Больница №4

С самого раннего утра погода хандрила, точно малое дитя. То она куксилась и отчаянно ревела, склонившись над городом и мирными жителями, то подгоняла к его границам войска опасных грозовых туч. Где-то вдалеке, в брюхе поднебесья, недовольно урчал гром. Стройные деревья, глумливые ветра и попрятавшиеся по своим гнездам птицы будто сознавали: этот день для многих пропитан печалью и горечью утраты. Казалось, все вокруг скорбело вместе с людьми, удрученными случившимся. Да так, что на языке оставался мерзкий кислый привкус.

Пока широкие линии горизонта помаленьку проглатывали сгущавшиеся сумерки, в больнице номер четыре, вдоль обшарпанных коридоров, мимо старых процедурных, где покоятся древние приборы и аппараты с проступающей ржавчиной, стоял негромкий плач. В самой дальней палате под застиранной простыней, вперившись невидящим взглядом в потолок, лежал Михаил Шварц.

Еще совсем недавно рослый широкоплечий мужчина блистал и купался в славе, был востребован у женщин. На него нисходили лучи успеха. И каждый новый день он проживал, не задумываясь о будущем. Уповая на то, что времени у него предостаточно. Как ни прискорбно это сообщать, но Михаил ошибался: время – ресурс, который не купить ни за какие деньги. Ресурс, которого вечно мало. Его просто не может быть достаточно.

Деньги, успех, славу и всеобщую любовь вместе с многочисленными романами Мистер Шварц потерял в одночасье. Неожиданно и без возможности на какой-либо иной исход.

И сейчас я мчался сломя голову через весь город к нему, будучи не уверенным полностью, что успею застать его в сознании.

Больница под номером четыре была видна из любого уголка города. Над крышей здания вечно роились ворчливые тучи и землю устилала пугающая дымка. Она наводила ужас как на пациентов, так и на обычных прохожих. Что-то в ее тени было от притаившегося в засаде монстра, уродливого и леденящего душу. В разбродных контурах расцвечивались страх, уныние да призраки растворяющегося на заре большого света. Проезжая мимо на машине, становилось крайне жутковато; что уж говорить про тех, кто был вынужден там находиться неделями, а то и месяцами.

В этом медицинском учреждении лечились люди с редкими недугами и те, кому врачи отчаялись помочь. И поэтому я до сих пор не мог уразуметь, как Михаил оказался там.

Добрался я чрезвычайно быстро, не замечая ни людей, ни разбушевавшейся бури, ни зловещего смрада под ногами. Однако, очутившись в одном из отделений, я учуял пространный запах и резко осознал: таким местам не обязательно иметь богатую историю ужасов. Не присказки и городские сплетни плетут паутину да убранства из мрака и пыли вокруг того или иного места. Атмосфера, тревожные шорохи, стоны и подавляющий дух больницы говорили сами за себя. В стенаниях древних ставней и несмазанных петель слышалась горестная песнь здешних палат и их временных обитателей. От стены отслаивалась штукатурка. Деревянный пол прогнил настолько, что после каждого, пусть и легкого, шага раздавался неприятный скрип, а в коридорах стоял зловонный душок сырого кирпича.

Михаила помогла отыскать медсестра – молоденькая девушка, видимо, совсем недавно устроившаяся на работу. Это было понятно уже спустя три пролета, минув которые, мы успешно и окончательно заблудились в лабиринте коридоров. Лишь благодаря медсестре поопытней мы смогли найти примерно нужный мне маршрут. По пути я старался не оглядываться и не смотреть по сторонам, не слышать мышиный бег работников по старым половицам. Ко всему прочему, я стыдливо поглядывал в сторону, чтобы лишний раз не встречаться взглядами с юной медсестрой. Признаться честно, меня одолевало чувство неловкости. Впрочем, как и мою спутницу. Не то я сам, появившийся из ниоткуда посетитель, не то ее рассеянность претворилась в непреодолимую меж нами преграду.

Я зашел в палату. Запах стоял очень сильный – запах медикаментов и фенола, каким дезинфицируют медучреждения, резал глаза и бил в нос.

Мистер Шварц лежал на кровати, укрытый по шею легким полотнищем. Его лицо осунулось. Он заметно исхудал. Кожа его приобрела желтоватый оттенок, а живот вырос до необъятных размеров. В ту минуту меня окатила волна холода. И я пошатнулся то ли от усиливающейся тошнотворной вони в комнате, то ли от увиденного.

Мне было больно видеть совсем еще недавно здорового и жизнерадостного друга теперь прикованного к больничной койке. Я стоял рядом с ним и не мог подобрать ни слова. Голова моя пустовала. И только сердце не умолкало. Оно не подстраивало собственный ритм под местные мелодии. Оно трепыхалось, точно змея на раскаленном камне; оно просто не хотело, не могло уразуметь происходящего!

– Федор?

Я ощутил ледяное дыхание на затылке. Точно напуганный мальчуган, робко держался близ кровати больного и боялся поднять глаза на друга. Шум бурлящей в венах крови заглушал доносившиеся отзвуки снаружи, но хриплый голос Михаила все же вернул меня в палату больницы.

– Федор, садись. – произнес мягко и ненавязчиво женский голос.

Пружинисто подскочил, осмотрелся и заметил в темном углу комнатки два силуэта: женский принадлежал Летиции, а мужской – Полю. На обоих не было лица. Они понуро смотрели куда-то в одну точку и молчали, страшась прервать чудовищную тишину.

Все случилось слишком молниеносно. Танец событий, ритм бурной жизни подхватил и увлек всех нас в опьяняющую негу. А вслед за тем порывисто выдернул и, не пойми зачем и как надолго, выплюнул на обмелевшие берега.

Я стоял посреди палаты, будто окаменевший натурщик по наказу строгого метра, чья кисть уже вовсю изучает и пишет с неистовством очерк. Я стоял. Время просачивалось сквозь пальцы. А этот кошмар никак не заканчивался.

Мне не верилось в то, что все это происходило с нами, что я сейчас на самом деле нахожусь в какой-то палате одной из самых жутких больниц города, и что я – это точно я. Все это словно мне чудилось из-за едкого духа таблеток, спирта и хлорки. По его вине дико кружилась голова, как на утро у студента после попойки. И судя по безжизненным фигурам в тени больничных занавесок, подобное ощущение терзало, увы, не только меня одного.

Внезапно дверь палаты открылась. Стремительный поток ветра ворвался в комнату и почти тут же стих, послушно улегшись у подножья койки пациента. К нам присоединился, по всей видимости, адвокат строгой наружности. Это был высокий и статный мужчина лет тридцати четырех в новеньком костюме; элегантные стрелки все еще лежали вдоль брючных штанин. Он был чрезмерно спокоен. Даже, можно сказать, хладнокровен. По тому, как он решительно и смело держался, без тени сомнения и страха, можно было с абсолютной уверенностью утверждать, что бывать в подобных ситуациях и видеть то, что видим мы, ему приходилось нередко.

Я подумал, что сейчас начнут зачитывать завещание, покуда Мистер Шварц находился с нами, не впав в кому или беспамятство. Но адвокат отошел скромно подальше ото всех и, приобняв свой дипломат, попытался слиться с невзрачной стеной.

– Федор. – снова прошептал из последних сил Михаил.

– Да. – я подскочил к другу и схватил его за руку. – Я тебя внимательно слушаю.

Подойдя ближе, я смог разглядеть, насколько сильно Шварц истощал. От крепкого плотного мужчины остался один скелет, обтянутый кожей. Он вопросительно посмотрел на притаившихся во мраке вечера друзей, и те, приняв его приглашение, синхронно подползли поближе к койке.

Михаилу было тридцать шесть лет. И он умирал от цирроза печени последней стадии, стадии, когда врачи лишь виновато прячут взгляды и единственное, что могут сделать – вытянуть из кармана халата еще одну порцию обезболивающего.

Это было так странно и несправедливо. Ему было тридцать шесть. Он даже на свое день рождение ничего крепче кваса и не пил, а в итоге умирал от цирроза печени – болезни, от которой не всякий алкоголик столь скоропостижно прощается с жизнью.

– Я хочу вам кое-что рассказать прежде, чем умру. Я же все-таки писатель, как же без тирады. – он тихо засмеялся, и в уголках его глаз проступили слезы. – В этой жизни я сожалею не о том, что не смог в двадцать купить телефон или машину, какую так жаждал позволить себе уже в том возрасте. О, нет! Я помню, как на свой первый гонорар в двадцать один смог наконец-то сам купить льняной костюм. Как же гордилась тогда моя мама… Она говорила, что меня ждет великое будущее, что я рожден для того, чтобы писать. Кто же знал, что меня начнут по-настоящему читать только в тридцать четыре, а в тридцать шесть случится… случится то, что случилось.

Он замолчал, подавив пронзительный смех. В мутных голубых глазах Шварца отразилась вся его недолгая, но полная приключений жизнь. Я видел его седовласую мать, прекрасную, добрую женщину в цветастом халате. Я видел, как он десятилетним ребенком отправлял игрушки в далекий путь, где забывались детские забавы. Видел, как мальчик превращался в мужчину. Видел Рождество, когда расцвел его первый поцелуй с девушкой.

Я заглянул во что-то сокровенное и сугубо личное. И на мгновение от смущения мои щеки залились густым румянцем.

– Летиция, выполнишь мою последнюю просьбу? – женщина припала к Михаилу, затаив дыхание. – Посади, посади на могиле подсолнухи. Те, которые растут у тебя в саду: большие, высокие, яркие, как солнце на заре… Я хочу смотреть на них целую вечность, если по ту сторону что-то да есть.

– Конечно-конечно. – роняя горькие слезы, обещала итальянка, припав щекой к ладони больного.

– Михаил. – я сжал волю в кулак и произнес. – Для тебя уже приготовили одно из лучших мест в Раю, откуда будут видны и подсолнухи, и Манхэттен, и все, что твоя душа пожелает.

Я едва сдержал подступившие слезы. Они были до того горячи, что, казалось, позволь скатиться одной – и этот сокрушительный паводок впредь и не прекратится, оставив на лице дорожки красных пятен. Ноги мои налились свинцом, и сделать шаг ни вправо, ни влево у меня уже не получалось. Оно стало задачей неподвластной воле. Где-то глубоко в грудине неуклонно ширилось, росло пламя истерии, вот-вот готовое вырваться из недр души паническим криком.

Уголки губ пациента слегка приподнялись вверх. Сквозь боль и усталость он попытался улыбнуться, раскроить собственные уста в прежней улыбке недюжинного счастья. Но это едва ли получилось у него претворить в жизнь.

Выражение мужского лица в конце концов потеряло оттенок некой обремененности, и Шварц в кое-то веки расслабился, обмякнув в больничных простынях.

– Друзья, я должен вам признаться. – упрямо продолжал Михаил. – Я любил Таисию, я ее очень л-любил.

На этом моменте мне захотелось остановить время во что бы то ни стало, только бы не слышать его последующих слов, не стоять в этой отвратительной палате и не лицезреть всего того, что суждено кем-то или чем-то свыше увидеть после. Меня знатно потряхивало. Тремор бил в руках, плечах, коленных суставах, тело обращалось в один громадный комок ваты. Я до сих пор не могу растолковать самому себе, как сдержался, где нашел силы не впасть в невроз по истечению жгучей исповеди друга.

– Но я… но я не успел прийти к ней тогда. – хрипло вновь заговорил Шварц, впиваясь отросшими ногтями в тоненький матрас. Он едва мог говорить, но, сглотнув колючий ком в горле, не беспрепятственно продолжил. – Я просто не мог видеть ее! Хотел, чтобы она осталась в моей памяти такой, как раньше: с вьющимися волосами, ее обворожительной улыбкой. Я соврал! Я не стоял в пробке, не забыл и не могло существовать таких дел, которые были важнее Таисии. Но я просто… не смог! Не смог!

Он истошно надрывался. И я поймал себя на мысли, что нас всех могут единодушно вывести из палаты, если исповедь не сбавит обороты, и мужчина продолжит так громко изливать душу. Его нужно было срочно успокоить, иначе на вход в больницу повесят специально для нас громадный замок на цепях, чтобы мы наверняка не потревожили и не доводили до белой горячки и без того в неутешительном положении дел больного.

Я попытался было приблизиться к Михаилу. Но только после оплеухи от кошмарного запаха пропитанной насквозь антибиотиками человеческой плоти смог воплотить задуманное. Обе мои руки обхватили жадно его ладонь и трясущиеся пальцы аккуратно принялись разминать его окоченевшую конечность. Быть может, в жизни моей найдется два-три момента, которые смогут встать наряду с тем, что происходило в палате тем днем. Я едва касался его кожи, боясь ненароком раскрошить кости, переусердствовать и стать повинным в лопнувших венах.

Михаил горестно заплакал. По его щекам текли слезы размером с виноградные гроздья. И, казалось, в этой больнице все разом сейчас запоют от томительного сокрушения: заунывно, безнадежно и грустно.

– Я так ее любил. Я так любил жизнь и ее. Я думал, что смогу все вернуть, залатать бреши. У меня были деньги, силы, желание. Я верил, что судьба вспомнила о моем существовании, услышала мои молитвы, но она не оставила мне ни крупицы времени… Я так жалею, жалею, что не успел отнести последний сборник в печать, что не успел, не нашел в себе мужества позвонить семье Таисии, прийти к ней. Возможно, так даже и лучше. Она не видит всего этого ужаса. Я жалею, что мы так не съездили все вместе с Исландию и не увидели глыбы льда, поражающие воображение. Как бы оно поразило наше! Как бы, как бы это могло быть!… И знаете, друзья мои, я могу сетовать на судьбу, на ее несправедливый рок, гневаться на жизнь. Но меня сожрала эта погоня к успеху, стремительный бег по тропе к Олимпу и его лаврам. Летиция, Поль, Федор, быть может это расплата за то, что мы недооценили свой гений, променяли его на стопки денег, связи… Таисия, Педро и вот теперь я оплатили данный, но все же нереализованный, опрокинутый нашим невежеством, корыстью дар.

Поль вызвал медсестер, и дружным скопом мы попытались успокоить Михаила, который буйно ворочался в кровати и всячески старался убрать иголки, отбросить подальше от себя капельницы и громко просил прощения у Таисии, срываясь на крик.

Кардиомонитор показал, как быстро забилось сердце пациента. В эту же минуту мое собственное перешло на бег от обрушившегося лавиной страха. Но сквозь весь этот гомон и понемногу стихающие вопли Мистера Шварца я заметил, как пульс моего друга начал постепенно затухать, точно свеча в ожидании поступи злых морозов.

Поль подлетел к нему и был настолько близко, насколько это позволяли кружащиеся медсестры. Крики, галдеж и причитания Летиции сливались в мелодию хаоса, из-за которой никто сразу и не обратил внимания, что Михаил замолк. Он снова уставился в потолок. А спустя недолгое время умолк и пульс. Ему было тридцать шесть лет. Он пожинал плоды своего гения лишь около двух лет. Недуг застал его в момент апогея, в момент, когда писатель Михаил Шварц был на пике своих возможностей. Муза не покидала его дом. Однако теперь она ушла оттуда вместе со своим мастером слова.

Михаил был уже вторым человеком, скончавшимся на моих глазах. Иногда в тоскливые вечера или в очередном забеге дня ты бывает задумываешься о некоторых вещах. Например, есть события в жизни, пережив которые, ты уже никогда не будешь прежним. Ты просто не можешь, по логике вещей, быть прежним человеком. Однако на следующее утро солнце выкатывается из-за горизонта, огибая высокие шпили высоток, а ты все тот же. Меняется лишь одно: острая и непереносимая боль превращается в тупую. И она тебя больше не покидает.

Я вышел из больницы номер четыре, зная, что, вероятно, это не последний мой визит.

Что же так должно было нас изменить, развернуть нашу жизнь на 180 градусов? Нас было пятеро друзей: Поль из Франции, Летиция из Италии, Михаил из Австрии, Педро из Бразилии и непосредственно я сам. Пятеро молодых людей, познакомившихся пятнадцать лет назад на фестивале книги в Санкт-Петербурге. Пятнадцать лет назад зародилась наша крепкая дружба, и пятнадцать лет назад мы все вместе перебрались в Америку за лучшей жизнью в надежде, что каждый из нас станет великим писателем.

Уже в Америке мы познакомились с Таисией. Ее красивая улыбка и кучерявые волосы, взрывчатый нрав просто не могли не вдохновлять покровителя искусства. У обворожительной бестии, писавшей детские рассказы, закрутился с Михаилом роман. В то время все остальные пытались пробиться на вершину Олимпа, добиться призвания в литераторских кругах и занять там почетное место. Педро тогда повезло больше всех, как мы тогда думали. Он не взошел, а взлетел на тот самый великий и грандиозный Олимп. Слава обуяла его, изменила до неузнаваемости. Педро, который вел здоровый образ жизни, не брал в зубы ни разу сигареты, внезапно закурил. Поначалу это была безобидная привычка. По ее милости он выкуривал по пачке в день. Он тратил весь свой гонорар на дорогие сигареты и уникальные экземпляры папирос. Но наш друг не прятал в сервантны свои покупки в счет исключительной коллекции, а выкуривал всё подчистую. Мы спустя рукава отнеслись к этому новому фетишу бразильца, человека пылкого, горячего, эмоционального. Педро настойчиво убеждал нас, что все под контролем. Ничего не может вынудить его свернуть с намеченного пути, покинуть столь сладкое место на перистых облаках грохочущего Олимпа – места, где лучи популярности, благополучия скользили и проходили сквозь его уже полузакрытые глаза. Чем дольше он почивал и пребывал во всеобщем признании, тем больше он курил. Затягивался так, будто в последний раз, изжевывая нервно фильтр. Моментами сигареты сменялись тяжелыми наркотикам, о наличии которых в своей жизни он искусно умалчивал. Он старался всячески скрыть это обстоятельство от нас. Хотя за все свои двадцать шесть лет Педро не выкурил ни одной сигареты, он наверстал все упущенное буквально за какой-то год. Спустя четыре полугодия после публикации его первой успешной растиражированной книги он умер от рака легких.

Следующей из нас до желанного Олимпа добралась Таисия. Наша златокудрая ловкачка, ткущая изо всего изумительные сказки для детишек. Первое время она оставалась той Таисией, которую мы знали и любили. Но хвала и успех вскружили голову и ей. Она в кратчайшие сроки разорвала отношения с Михаилом, бросила его неестественно жестоко и бессердечно, как если бы он был всего лишь очередной марионеткой в ее руках. Тогда она не знала, что триумф ее тоже недолог. Станки не успевали остывать, печатая все новые и новые рассказы Таисии Смит.

Сказки безмерно радовали зачитывающихся ребятишек. Но все же Таисия находила причины лицемерно сетовать на жизнь и все неукротимо происходящее в ней. Якобы судьба-злодейка дает ей чересчур мало времени: триумф виделся ей не победоносным, талант не раскрытым. И во всем этом она винила кого и что угодно, кроме себя любимой. Ее самовлюбленность и тщеславие вышли за рамки разумного: спуская все заработанные деньги на дорогую одежду, ненужную атрибутику и антидепрессанты, без которых по истечению пары месяцев она не мыслила себя, в недалеком будущем Таисия оказалась в кабинете психолога, а далее – психиатра. Она перестала писать. Втихаря ела горстями таблетки. Начала бояться выходить на улицу по вечерам, а уже после пряталась и от дневного света и прохожих. Через три года врачи обнаружили у нее гепатит В. К сожалению, на вакцинах она прожила чуть больше года и скончалась в той же больнице под номером четыре. Утрата была несоразмерна велика; мы не знали, как пережить уход еще одного близкого нашей компании, нашей писательской семье человека. Именно после смерти Таисии мне казалось, что не только мир для нас, но и новый день, пылающий по всему вольному окоёму, больше никогда не будет прежним, знакомым, самозабвенным, беспечным.

Михаил не пришел проститься с ней, отказавшись наотрез появиться в больнице. Он оставил приглашение на похороны без ответа. Все последующие шансы он тоже намеренно упустил и не попадался нам на глаза после трагедии целых две недели; заперся в своей квартире, спрятавшись ото всех проблем, не отвечал на звонки, не открывал дверь. Посменно мы приносили либо готовую еду, либо пакеты с продуктами и оставляли у его двери. Мы боялись, что не то от лени, не то от собственных дурных мыслей, он ослабнет и потеряет вместе с весом рассудок и желание жить. Поэтому разными способами мы пытались соблазнить его, заманить, притянуть к бьющему ключу жизни. Главное, чтобы он не впал в отчаяние и не ушел в себя, заперевшись в своей неприступной крепости.

Его не съедал стыд, но боль явно ощущалась и остервенело полосовала ему душу. Все-таки он потерял любимую женщину и, как всякий однолюб, уверовал в то, что до конца своих дней будет холост.

Следующим на очереди был Шварц. Деньги, женщины и всеобщее уважение нравились и льстили ему. Но, стоит сказать, он не забывал своих друзей, и, конечно же, он никогда не забывал Таисию. Надо думать, что вкус свершений и богатства не одурманил его. А с другой стороны, я ни в коем разе не могу утверждать подобных вещей, ведь он мог держать себя в узде, страшась участи предшествующих.

Всем нам верилось, что череда безумных происшествий нашла свой конец. Олимп больше не будет сотрясать имя, которому суждено спустя считанные мгновения обернуться в пыль. Но и тут мы оказались не точны.

Михаил приобрел чуждые ему раннее черты: скрытность, недружелюбие, обидчивость. Его стали раздражать обычные повседневные явления рутины, знакомые, необходимость пролонгировать договоры, контактировать с людьми в официальных костюмах от кутюр. Он называл таких с неприкрытым пренебрежением бизнесменов «удушликами»; уж больно сильно галстуки напоминали ему коварных змей, овившихся вокруг шей этих предприимчивых мужчин. Эти гадюки будто питались по капле их животворящей энергией. В мире, по мнению Михаила, не существовало более оскорбительного символа по отношению к свободе в высшей степени ее проявления, чем этот.

Душа компании, мужчина нарасхват в мгновение ока обратился в растерянного затворника, терявшего все свои рукописи, все свои идеи; они высыпались из блокнотов, подолгу лежали разбросанными на коврах, пока руки гувернантки не доходили до уборки слов мастера. Он не разрешал трогать сугробы из переломанных фраз и предложений, изодранных букв; лишь бренно прошагивал мимо них, безвозвратно впадая в глубокую апатию.

Удивительно, как Шварц не запил в тот момент. Он писал ночами, а днем отсыпался под теплейшими перинами. Виделся с людьми он редко да и без какой-либо жажды или былого возбуждения. Увидеть Михаила в приподнятом настроении духа стало редкостным праздником и для нас. На общие встречи он стал отводить всего-навсего два дня в неделю.

Страхи, скомканные в клубок мысли, физическое и духовное истощение, терзания вопросами, на которые не находились ответы, омывали и без того больное воображение писателя. Они делали из него безумца. Повсюду ему мерещились призраки, слышались голоса, виделись ожившие тени. Выходившие из-под пера Шварца рассказы приобрели оттенок уныния и слегка отдавали смрадом.

Ближе к зиме он перестал есть. Вспоминать и рассказывать все это мне дается с превеликим трудом. В горле сразу пересыхает, да и голова начинает раскалываться от накопившейся печали. После каждого такого вечера таинств, когда меня обуревают прихвостни памяти, чувство подавленности меня грызет еще с сутки.

Врачи тогда так и сказали: он не нуждался в выпивке. Он слишком мало весил, изъедал себя, ненавидел. Наши психиатры не знали, что с ним делать. А медицина, медицина не может заставить человека жить.

Я помнил его слезы в тот вечер. Слышал его искреннюю исповедь, шедшую из самого сердца. И я не мог поверить, что он не хотел видеть по утрам танец пробивавшихся сквозь окна лучей, слышать шелест ветра в кронах – сладчайшая услада. Отойдя чуть в сторону и отменив эмоциональное пресыщение, можно и даже нужно растолковать благоразумные слова доктора.

Прошло полгода и тьма рассеялась благодаря лучам осеннего солнца. Но только не над больницей под номером четыре. Я знал, что это только начало возможного или же предрешенного кем-то конца. И я оказался прав.

Летиция, как и обещала, посадила подсолнухи на могиле Михаила. Те росли исправно. Иногда казалось, что они не уступают своей яркостью даже огненному диску на сверкающем непорочностью небосводе.

После этого Летиции и мне отказали в публикации. Впрочем, Олимп не погрузился в благодатную дремоту в ожидании новой звезды. Пауза была крайне недолгой. Словно по щелчку чьих-то пальцев, знаменитым на утром проснулся наш драгоценнейший Поль.

Чтивший ценности, уповающих на красоту человеческой души, праведный писатель превратился в знатного гуляку. Он погряз в интимных связях и многочисленных романах. Не было ни ночи, когда кровать француза пустовала. Углубляться в похождения и неразборчивую историю Поля, какую он каждый день рассказывал по-разному, у меня не возникает ни малейшего проблеска желания. Наверное, необратимые изменения в моем французском друге сделались чем-то непомерно тягостным для понимания. На моих глазах человек предавал что-то большее, чем просто моральные устои и постулаты; потеряв голову и чувство меры, такта, он изменял самому себе, своему искусству, своей музе. Одним словом, его сгубила страсть и похоть. Именно они и не позволили ему прикоснуться к печатной машинке. Через год после того, как он стал узнаваемым на улицах Манхэттена, у него диагностировали ВИЧ.