- -
- 100%
- +
Устинья шла по весенней солнечной улице. Было то время, когда снег уже давно стаял, но грязь ещё не собиралась сходить с поверхности земли. Деревья стояли голые и чёрные, тоскливо ожидая, когда ленивая весна сошьёт им зелёную одежду.
Но стоило Устинье выйти из узенького и сырого заводского переулка, по которому двигаться следовало крайне аккуратно из-за вольготно раскинувшейся в этом месте лужи, как на неё обрушился каскад пыли и бензинного смрада. Девушке предстояло продолжать путь по бетонному мосту, нависающему над мелкой и грязной городской речкой.
Несмотря на солнце, нежно струящееся с вышины, настроение у Устиньи было самым мрачным. Сегодня она виделась с человеком, которого любила безмерно, не мыслила без которого свои дни, и который в последнее время так тщательно её избегал… Вновь и вновь прокручивала Устинья эпизод такой неприятной для неё встречи. Тяжкой болью отдавались в сердце его слова: «Перестань… что я теперь должен‽… мы так не договаривались… у меня уже другая». Увы, это была очень горькая ошибка, но какое это могло иметь значение …теперь?
Впрочем, стоп. Разве можно назвать «ошибкой» счастье, пусть, краткое и обманчивое, но такое захватывающее? Ведь теперь она навеки спаяна с существом, дороже которого у неё нет? Да и мама, в общем-то, строгая сотрудница музея Аполлинария Николаевна, всегда с неодобрением относившаяся к любви дочери, эту новость приняла хорошо. Мама поможет. Устинья знала это. Она не одна. Но всё же…
Устинья остановилась передохнуть и облокотилась о перила мостика. Речка внизу текла бурным потоком и несла всякий сор. Глубина была небольшая, внизу на дне видны камни, старые ботинки, консервные банки и прочие предметы.
Девушка стояла, опираясь о перекладину. Перила мостика были низенькими, а у Устиньи кружилась голова. «Вот бы туда … и все печали…». Она покачнулась, но удержалась. Нельзя. Она не одна.
Солнце сильно припекало. По мосту с грохотом промчался грузовик. Испугавшись, Устинья отпрянула от перил. Не удержавшись, поскользнулась и полетела вниз головой в речку. Последнее, что она успела подумать, было: «Мой ребёнок…».
2
Очнулась Устинья на дне реки. Вокруг лежал всякий хлам. Сквозь мутную воду тонкой струйкой проникал свет.
Устинья поднялась и огляделась. Она ощутила илистый запах. Удивительным было то, что Устинья не задыхалась под водой, но и не дышала. Присмотревшись, девушка поняла, что находится здесь не одна: из-за валявшейся здесь железной штуки с ржавыми зубцами показалась голова, потом ещё одна.
Устинья оказалась в окружении тонких длинноволосых женщин с угрюмыми лицами. Та, что вышла первой, шагнула в сторону Устиньи и сказала властно:
– Добро пожаловать, новенькая.
– Что? – не поняла девушка.
– Ты – брошенная невеста, и согласно древнему обычаю, являешься русалкой, – объяснила та. – Я здесь старшая. Мы все оставлены нашими женихами, большинство из нас, как ты сегодня, утопились.
– Но у меня нет жениха! – вскричала Устинья, – мы не женились…
– Знаю, – хладнокровно ответила русалка, – сейчас это называется «молодой человек». Однако это не имеет значения. Так или иначе, ты здесь.
– Но я не могу здесь оставаться! Мне нельзя! Мой сын…
– Поздно ты вспомнила о сыне, – недобро усмехаясь, ответила старшая, – когда предавалась унынию на мосту, разве ты думала о нём?
– Мой ребёнок! – Устинья схватилась за живот.
Русалки ещё больше нахмурились.
Послышались голоса:
– Слишком поздно…
– Ты сделала свой выбор…
– Меня бросил жених перед самой свадьбой, а я была беременна, и от позора бросилась сюда!
Послышался нервный плач.
– Я не могу здесь оставаться! – закричала Устинья, – пустите меня!
– Жребий брошен, – хмуро констатировала старшая.
– Ну, прошу тебя! – взмолилась утопленница, – спаси хотя бы его! Моего мальчика! Ведь он… ты понимаешь, совсем скоро должен родиться. Я останусь здесь, останусь, буду русалкой. Но он пусть поживет. Пожалуйста!
Русалки заволновались. Заколебалась вокруг вода, закачались предметы. По бледному лицу старшей пробежала тень от дрогнувших стеблей спирулины.
– Хорошо, – медленно сказала она, – твой сын поживет на земле, раз уж ты так этого хочешь. Но родив его, ты вернёшься сюда. У тебя осталось два месяца. В назначенный день ты выйдешь на берег.
Устинья низко склонилась перед русалкой:
– Благодарю тебя!
– Благодарить нужно не меня, – задумчиво сказала старшая, – ты глупо распорядилась своей жизнью. И быть тебе надо бы не здесь, а там, – она кивнула в сторону дна. Но тебе дарована возможность избежать того. Если же будешь нарушать наши порядки, то пойдёшь вниз.
Русалки глухо застонали, ведь каждая из них цеплялась за это подобие жизни в грязной городской речке, потому, что то, другое, было значительно страшнее.
4
Аполлинария Николаевна принялась искать дочь сразу после её исчезновения. Поиски были далеко не беспредметными: мать знала, по какой дороге Устинья обычно ходила с работы. Кроме того, нашлись знакомые, сказавшие, что видели девушку, склонявшуюся к речке с моста. Печальный вывод напросился сразу: Устинья либо утонула, сорвавшись, либо бросилась туда намеренно.
– Ну, в это я не верю, – молвила несчастная женщина и пошла в церковь заказывать по дочке заочное отпевание. Немолодой священник поначалу отказался отпевать утопленницу.
– Батюшка, Утенька никогда бы такое не сделала, – убеждённо говорила мать, – она всегда там ходила. Расстроена была да и чувствовала себя, видимо, плохо, и…
Аполлинария Николаевна приложила к глазам платочек. Несмотря на постигшее её горе, она сохраняла удивительное спокойствие, и во взоре её светилась такая уверенность в чем-то хорошем – даже после трагического финала. Проникнувшись теплотой к этой женщине, священник сказал:
–Ладно, сделаю, но смотри, это на твоей совести будет.
И отслужил службу по новопреставленной рабе Божией Иустине.
5
В тихую летнюю ночь Устинья вышла из воды. Светила луна, и до безобразия загрязнённая речка ловила этот свет. Девушка обернулась на город и увидела очертания старого завода. Мирно шелестел камыш, где-то кричала разбуженная птица.
В небольшом овражке на бережку Устинья породила своё дитя. Луна совершенно освободилась от туч, и молодая женщина смогла полюбоваться сыном. Он был бел, как лунный лучик, а волосики у него были золотистые.
Устинья покормила мальчика. Он заснул. А молодая мать не хотела отпускать его от себя. Но время истекало. Где-то сонно закудахтали куры – на этом берегу городской речки было немало частных домиков. Пора было уходить.
Устинья завернула малыша в подол рубашки и вынесла из оврага. Она положила его у самого берега в густой камыш. Последний взглянула в лицо ребёнка и поцеловала нежную щёчку.
– Прощай, моя радость, – тихо сказала Устинья и вошла в воду.
6
А поиски продолжались. На этом настаивала мать Устиньи. И странно было, что в заваленной всяким хламом речке с медленным течением никак не могли найти тело. Наверное, уже смысла не было, но глаза Аполлинарии Николаевны горели таким упрямством и надеждой, как будто она точно знала, что всё это не зря. Её убеждали прекратить поиски, её утешали, искренне сочувствовали её беде, но она оставалась непреклонной и дивно-спокойной. И долго ходила по берегу немолодая женщина, словно ожидая получить от погибшей дочери некий знак.
Однажды она также стояла, отрешённо наблюдая за поисковыми работами. Как вдруг к ней вышел молодой спасатель. На руках он держал свёрток, в котором угадывался ребёнок. А от дежурившей «скорой» к нему уже спешил врач.
– Да это же новорождённый ребёнок! – воскликнул он, – живой! Бедный малыш! И он спит, и спит спокойно! Как странно. Но откуда он здесь?
– Дайте мне взглянуть, – попросила Аполлинария Николаевна, подойдя поближе.
Впервые за много дней она улыбнулась.
– Вот и славно, – сказала она как бы про себя, – это будет мой ребёночек.
– Ну, что Вы, Аполлинария Николаевна, – заговорил врач, – успокойтесь, мы Вас отлично понимаем.
– Это Утенькин ребёнок, – не слушая, сказала женщина и выхватила крошку из рук спасателя.
– Да это невозможно! – возразил врач, – она два месяца назад исчезла, а ребёнку этому меньше суток.
Аполлинария Николаевна подняла глаза:
– И каким образом он мог выжить здесь?
– Не знаю, – растерялся врач.
Мальчик приоткрыл глаза. Аполлинария Николаевна нежно заворковала над ним.
–А я знаю, – после паузы сказала она, – его родила моя Уточка. Лежать в такой грязи и выжить! И посмотрите, ведь у него даже пупочек не воспалился!
–Да, ребёнок, судя по виду, абсолютно здоров, – задумчиво ответил врач, – но всё равно его нужно обследовать в стационаре.
Аполлинария Николаевна рассмеялась.
–Да обследуйте вы где хотите! Это мой малыш и я забираю его себе.
И, обратившись к ребёнку, она сказала:
– Ну что, мой сладкий? Такой беленький, да разве он может быть не моим внуком?
– Невозможно, – прошептал сухонький врач, – но, простите, дорогая моя, я всё понимаю, но ваш возраст? Боюсь, что вам не разрешат его усыновить.
Аполлинарии Николаевне было чуть больше пятидесяти, однако это была сильная и умная женщина.
– Это мой внук, – уверенно сказала она, – какие ещё нужны разрешения?
– Есть порядок усыновления, – робко пискнул врач.
– А я не собираюсь его усыновлять, – отрезала та, – просто хочу взять как внука. Что тут не ясно?
– Хорошо-хорошо, – робко закивал врач, – делайте, как знаете, я здесь не разбираюсь.
Аполлинария Николаевна смерила его высокомерным взглядом.
Она оказалась права. Ей не пришлось столкнуться ни с одним бюрократическим препятствием. Словно кто-то незримо вёл осиротевшую мать, своевременно разравнивая дорогу. Её назначили опекуном над мальчиком, которого она назвала Платоном.
Крестил ребёнка тот же священник, что отпевал Иустину. Узнав, что малыш был обретен у берега, он удивлённо покачал годовой и отчего-то грустно улыбнулся.
7
Рос Платон мальчиком тихим и послушным. Конечно, бывало, он шалил, как все дети, но беготня по двору не очень занимала его. Чаще его можно было видеть задумчиво сидящем где-нибудь: на ветке ли дерева, на скамейке, на подоконнике.
– О чем ты думаешь, Платоша? – удивлялась бабушка.
А мальчик кротко улыбался и, разводя тоненькими руками, говорил:
– Отчего всё так….
Но это ему не могла объяснить даже мудрая бабушка.
Платона не сильно волновала его загадочная судьба. Он воспринимал её как данность. Он знал, что живет с бабушкой, что так было всегда и вряд ли могло быть иначе. Знал также, что мать его погибла, но почему и как – ему не было известно. Так бывает. Он видел, что у других детей были ещё и отцы, а у него была только бабушка. И он крепко любил эту женщину с грустными голубыми глазами и уложенными в шишку пепельными волосами и даже не представлял, что может быть как-то иначе.
Платон любил гулять вдоль речки. Бегал он, туда, конечно, не испрашивая бабушкиного разрешения. Ему нравилось ходить по поросшему жёсткой зеленой травой неровному берегу, кормить хлебом уточек и слушать их грустные отчего-то клики. А часто он садился на бугорок, спускающийся к мутной затянутой ряской воде и смотрел вдаль. Посидев так какое-то время, Платон поднимался и бежал во двор – ведь для ребёнка нет ничего важнее подвижных игр.
На этот раз мальчик, как обычно, отправился на речную прогулку. День был летний – теплый, но не жаркий. Серебристый купол неба раскинулся над городом, где было так много заводских труб, которые смотрели ввысь с какой-то угрожающей пустотой. Платон сел на бугорок. На другом берегу неширокой речки как раз стоял какой-то завод, но что он производил, Платон не знал. Серое, похожее на дракона, строение и пара-тройка дымовых труб влекли к себе. Было в этом безжизненном зрелище что-то манящее. Мальчик видел и красно-бурую стену с колючей проволокой над ней, видел огромную дыру, зияющую в одном из строений. И всё это волновало его, будило воображение, и та часть города представлялась шестилетнему Платону чем-то сказочным.
Он хотел, было, уже идти домой, но вдруг услышал:
– Эй, мальчик, иди-ка сюда!
Голос раздался у самой кромки воды, откуда-то сбоку. Оттуда к воде спускался густой лес камышей, и, предваряя его, росла невысокая ива. Голос звучал весело и звонко, и Платон подумал, что, должно быть, кто-то зовёт его поиграть. Однако зайдя за дерево, мальчик не обнаружил никого. Между тем, солнце припекало всё сильнее. Камыш ласково шуршал. Где-то негромко крякнула уточка, и следом за ней лениво тявкнула собачонка. В непосредственной близости от лица Платона прошелестела стрекоза. «Но кто меня звал?» – подумал мальчик, озираясь. Тихо. И с каждой секундой в него вливался покой. Платон прилег на корни ивы и стал смотреть, как колышутся длинные узкие листья, как ярко вспыхивает между ними солнце. И он заснул – сладко и безмятежно, как может спать только не отягощённый жизненными проблемами ребёнок.
8
Проснулся Платон на руках у бабушки. Она почему-то плакала и, прижимая к себе внука, причитала:
– Платоша, Платончик, маленький мой, родненький…
Платон удивлённо раскрыл синие глаза:
– Баб, ты что?
Бабушка только вытирала слёзы. Шелковый платочек, который она всегда носила на шее, сбился, причёска растрепалась, руки дрожали. Она то целовала внука, то непонятно за что начинала ругать.
– Нет, я так с ума сойду! Платон, негодник бессовестный! Что ты со мной делаешь?
–Баб, что я такое делаю?
–Ах, мой маленький… Я тебя потеряла. ищу-ищу – нет нигде. Мальчишки сказали, что ты сюда бегаешь. А здесь такое! Ах ты, Господи, какое счастье, что ты здесь оказался!
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.