Бачеха. Рассказы

Бачеха

– Бабушка, расскажи историю! – просил я.

– Зови меня Ольга. Ну, можешь Петровной звать. Но бабушкой не смей, ясно?

Она грозно хмурилась, а я испуганно кивал. У Ольги Петровны была большая дача, нас привезли к ней на лето. Занималась нами помощница бабушки по хозяйству, Людмила. Ну, как занималась… следила, чтобы были чистыми, и кормила. А в остальное время мы с Петькой были заняты сами по себе, благо на дачах в посёлке отдыхало много наших ровесников. А вечером мы просили историю у ба… у Ольги. Особенно я. Она рассказывала потрясающие истории из своей юности и профессорской жизни. Правда, иногда начинала, а потом спохватывалась:

– Так, ну это вам пока не будет интересно.

– Что, Ольга Петровна. – язвила Людмила, накрывая на стол. – Есть что вспомнить – внукам рассказать нечего?

– Людочка, смените репертуар, что ж вы как заезженная пластинка? – усмехалась Ольга Петровна.

Потом она вспоминала какую-нибудь приличную и смешную историю, и радовала нас. В основном меня. Поздним вечером, накрывая меня одеялом, Петька, мой старший брат, говорил:

– Не зови ты её бабушкой, Вовка! Она не бабушка нам никакая.

– А кто?

Петька был старше на целый год, а значит, умнее. Я слушал его, и слушался.

– Ну, кто. – хмурил лоб Петр. – Если она мать нашей мачехи, значит, выходит, бачеха она нам.

– Это мне так её и звать? Бачеха?

– Ты дураком-то не будь, уже не три года тебе поди. Целых пять. Зови как велит. Ольгой. Всё могло быть намного хуже.

Отец овдовел и через год женился на Лизе. Она когда-то училась у него в институте, – папа был преподавателем истории, – и уже тогда была влюблена в своего преподавателя. Жила Лиза неподалёку, и, узнав о нашем горе, пришла помочь. Она тогда и правда спасла нас. Наш интеллигентный папаша схватился за бутылку, а про нас будто забыл. Бабушка по маме, Лариса, винила отца в смерти мамы и прекратила с нами всяческое общение. Папа может и правда был отчасти виновен, от того и запил. Точнее, пытался запить – Лиза не позволила.

Дело было так. Они с мамой поссорились, и она ушла на встречу с подружками.

– Ты взрослая, замужняя женщина. Мать. Ну какие могут быть девичники?

Мама и раньше ходила гулять с подружками, нечасто, раз в месяц. Они просто сидели в кафе, выпивали и болтали – ничего криминального. Папа вечером встречал маму на машине, и всё было хорошо. Почему он был так против в тот вечер? Непонятно. Мама, нервничая, отвечала, что готова быть женой и матерью все тридцать дней в месяц, а тридцать первый уж оставьте ей. Она имеет право расслабиться.

– У тебя плохая наследственность! – сказал вдруг отец. – Тебе вообще не стоит к рюмке прикасаться.

Мама вспыхнула и увела нас в детскую. Долго обнимала и целовала. Ушла, и больше мы её никогда не видели. Когда мать не вернулась, отец поднял на уши всех. Подружки давно были дома. Они расстались на углу, около кафе. Видимо, мама поймала попутку. Нашли её за городом в лесополосе. Мёртвую. Убитую.

Мы были рады, что появилась Лиза. Что бы со всеми нами было, если бы она не пришла, неизвестно. Положенный срок она просто помогала, соблюдая приличия. Но в конце концов – капля камень точит – папа женился на Лизе. И на лето нас стали подкидывать к Ольге Петровне. Ольга рада, само собой, не была, но дочери шла навстречу. Ведь та так любила своего историка, так хотела быть ему во всём хорошей – пришлось Ольге играть в бабушку.

– Ба… Ольга! Расскажи историю.

– Все дети, как дети. Сказки просят. – качала головой Люда. – А этим глянь чо – историю. Интеллигенция!

Ольга Петровна смеялась. Второе лето она была уже не такой строгой – смирилась с нами. Начала привыкать. Рассказывала про смешного профессора Синичкина, который всегда всё забывал и путал. Синичкин нежно любил свою жену, Марию Николаевну, и писал ей письма, как последний романтик. И однажды сдал ректору вместо отчета по учебной работе письмо к жене, которое начиналось словами: «Душечка моя…» Ольга говорила:

– Возмущение ректора я помню и сейчас, но оценить степень огорчения мадам Синичкиной не имела возможности. Представляю… вместо слов любви получить казённый отчёт.

Мы смеялись. И сочувствовали жене Синичкина. А Петя, краснея, говорил:

– Ты всё это выдумала, да?

– Что ты! Разве такое выдумаешь?

Но мне иногда тоже казалось, что Ольга Петровна половину всех историй сочиняла на ходу для нас. Ей нравилась наша восторженная аудитория.

Мы гостили у Ольги уже четвёртое лето подряд, когда вдруг приехал отец. Без Лизы. Вид у него был встревоженный, и даже взъерошенный. Ольга Петровна, увидев зятя, страшно побледнела и каким-то неживым голосом спросила:

– Что с Лизой?

– Ольга Петровна, неужели вы думаете, что мне одного урока недостаточно? Я наказан сполна! Лиза в полном порядке. Она на работе. Мне нужно с вами поговорить…

Они заперлись в кабинете, а мы с Петькой пытались подслушать. Людмила гоняла нас от двери.

– Бессовестные! Интеллигенция, а туда же. Подслушивать…

Мне стало тревожно… я был уже большой, девять лет. И вдруг заплакал, как маленький.

– Ты чего, Вов?

– Это что-то про нас. Я чувствую. Хотят своего завести с Лизой, а нас в детский дом.

– Да что же такое! – завопила Люда у меня над ухом, и даже полотенцем по спине легонько хлестнула, чего отродясь не бывало. – Брысь из-под двери немедленно.

Отец поведал Ольге, что у родителей нашей мамы было двое детей. У них оставался мамин брат, наш дядя Иван. И вот теперь он умер от цирроза печени, и Лариса, бывшая тёща, заявилась к отцу. Требование было простым, как три копейки: отдать им одного из нас.

– Как отдать? – возмутился отец. – Они же не носки. Они братья. Мои дети.

– Ну ты меня-то пойми. Нас. Мы осиротели. Иван не оставил нам внуков. Только твои и есть у нас.

– Вас четыре года внуки не особо интересовали. И сейчас говорить не о чем.

Бывшая тёща пригрозила, что пойдёт в суд. И припомнит там, как она из-за нашего отца лишилась дочери. Папа здорово перепугался. Кто его знает, чего тот суд решит? И какие аргументы Лариса потащит в суд. Он сразу приехал к Ольге Петровне, чтобы заручиться её поддержкой. Новая тёща была профессоршей, со связями и деньгами.

– Во-первых, я в принципе не представляю себя втянутым ни во что такое. Так ведь ещё и она винит меня на полном серьёзе в смерти Гали. И вытащит весь этот ужас на всеобщее обозрение.

– Господи, что в тебе Лизка нашла только! – воскликнула Ольга. – Чего ты разнылся тут? Не можешь постоять за свою семью?

– Не могу. – руки отца дрожали. – Не могу. Я не воин.

– Закон должен быть на твоей стороне. Будет. Я уверена.

– И что? Мне судиться с ней?

– Андрей, ты можешь прекратить истерику? Ну, противно, правда. Давай решать проблемы по мере поступления.

– Вы поможете мне? – отец вцепился тёще в руку.

– Помогу.

– Правда?

– Правда. – вздохнула Ольга. – А теперь идёмте все пить чай. Ты жену-то предупредил, где будешь?

– Нет.

– Позвони ей. Скажи.

– Да я вернусь к вечеру.

– Нет уж. Ты, кажется, считаешь себя достойным быть отцом этим мальчикам. Так вот и будь им! Звони супруге, пусть приезжает после работы.

Вечером Лиза приехала на дачу. Взрослые делали шашлыки, нам с Петькой позволили подольше не ложиться.

– Историю! Историю! – завопили мы после ужина, хлопая в ладоши.

– О, да-а! – закатила глаза Лиза. – Я на этих историях выросла.

Она была беспечна – видимо, её отец не посвятил в историю с родственниками и возможным судом. Ольга рассказывала истории, все смеялись. Это был прекрасный вечер.

А через неделю на дачу приехали бабушка Лариса с дедом Виктором. Как они раздобыли адрес Ольги Петровны, неизвестно. Но, учитывая то, что дед всю жизнь служил в милиции, не так уж удивительно.

Мы сидели с Ольгой в саду. Лариса помахала нам из-за невысокого забора:

– Вот они, деточки мои! Идите, обнимите бабушку.

Я почти уж и забыл их. Петька помнил бабушку с дедом чуть лучше.

– Что делать? – он быстро глянул на Ольгу. – Ты их прогонишь?

– Ну зачем сразу так? Это же родня ваша, как ни крути.

Она смотрела, как Лариса целует нас и плачет. Мы с братом имели очумевший вид: женщина, которую мы едва помнили, накинулась на нас ураганом. Дед Витя просто пожал нам с Петей руки и присел на стул, оглядываясь.

Светской беседы не получилось сразу – слишком разными они были. Тогда Ольга пригласила их поговорить в кабинет.

– А чего разговоры разговаривать? Нам ехать пора, дорога неблизкая, да, Витя? Собирайтесь, мальчики.

Я собрался. Собрался реветь второй раз за короткое время. Ольга зыркнула на меня предупреждающе и сказала Ларисе:

– И всё ж таки я настаиваю. Это и в ваших интересах.

Они говорили долго. Потом туда позвали Людмилу, непонятно зачем. Наконец, дед с бабкой уехали. На прощанье Лариса снова обнимала нас со слезами.

Вечером, когда мы сидели на террасе перед самоваром, Петька воскликнул:

– А где твои зелёные серёжки! Ты же их всегда надеваешь по вечерам.

Ольга чуть не подавилась чаем. А потом сказала:

– Что сережки? Сережки ерунда! Не в побрякушках счастье.

– Угу. – подтвердила Людмила. – Ерунда за бешеные тыщи!

– Люда, присядь, попей чаю спокойно, хватит хлопотать!

Ольга так на неё посмотрела, что та села и уткнулась в чашку.

Когда папа с Лизой приехали нас забирать перед школой, Ольга вручила отцу какую-то бумагу. И сказала:

– Я предлагала им навещать мальчиков. Но, мне кажется, ей совестно теперь. Однако в суд она точно не пойдёт.

– Ольга Петровна, я… да я… да вы не представляете!

– Ну, будет, будет! Всё. Забудем.

Сегодня, спустя пятнадцать лет с того лета, я пришёл к Ларисе с деньгами. Людмила нам с Петькой потом всё абсолютно рассказала по секрету. Бесценный кладезь новостей, Людмила. Царствие ей небесное. Ольга Петровна похоронила её и плакала, как по родной. С тех пор надолго у неё помощницы не задерживались – всё было не то.

– Привет, ба. – поприветствовал я Ларису. – Как ты тут?

– Ничего, ничего, спасибо, Вов. С тех пор, как деда не стало, скучно мне иногда вечерами.

– Телек смотри.

– Телек… телек тебя не пожалеет. Как твои дела, внучок?

– Ба, помнишь те серьги, которые тебе Ольга отдала, чтобы ты нас у отца не отнимала? – проигнорировал я её вопрос.

Лариса стала красной, как свёкла.

– Какие такие серьги? Полно выдумывать-то!

– Ба, да ладно тебе. Я же всё понимаю. Страшно это… двоих детей похоронить.

Я обнял её. Бабушка разрыдалась.

– Страшно, Вовчик. Ой как страшно! До сих пор ведь болит всё вот тут!

Она постучала кулаком по груди.

– Бабуль, ты продай мне те серьги, а? Нужны они мне очень!

– Ей, что ли, вернуть хочешь? – ревниво спросила Лариса.

– Ба, ну перестань! Много тогда было плохого у нас. Теперь же все хорошо. Продай! Надо так.

Я выложил толстую пачку денег. Лариса посмотрела, пожевала губами.

– И чего мне с ними делать? К гробу багажник не приделаешь!

Она залезла в сервант, достала шкатулку на замке. Вытащила маленькую бархатную коробочку. Посмотрела на серьги последний раз.

– Сама не пойму, зачем я их взяла? Ольга-то ваша сказала, что все связи и силы положит, а вас не отдаст ни за что! Ну, и предложила по-хорошему. Она мне серьги эти, а я – бумагу подписываю, что никаких претензий не имею и судиться не стану. Дурость всё и гадость. Злишься на меня, Вовка?

Я помотал головой. Бабушка отдала мне серьги.

– И денег не возьму! Просто скажи: не бросишь бабку?

– Не брошу!

Я обнял свою старенькую бабушку. Так сложилось, что Ольгу я любил больше. Но и Ларису любил тоже.

Ольга сидела в саду, положив ногу на ногу, с чашкой кофе и книгой. Увидев меня, заулыбалась. Как ей это удается? Почти двадцать лет прошло, а она будто не изменилась!

– Привет! А Пётр где? Я вас в пятницу ждала.

Я подошёл, наклонился, чмокнул её в щёку. Лиза не родила своих детей, кроме нас с Петькой у Ольги внуков не было. А для нас она была самой замечательной и любимой. Бачеха наша. Я вытащил коробку из кармана, открыл и положил перед Ольгой. Она улыбнулась, достала серьги и надела.

– Ты на меня дурно влияешь, Владимир. Такие крупные и яркие камни не носят днём. – сказала Ольга.

В её глазах что-то блеснуло на мгновение. Слёзы? Да, нет. Показалось…

– Ничего. Мы никому не расскажем. – пообещал я с улыбкой.

Батя.

Жуткий сюрприз выяснился по чистой случайности. У моей младшей четырёхлетней сестры, Люськи, вылезла пупочная грыжа. Врачи сказали – не затягивать. Чем раньше прооперируют, тем лучше. Люська без папы наотрез отказывалась ехать в больницу. Дождались его из рейса, и папа проводил её до самой операционной.

– Папочка, ты меня будешь тут ждать? – рыдала сестрица.

– Куда я денусь, милая? Конечно, буду ждать. Почему ты плачешь, ты же такая храбрая у меня?

– А где я платю? Я плосто вздыхаю!

И её увезли. Несложная плановая операция. Но родителей попросили сдать кровь в банк крови – это было обязательным условием.

– А у неё ж только с одним из нас совпадает, по идее. – спросил папа. – Может, вы пробы сначала возьмете? Чтобы мы вам лишнюю не сдавали.

– Кровь лишней не бывает! – твёрдо сказал врач.

Мама с папой сдали кровь. Мама была бледна, казалось, вот-вот и грохнется в обморок. Потом всё не могла усидеть на месте. Бегала в процедурную, разговаривала с медсестрой. Потом уж и Люсю вывезли из операционной, батя пошёл встречать, как обещал. Сидел с ней весь выходной. Мама вроде подуспокоилась, проведала дочку и повезла меня домой, хоть я и отказывался.

– Я тоже могу с ней сидеть. – упрямо настаивал я.

Мне тогда уже исполнилось одиннадцать лет. Люсю, свою маленькую светловолосую сестру, я любил больше всех на свете. Наверное, даже больше мамы и папы. А как её было не любить? Ангел. Светловолосый ангел во плоти.

Представьте себе маленький районный центр с районной же больницей. Да, новой, полностью оборудованной – даже банк крови имелся, чтоб ему. Но ПГТ он и есть ПГТ. Прошло ровно три дня – Люся уже была дома, папа собирался в рейс. Пошёл купить курева в дорогу. А пришёл… похожий на грозовую тучу.

– Папочка… – завопила Люська из детской (у неё ещё был постельный режим) – Ты принёс мне мои любимые зефилки.

Отец оставил пакет из магазина в коридоре. Велел мне быстро идти в детскую. Взял мать за локоть и завел в кухню.

– Коля… Коля… ты чего?

А в кухне был разговор, о котором я узнал только спустя годы – тогда мы с Люськой не понимали ничего. Она была ещё мала, а я слушался отца. В детскую так в детскую. Люся захныкала и стала требовать папочку и зефир, я предложил почитать ей. Слава Богу, она согласилась.

В кухне Коля, вращая бешенными глазами, подошёл к Зине так близко, что она вжалась в стену. Больше некуда было отступать.

– Это правда? Что Люська не моя?

– Да как… да что… Коленька, в своем ли ты уме? Что же ты говоришь такое?

– А я тебе скажу, что говорю. У меня кровь вторая положительная, у тебя – первая положительная. А у неё – он мотнул головой в сторону двери – третья отрицательная. Если что-то напутали, так ведь можно и пересдать.

Зина решительно отодвинула мужа, прошла к столу, села. Уронила голову на руки и простонала:

– Сволочи. Ну просила же! Чего им всем надо? Завидуют, Коленька, на нашу жизнь. Всё у нас есть. И детки вон какие хорошенькие.

– Просила значит… ну, ясно.

Он вышел из кухни, на которой осталась плакать Зина. Всего-то раз и оступилась… от скуки… с командировочным инженером. Муж всё в рейсах, да в рейсах. Это в кино муж-дальнобойщик – красиво и романтично. А в жизни – холодно и тоскливо. Зина решила, что надо что-то делать! Ведь он-то поди в рейсах своих тоже не был примерным мужем. Постольку дней катается. Она вскочила и побежала на Колей, но его уже и след простыл. На столе одиноко лежала коробка с зефиром.

После рейса отец серьёзно со мной поговорил. Просил уйти с ним.

– Пап, а как я… а Люська? Мама? А ты не можешь остаться?

На меня будто положили бетонную скалу. Скалы состоят из горных пород – я смотрел видео. И скала на моих плечах тоже была неоднородной. Там был страх потерять отца. Страх перед выбором. Получается, кого-то я всё равно терял. Посчитав нехитрое уравнение в уме, я решил остаться. Люся + мама были больше по количеству, чем один папа. Хотя, по значению могла перевесить и одна сестра.

Отец часто встречался со мной. Про Люську он как будто забыл. Я ничего не понимал, но знал: мог бы батя мне объяснить, что происходит – объяснил бы. Сестра поначалу тосковала и плакала, на неё было больно смотреть. Но потом стала спрашивать об отце всё меньше и меньше. Она замыкалась в себе и проводила все время со своими игрушками. Я не понимал дословно, за что на Люсину голову выпала эта кара, но догадаться мог. Что же касается мамы…

Мама спятила. Она начала тащить в дом с помойки всякий хлам. Сначала безобидный и, вроде как, полезный в хозяйстве. А после уже и всё подряд. На нас ей стало абсолютно наплевать. Мать сидела над своими помоечными богатствами. Что-то шептала, перебирала. Как молодая и красивая женщина могла за полтора года превратиться в это – я не понимал. Но отцу ничего не говорил. Обо мне, иногда и о Люське, заботилась соседка. С едой я худо-бедно разбирался на алименты от отца. А вот с запахом, который пропитал всю нашу квартиру… в школе надо мной все ржали, но я старался не вступать в открытые конфликты.

–Тётя Маша, научите меня гладить? – постучался я к соседке.

– Глебушка, да тебе бы постирать бы для начала… – морщила нос Мария.

– Бесполезно. Я стирал. Но мне завтра к отцу, и надо как-то выглядеть…

– Так он что… – ахнула соседка. – Ничего про Зину не знает?

– Я не буду ему ничего говорить. Он ушёл, а значит это не его дело!

Она пропустила меня в свою квартиру, потом подумала и велела:

– Люську тоже веди. Я вас приведу в порядок. И вообще, принесите ко мне вещи. Будете переодеваться у меня. Чем могу…

Так и поступили. Теперь я хоть не вонял на всю школу, как бомж. Но заботливая тётя Маша решила этим не ограничиться. Она пошла к отцу и пристыдила его. Папа встретил меня после школы.

– Ты почему молчал?

– А что? Ты бы вернулся?

– Нет. Но ты можешь жить со мной.

– А Люська.

Отец молчал. Я отрицательно помотал головой и пошёл в сторону дома.

– Погоди ты! Люська может жить у бабушки.

– У бабушки новый муж. Ей не до нас.

– Понятно, в кого… – начал отец и осекся.

Папа всё же сделал попытку поговорить с бывшей тёщей.

– Коля, да ты спятил? Зачем мне маленькие дети, у меня, можно сказать, вторая молодость.

– Но Люся ваша внучка!

– Жаль.

– Что?! – опешил отец.

– Жаль, что материнство очевидно, а отцовство – нет. Вот был бы у меня сын, а у него дети – так поди знай, мои внуки, или нет. Взятки гладки. – откровенно насмехалась бабушка. – А тут и впрямь моя. Да только у меня своя жизнь.

– Да. Как я мог жениться на Зинке? Нужно же было просто повнимательнее посмотреть на вас.

Однажды утром я проснулся и не обнаружил матери дома. Вся её помойка была на месте – не захламила Зина только нашу с Люськой комнату – а её самой не было. Я открыл форточку, морозный воздух немного разбавил смрад. Накормил Люську, что-то поклевал сам. Отвёл сестру к соседке:

– Матери нет, а мне бы в школу.

– Как нет? – опешила Маша. – Мороз-то какой. Где же она?

Моя беспутная спятившая мать закончила свои дни на дальней свалке. Как и почему она замерзла вместо того, чтобы идти домой – никто не знал. Маша сказала, что теперь за нами придёт специальная служба и там уже будут решать. И служба пришла. Женщина посмотрела на нашу квартиру и повернулась к Маше:

– А… мы не могли бы у вас всё оформить?

– Пожалуйста, проходите. – пожала плечами соседка.

– Так, стоп! Никто никуда не проходит. – услышал я голос отца, который поднимался по лестнице. – Прошу прощения. Только с рейса. Это мои дети.

– И квартира ваша? – хмыкнула женщина из опеки.

Папа не стал даже заглядывать внутрь. Просто сказал мне:

– Собирайся давай. Поедем домой. Тут после разберемся.

– А Люська? – замирая от ужаса, спросил я.

– Само собой. Люся, ты тоже собирайся.

Сестра отлепилась от стены, которую подпирала, и неуверенными шагами подошла к отцу.

– Папочка?

– Что, милая? – вздохнул он.

– Это правда ты?

Отец подхватил сестру на руки и прижал к себе, тяжко вздохнув.

– Это я. И я тут. Всё хорошо.

– Не уходи больше, папочка! – завыла Люся.

Я обмер. Сейчас сдаст всех с потрохами, и строгая женщина нас заберет, несмотря на наличие живого официального отца. Но тётка потеряла к нам интерес и о чём-то сплетничала с Машей. А батя держал Люську на руках и по лицу его текли слёзы. Он так старался обидеться в том числе на сестру, так долго пытался держаться подальше, но любовь к ней победила всё остальное. Любовь к нам, к его детям.

– Не уйду. Я никуда больше от вас не уйду. – плача, выговорил он.

Безрукая.

– Она меня ненавидит! Она меня специально унижает! – рыдала Тоня, размазывая по лицу слёзы, чёрные от туши.

– Ты о моей матери говоришь. – хмурился Стас.

– Давай уйдём, ну пожалуйста. Я так долго не выдержу!

Уйти Стас не мог. Как тут уйдёшь, если мама при любой попытке сына переехать и жить отдельно, бледнеет и хватается за грудь в области сердца. Мама растила его одна. Ночей не спала, по врачам таскала – здоровье у маленького Стасика было не очень. Тянула его изо всех своих материнских сил к свету, и вытянула.

Стас вырос любящим почтительным сыном. Женился. Галина Васильевна хотела, чтобы он женился на соседской племяннице, Ларисе. А он женился по большой любви на бесполезной Тоньке. Красивая, а какой с этого толк? Если она ни на что не способна. Поварёшку от кастрюли до тарелки не может донести так, чтобы не залить всё вокруг!

– Безрукая! – вскрикивала свекровь. – Опять скатерть мне испортила! Что ты домой купила, чтобы вещи мне тут портить?

О том, чтобы доверить невестке кулинарию, и речи не было. Каша у её выходила – топором не разрубить, а в супе наоборот можно было заплывы устраивать хоть на яхте, такой он был жидкий. Научить Тоню чему-либо не представлялось возможным. Когда её не было дома, Галина Васильевна заводила с сыном неизменный разговор:

– Зачем она тебе, Стасик? Ничего не умеет. Профессии нормальной не имеет. Что за работа такая – книжечки перекладывать? В голодный год пропадёте.

Тоня работала в библиотеке, а заочно училась на журналиста. Пристроиться куда-то в СМИ у неё пока не получалось.

– Она учится. И у меня зарплата. Не бойся, мама, не пропадём!

– Вон Лариса, какая хорошая девушка. Повар!

– Мама, я люблю Тоню! Ты не хочешь, чтобы я был счастлив?

Галина Васильевна поджимала губы.

– Ну, если для тебя это счастье…

– Да, мама! Будь к ней добрей.

– Ладно-ладно.

Мать готова была быть и добрей, и терпимей ради счастья сына. Но стоило Тоне сделать хотя бы одно неловкое движение, Галину Васильевну охватывало необъяснимое бешенство. Она не могла сдержаться, говорила злые обидные слова. Потом уходила к соседке, Раисе Петровне, тётушке пресловутой Ларисы, и жаловалась там на безрукую невестку. Жаловалась, жаловалась и жаловалась. И находила поддержку, и сочувствие. И убеждалась, что она права. И гнобила Тоню с новой силой. Про себя она думала, что желает невестке добра. Может хоть так из неё что путное получится.

Тоня уже не выдерживала. Ей хотелось бежать куда глаза глядят. Как-то раз, когда Тоня шла домой с работы, ей позвонила однокурсница, работающая в глянце. Спросила:

– У нас с косметики ушла девчонка. На ТВ. Желающих легион, но я попросила редактора придержать место. Как думаешь, справишься?

– Конечно! Что там? Тренды и марки?

– Ну, да. Тенденции в косметологии ещё. В общем, высылаю тебе ТЗ.

– А как работать? Удалённо?

– Два дня в неделю в офисе.

– Да-да. – обрадовалась Тоня. – Присылай задание.

Она впервые бежала домой в приподнятом настроении. Плевать на злобную ведьму-свекровь. Она начнёт хорошо зарабатывать, и снимет квартиру. А Стас… если он не уйдёт с ней – значит не любит. Значит и не нужен ей такой. Подумаешь, пострадает полгодика. Да, она любит его. Но как же Тоня устала от такой жизни!

Дома она чуть не споткнулась об лежащую на полу Галину Васильевну.

– Эй… эй, вы чего? – Тоня осторожно потрогала свекровь.

Тёплая. Застонала. Тоня вызвала скорую и начала поднимать тяжёлую тушу свекрови. Дотащила до дивана. Поняла, что на диван не затащит. Вот дура! Зачем столько пёрла. Достаточно было в комнату затащить. Она подложила под голову свекрови подушку, укрыла её пледом до шеи. Лицо у Галины Васильевны странно перекосило. Инсульт, наверное.