я раньше звонила, через Газли. Он в том районе, на стройке… Говорят, прервана связь-то?

– Волноваться рано, – как можно спокойнее, самым будничным тоном, ответила Света. – Ничего страшного. Мы бы знали. И зачем вам начальник?

– Да ведь сын у меня там. Один он у меня, Сережа… Вот, поглядите, девушка, голубушка моя, поглядите…

Женщина достала из большой хозяйственной сумки пакетик в целлофановой обертке, бережно вынула из него, положила на стол перед Светой фото. Со снимка глядел обычный русский хороший паренек – дерзковатые глаза, задорное серьезное лицо, из-под бушлата – край тельняшки… Да вот еще родинка справа на лбу.

Женщина всхлипнула, вытерла глаза уголком платка.

– Без отца ростила, – сказала с ударением на «о», – один он у меня. Говорила, не гонись за рублем. Монтажники и в Москве нужны. Мне бы к начальнику, справиться.

– Не волнуйтесь, – утешала Света. – А начальник тут не при чем. У нас ведь нет данных о рабочем составе, мы другой отдел. Я вам напишу сейчас, куда обратиться.

Света стала быстро писать адрес нужного управления.

– Да вы не тревожьтесь, все будет хорошо.

– Вы уж помогите, девушка, – удрученно упрашивала женщина. – Вы такая славная, вижу, чуткая. Уж помогите…

– Я сама из Газли, – сказала Света. – Какое еще землетрясение!

И вдруг не смогла дальше писать: пальцы как онемели, ручка из них выпала. Комната поплыла в глазах… Ей стало дурно.

…Белые, слишком белые простыни и одеяло, словно снег, ее заносит снегом, трясет от озноба, она замерзает, где она? Куда-то проваливается, бездна, нет, нельзя, нельзя, надо вернуться, как же Виктор без нее, как же он? И вдруг – жар, пламя охватывает ее всю. Она видит, как душа ее отделяется от тела и летит, мчится к нему, Витя-а-а! Пламя до небес, рушится какое-то строение, пылает карагач, а она несется вперед, в огненное месиво, там Витя, она видит, как он, согнувшись, тащит кого-то на брезенте, рядом с ним держит другой угол брезента еще кто-то, огонь бушует возле них, они уже обожжены. Она прорывается к Виктору и руками сбивает пламя, отталкивает огонь, отгоняет от него. Пламя охватывает теперь ее саму и крутит волчком, она превращается в огненный шар, жуткая боль, нестерпимо, она сейчас расплавится и испарится, и все, и больше ее не будет! Не будет никогда… Но чьи-то ладони останавливают это верчение. Боль утихает. «Давай, давай», – шепчет некто-то незримый. Они вместе расталкивают огонь, рвут на части огневую ткань и задувают ее, Света дует изо всех сил, клочья пламени сникают, вянут на глазах… «Мы их спасли», – беззвучно говорит невидимый помощник. – «Не волнуйся. Ты не умерла, ты просто расслоилась. Так бывает при высокой температуре и запредельном накале любви. Ты спасла от гибели сразу троих… Но никому об этом не рассказывай, тебя просто не поймут»… «Как расслоилась?» – ахнула она. «Нет смысла объяснять, не поймешь. У человека несколько тонких тел, эфирное, астральное, ментальное, и другие. Тебе это незачем знать…»

Оранжевоглазый остановился, помолчал немного, и снова продолжил рассказ:

– А вот и Виктор, он внутри вертолета. А с вертолета вся картина землетрясения не кажется такой уж дикой… Не то, что в Газли. Только дым и дым! Хотя – это Виктор знает точно – тряхнуло и здесь основательно, разрушено все, что можно разрушить: здание, подстанции, бараки. Покорежены трубы, заполыхали скважины, весь песок, все пространство, казалось, горит, внизу ходят волны огня. И все же – какая удача, что компрессоры удалось отключить!

Дым, тугой горячий ветер жгутом лупит снизу, отжимает вертолет вбок и вверх, не дает снизиться.

– Седой! На войне был? Гляди… – В ухо ему кричит радист или штурман, сидящий рядом с пилотом. Виктор не знает в точности, кто он, знает лишь, что его роль – обеспечивать радиосвязь – именно с вертолета – между Газли и Бухарой. Другой возможности для связи с центром сейчас нет. На груди у радиста передатчик, в перерыве между работой он оборачивается к Виктору и бросает одну – две загадочные фразы; разговор – по старым понятиям Виктора – глупейший, здесь он кажется естественным. Во-первых – прозвище, данное ему радистом: седой. Когда Виктор сбрасывает каску, чтобы обтереть пот, его белесая башка и впрямь как оловянная: от песка, от влаги. «Был на войне?» – не глупо ли спрашивать у человека, родившегося в сорок четвертом? Но уже следующие слова показывают – радист и не ждет ответа, он, собственно, говорит о себе, а не о Викторе.

– Я пацаном видел такую заваруху, на Курской дуге…

– На какой? – кричит Виктор, пригибаясь к уху радиста; ему послушалось: «на узкой дуге».

Кругом свист вихря, гул, и не черта не разберешь.

– На Ку-урск… Я оттуда… Глянь, Седой…

Радист окидывает рукой на миг открывшееся в дымовых клочьях пространство. Это в самом деле напоминает пожарище после танковой битвы. Обломки, островки пламени около трубопровода по всему полю, а между завалившейся на бок подстанции и местом, где вертолет должен сесть – бетонной площадочкой на старом такыре – еще не улеглась полоса огня. Гасить некому, хотя кто-то внизу еще есть. Пожар обхватывает обломки подстанции. «А вдруг под обломками люди?..» Об этом подумали все трое: вертолетчики и Виктор.

– Мать твою! – выругался радист. – Неужели не сядем?

Целые полчаса длились трудные заходы на бетонную площадку. Когда все же сели на бетон, выбрались и, разминая ноги, отдуваясь, скинули каски, – шибануло в лицо, как из печи обжига, гарью, вонью горелого металла и нефти, устоявшимся жаром горящей почвы.

Подошли двое – серые лица под касками, серые от пепла противопожарные робы. Один – прорабского вида, сухопарый, сутулый, со старым, с бывалым прищуром, в резких морщинах, лицом, почти старик, представился:

– Кравцов.

Второй, молодой, по-спортивному крепкий, молча поприветствовал всех ладонью. Кравцов сказал:

– Придется забрать раненых, и назад. Мы пока подождем…

– Разве так много? – испуганно спросил пилот. – Приказано вас доставить…

– Хватает. Рассуждать некогда, – скрипуче отрезал Кравцов. – Тяжелые травмы, контузии, у женщины вон перелом ноги. Еле перетащили всех к складу, подальше от огня, – он указал на глинобитное строение, вроде дувала, в стороне. – Того и жди, тряханет опять и всех завалит.

– Одного раза с них достаточно, – подхватил молодой. – Забирайте раненых, ребята. Нас потом.

– Нельзя ли подрулить к людям? – спросил Кравцов.

– Сложно, – отозвался пилот.

– Перенесем, ладно, – ответил молодой. – Нас тут трое, со сторожем. Кто цел остался. С вами шестеро, справимся…

Кравцов с вертолетчиками пошел к глиняному строению. Виктор и молодой чуть отстали, закуривая.

– А я думал, это прораб, – сказал Виктор, тыча сигаретой вслед ушедшим. – На вид простой работяга. А это сам Кравцов?

– Потому и я при нем, – попросту ответил парень. – Умереть, но сберечь. А старик упрям. Ну, сам видишь, сначала раненых, потом за ним.

– А вдруг уже не сядем?

– Сядете! – пообещал парень. – А что делать! Не могу же я силой, сгрести его и в вертолет… А ты радист, что ли? Больно вас много.

– Тут участок мой, – Виктор оглянулся на развалины, на пламя. – Я же все это ставил. Подстанцию эту, скважины… А теперь… Черт те что!

– Восстановим. Людей надо спасать, сам понимаешь…

– А там, – Виктор показал на подстанцию, скрытую за языками огня, – вдруг кто еще остался?

– И я боюсь, – сказал парень. – Отправим вертолет, проверим. Но при старике молчи.

Лишь к полудню удалось перенести раненых и разместить всех в кабине, рассчитанной на одиннадцать человек… Перегруженный вертолет взлетел, сделал широкую дугу в обход горящих участков, взял курс на Газли и, далее, на Ташкент… Внизу остался академик Кравцов, человек, нужный стране, – в момент землетрясения он оказался как раз на этом объекте газопровода, – остался с ним его помощник, остался сторож-узбек и Виктор Векшин. Радист остаться не смог, связь прерывать нельзя ни на минуту. Виктор и кравцовский помощник подошли по бетонированной полосе, ведущей от подстанции к складу, к самому краю – насколько можно было – нестерпимо жаркого полыханья; за ним проглядывались закопченные, осевшие стены здания. В руке у парня еще был свернутый брезент, на котором переносили раненых.

– Ей-богу, там кто-то кричит, – сказал помощник. – Может, справа обойдем?

– Не выйдет, – ответил Виктор. Четким инженерным умом он уже оценил и расчислил все варианты. – А срежем угол, увязнем…

Песок кругом был как лава, кое-где чернели трещины.

– Ну, что делать? Вон старик прет, давай скорей, решай.

– Чего ж тут решать…

Виктор видел – выхода нет. Либо отступать, либо…

Парень вдруг сунул Виктору свой брезент, накрыл лицо и голову полой робы и рванул через огонь, к подстанции. Виктор правильно понял: человек отдал ему лучшую защиту, а сам – безо всего – пошел… И, набросив на себя брезент, Виктор побежал следом.

Даже под одеялом брезента ощутил – как враз загудело, обдало, будто упал на какое-то черное раскаленное дно… И в самом деле, он споткнулся и упал, но уже около здания; дальше – мрак, бред на какие-то миги. Вот они уже бегут, перескакивают через глыбы, через торчащие ребром плиты, парень сбивает рукавицей со своих колен огненные космы, ищут, натыкаются на тела: мертвый, мертвый, еще труп, а, вот он, кто еще жив, это парнишка, в спецовке и резиновых сапогах, стонет между обломками… Ему повезло, он заслонен какой-то плитой от огня, но придавило… «Где брезент?» – орет помощник на Виктора, ничуть не удивляясь, что Виктор рядом с ним. Брезента нет, потерял… А, вон брезент, за балку зацепился. Когда спасенного тащили сквозь багровый дым, уже в обход – черт с ним, с оплавленным под ногами песком, все равно уже обгорели, обожжены, – когда волокли его на брезенте, рука паренька бессильно свесилась и болталась, задевая за землю, он был уже почти готов, без сознанья… Виктор лишь заметил – каска задралась, стриженый, родинка справа на лбу, подросток почти, пацан. Вроде Славика дурацкого, Светкиного, и жалостью сжало где-то под горлом…

Через два часа снова сел вертолет, вылезли пилот, радист, врач – видимо, учли: могут найтись новые раненые, – все трое быстро пошли к глиняному строению.

– Давайте, товарищ Кравцов, – крикнул пилот издали. – В Газли отмечено колебание! Скорее…

– Поднимайте раненого, – сказал Кравцов, когда группа подошла. – А, врач, хорошо. У него открытый перелом. Кое-как я наложил повязку, но…

Виктор не стал смотреть, как врач делает над пострадавшим все необходимое – укол, шина, перевязка, как поднимают его и несут к вертолету. Землистое лицо паренька, которого он чудом протащил сквозь пламя, теперь переворачивало ему всю душу. Сроду такого не испытывал…