Десять лет на востоке, или записки русской в Афганистане

Юлия Митенкова

Десять лет на Востоке, или Записки русской в Афганистане

История москвички, вышедшей замуж в начале 90-х за сына афганского политика и прожившей в Афганистане и Иране десять лет, даёт возможность взглянуть на внутреннюю жизнь афганского общества 1994-2004 гг. глазами простой русской девчонки, волею судьбы ставшей свидетельницей исторических событий, последовавших за выводом советских войск из Афганистана.

Север Афганистана, провинция Баглан, лето 1997 года. Кабул захвачен талибами, которые более шести месяцев назад зверски замучили сорокадевятилетнего доктора Наджибуллу и его брата Шахпура Ахмадзая прямо в миссии ООН. Их изуродованные тела висели целую неделю на фонарных столбах в центре Кабула перед главными воротами Королевского дворца. Укрепившиеся в Кандагаре и Кабуле талибы усиливают военную экспансию на севере страны. Они уничтожают всё на своём пути, вырезают и расстреливают целые семьи, большинство из них находятся под воздействием наркотиков. Атака талибов в узких горных ущельях ужасает. Машины, на которых они передвигаются, — в основном полуторные японские пикапы «Датсун» модели 720, с несколькими вооружёнными бойцами в кузове каждой. При проезде сквозь заминированные «Северным Альянсом» ущелья они взрываются одна за другой, но это ни на секунду не останавливает их чудовищный поток. Они продвигаются буквально по трупам своих же людей — таково действие наркотика. В мае 1997 года после долгой осады города Мазари-Шариф талибам наконец повезло. Заместитель и соратник узбекского генерала Абдуррашида Достума, сводный брат Расула Пахлавана генерал Абдул Малек неожиданно предаёт своего начальника и открывает наступающим талибам западный фронт в провинциях Багдис и Фарьяб, вынудив к капитуляции формирования, верные Достуму. Через Саланг в Мазари-Шариф перебрасывается крупная группировка талибов численностью около трёх тысяч бойцов. Достум через Узбекистан бежит в Турцию. Талибы получают выход к границе Узбекистана. Но после неудачных переговоров с талибами Малек поднимает повторный мятеж. Он выбивает новых союзников из Мазари-Шарифа и берёт власть в свои руки. В результате военных действий к Малеку в плен попадает несколько тысяч талибов, которых он на следующий день приказывает уничтожить. За день, по приказу Малека, убивают тысячи пакистанских, пенджабских и арабских талибов. Часть из них душат в контейнерах, других живьём бросают в колодцы, закидывают гранатами, а затем засыпают бульдозерами. Город буквально смердит зловонием разлагающихся трупов.

Тем временем со стороны Кабула продолжается наступление центральных группировок талибов на Пули-Хумри, столицу провинции Баглан, где мы и находимся. Этот город находится под контролем военных формирований Саида Мансура Надери — лидера афганских шиитов-исмаилитов, состоящих в политическом альянсе с Достумом. Итак, колонны талибов находятся на пути к городу Пули-Хумри.

Часть первая

Мы бежим от талибов

Сумерки сгущались над афганским городком Пули-Хумри. Казалось, всё замерло в ниспадающем полумраке. Лишь окрики патрулей, адресованные водителям изредка проезжающих машин с требованием назвать пароль, нарушали неестественно тихий и тревожный вечер. Мы едем на белой «Волге» командира гарнизона города, и поэтому нас редко останавливают. Проезжаем военную базу. Слышится окрик: «Стоять! Пароль!» Охранник, сидящий на переднем сиденье с автоматом Калашникова в руках, приспускает окно машины: «Салам Алейкум, брат! Как жизнь? Всё хорошо? Аламут. Пароль: Аламут». Постовой опускает автомат и кричит: «Пропустить!»

«Волга» легко мчится по дорогам городка. Только прошёл дождь, пыль осела, в воздухе приятная свежесть. Но эта мирная картина обманчива, дела обстоят плохо. «Нелюди, эти талибы, — думаю я, сидя на заднем сиденье машины и глядя на улицу сквозь затемнённые стёкла. — Что же будет? Что будет с нами?» Ловлю себя на мысли о нас с ребёнком. Животный страх прокрадывается в душу. Я отгоняю от себя дурные мысли. Будь что будет. Мои невесёлые размышления прерывает страшный грохот, сотрясший машину и всё вокруг.

— О боже! Это ещё что?

— Ракета... — бормочет водитель и нервно приостанавливает машину, пытаясь определить, откуда прилетел снаряд. Слышен голос по рации: «Путь безопасен. Можете проезжать». Водитель, шепча молитвы себе под нос, вновь нажимает на газ.

— Что слышно из Кабула? Что говорят? — спрашиваю я водителя.

— Ничего хорошего, госпожа. С тех пор как эти изверги убили доктора Наджибуллу, упокой, Господи, его чистую душу, наша родина покатилась в пропасть. Вчера наши ребята прибыли из Мазари-Шарифа, такие страсти рассказывают, жуть просто. Малек совсем обезумел, весь город завалил трупами талибов, да ещё в такую жару! Вонь неимоверная, вода заразилась, закапывать и собирать не успевают. Ребята еле ноги унесли, на попутках добрались. Что творится, что творится!.. — уныло запричитал он.

«Мда… — пронеслось совсем невпопад в моей голове. — Вот тебе и студенты, которых англичане обучали в Пакистане…»

Эта мысль была вызвана одним московским воспоминанием, когда я случайно услышала разговор мужа с его родственником, приехавшим из Лондона, где он рассказывал о создании англичанами новой группировки в Пакистане под названием «талибы», что в переводе означает «студенты», для борьбы с вышедшими из-под контроля пакистанцев новыми хозяевами Афганистана — моджахедами, свергнувшими правительство Наджибуллы. Впоследствии я пойму, что эта зомбированная масса смертников, с которой мы столкнёмся лицом к лицу, кардинально отличается от их руководителей, выглаженных и лощёных воспитанников западных разведок, владеющих несколькими европейскими языками. Но об этом я узнаю гораздо позже. А что сейчас? Сейчас отец мужа Саид Мансур Надери, лидер афганских исмаилитов, контролирует северную провинцию Баглан. И хотя у него есть регулярные военные части в составе тринадцати тысяч исмаилитов, вооружённых советской военной техникой и снабжённых оружием, он прекрасно понимает, что они не способны противостоять страшной лавине талибов.

Минут через десять мы доезжаем до места, откуда я могу видеть свежую воронку от упавшей ракеты, на дне которой уже собрались уличные мальчишки. Они играют в песок и кидают друг в друга камешки, изображая войну. По краям воронки стоят мужчины и деловито обсуждают произошедшее. «Да уж, — думаю я, пытаясь разглядеть дно воронки из окна ,,Волги“, — весело тут у вас, ребята».

Наконец мы подъезжаем к нашему дому. Увидев машину, охранники бегут навстречу и открывают ворота. Въезжаем во двор. Подбегают женщины, работающие у нас, открывают дверь машины. Я русская жена командира гарнизона, теперь уже афганская жена, и на мне голубая афганская паранджа с сеточкой для глаз. Я так и не привыкла к ней, но временами нахожу её удобной, особенно в знойные и удушливые дни, когда она защищает меня от палящих солнечных лучей. В ней я не обгораю на солнце, хотя и трудно дышать, зимой же паранджа согревает. Я выхожу из машины и улыбаюсь, видя свою трёхгодовалую дочку на руках у няни. «Салам, духтарам!» — говорю я ей, и она смеётся в ответ. Подбегает управляющий: «Госпожа, пожалуйте в вашу половину, у господина важные гости». Я прохожу в свою часть дома и подзываю управляющего: «Ну, что там слышно?» Он подавлен и напуган: «Плохо дело, моя госпожа, талибы движутся в нашу сторону. Один Аллах знает, что будет».

Я сажусь на кровать и рассеянно оглядываюсь по сторонам. Вероятно, придётся ехать в Каян, частное владение, принадлежащее семье мужа. Исмаилиты-низариты, живущие здесь, относятся к мусульманскому меньшинству среди шиитов. Они рассеяны по многим странам и прошли через репрессии и религиозные преследования, почти не прекращающиеся со времён падения крепости Аламут, созданной Хасаном Саббахом, вплоть до нашего времени. В Афганистане большую часть исмаилитов-низаритов составляют хазарейцы — ассимилированная народность, появившаяся в Афганистане после разрушительных походов Чингисхана. Хазарейцы считались одной из самых бесправных и притесняемых в стране народностей. Сейчас Пули-Хумри находится под контролем их военных частей. Всю военную амуницию и оружие им оставили ушедшие десять лет назад советские войска, располагавшиеся в местечке под названием Келагай в часе езды от города.

Я сижу на кровати и продолжаю смотреть в одну точку. Нужно собираться в дорогу. Талибы наступают — в городе находиться опасно. «Много с собой брать не буду, лишь самое необходимое и одежду для дочери», — думаю я. Муж уходит в гарнизон, даже не попрощавшись. Мне приказано быть готовой через полчаса. При мысли о трёхчасовой езде в тряском душном «Уазике» мне становится дурно, но делать нечего. Я кидаю пару платьев в сумку, кричу няне, чтобы та поторапливалась, затем беру свой чемоданчик с золотыми украшениями и четыре продолговатых патрона от красивого именного пистолета мужа. «Пригодятся», — думаю я и бросаю их в чемоданчик. Машины готовы. Я зову прислугу и быстро с ними прощаюсь, все они последуют позже за нами в Каян. Сажусь в машину рядом с няней, держащей мою дочь на коленях.

И снова дорога.

Я смотрю на клубы пыли, взвивающиеся из-под колёс машины, сопровождающей нас. «Что же будет? — сверлит мозг одна единственная мысль. — Что будет со всеми нами?..»

Мы доезжаем до развилки дорог, где стоит указатель налево и написано «Кабул». Мы же поворачиваем направо. Ровная асфальтированная дорога заканчивается, начинается просёлочная, тряская. Я снимаю с головы паранджу, сворачиваю её в клубок, кладу под голову и забываюсь в тяжёлом сне. Меня будит собачий лай: подъезжаем к Каян. Машина, освещая фарами дорогу, въезжает на возвышенность к белому двухэтажному особняку. Нас здесь уже ждут, ужин готов, но даже шашлык из бараньей печени есть не хочется. Тревога. Наконец все расходятся по комнатам и засыпают. Но ненадолго. В четыре утра нас будит рёв самолётов, пролетающих над селением. «Сейчас бомбить будут», — предупреждает нас чей-то голос, и я содрогаюсь. Бросаюсь собирать спящую дочку, она мирно посапывает. Раздаются залпы зениток, они пытаются отпугнуть кружащие над местностью самолёты талибов. Входит управляющий, он растерян, в руках автомат: «Собирайтесь! Пули-Хумри в руках талибов. Поднимаемся в горы».

О боже, как прекрасны горы Гиндукуша в лучах восходящего солнца! Я сижу в кабине огромного КамАЗа рядом с водителем и с ужасом смотрю на то, как он едет по горной дороге по самому краю пропасти. Я то поражаюсь окружающей красоте, то вдруг смотрю вниз и цепенею от страха. Больше всего меня сбивает с толку водитель, весело рассказывающий мне истории про муллу Насреддина.

— Ну вот, – останавливает он машину. — Дальше ехать нельзя.

Я вопросительно смотрю на него.

— Госпожа, придётся идти пешком.

«Легко сказать — идти пешком на такой высоте, с ребёнком! Да я горы в своей жизни только по телевизору видела! И откуда я нашла это ярко-красное платье, что на мне? — крутится в голове, пока вылезаю

из машины. — Вот уж влипла в историю!»

Беру ребёнка и поднимаюсь по горной тропинке. Меня хватает ровно на пять минут. Затем начинает кружиться голова, и кажется, что сейчас свалюсь в пропасть. Няня забирает дочку. Тащусь еле-еле, вся бледная, уже совсем не нравятся горы. И снова рёв самолётов! Это нечто ужасное — звук самолётов в горах! Даёт отголосок в горы, раздаётся эхо, и кажется, что ревёт земля и небо. «Прижимайтесь к камням!» — окрикивают нас. Куда тут прижиматься, если самолёты летят прямо над головой? Но всё равно старательно залезаю в нишу.

— Эй, госпожа, откуда это красное платье? Теперь из-за него и нас, и вас убьют! — прилетает в мой адрес.

«Да чёрт его знает, — думаю я, — а эти белые кроссовки на ногах бесподобны. Вырядилась… И откуда среди талибов пилоты самолётов?..»

Но, к нашему счастью, пилотам не до нас, они летят бомбить военные части у Пули-Хумри. Зачем им кучка беглецов? Я почти оглохла от рёва и с трудом что-либо соображаю. Но вот самолёты пролетают, наступает тишина, и мы с трудом поднимаемся выше и выше в горы.

Прибытие в горный кишлак исмаилитов

Я вспоминаю, что практически не спала ни этой, ни прошлой ночью, но боюсь приставать с расспросами к сосредоточенно и молчаливо идущим афганцам. Понемногу по обеим сторонам от нас появляются цепочки местных жителей, в основном пастухов, которые присоединяются к нам и помогают нести наш жалкий скарб. На женщинах зелёные длинные платья, тумбаны1, на голове шапочки-тюбетейки и длинные разноцветные платки. Волосы заплетены в косички, к кончику которых привязаны ключи от дома, глаза накрашены сурьмой.

Примерно через час подъёма мы доходим до горного кишлака, в котором проживают исмаилиты-мюриды, то есть религиозная паства семьи мужа, отец которого считается их шейхом. Люди подбегают к нам и приветствуют, целуют в знак почитания руки женщин семьи Надери. С нами только дети и прислуга, поэтому нас тут же уводят в женскую половину в большой дом со стенами из глины вперемешку с соломой. Просторная комната устлана чистыми цветными циновками, на стенах развешаны вышитые белые полотенца, на высоких тушаках2 стоят прислонённые к стенам большие бархатные подушки. На стене висит портрет принца Карима Ага-хана IV, 49-го наследного имама исмаилитской общины. На фото ему лет сорок пять, на нём белый индийский костюм с воротником-стоечкой, на шее гирлянда из цветов.

Приходит няня с дочкой, та безмятежно спит. Положили её на матрас и прикрыли платком няни. Ищу место, куда можно упасть и заснуть, но можно только сидеть, так как вокруг толпится много людей. На улице разводят костёр и режут барана: все ждут прибытия мужчин. Высокогорный воздух туманит сознание, но лечь не дают, приходят местные женщины и расстилают на полу на всю комнату широкую плотную коричневую клеёнку — дастархан. Они проворно бегают прямо по центру клеёнки голыми ногами и расставляют по бокам тарелки с зеленью, лепёшками и сыром. Приносят тазики и пластмассовые кувшины с водой, льют воду на руки, и вода стекает в поставленный снизу тазик, затем подают мыло и полотенца. Поняв, что спать всё равно не дадут, я начала отламывать куски вкусной лепёшки. Скоро будет готово мясо. «Теперь я знаю, что самое большое счастье, когда у человека есть возможность поспать», — думаю я.

Наконец раздаются звуки знакомых голосов. Пришли мужчины, отец мужа, братья и племянники с телохранителями. Все подавлены, говорят мало, то и дело выходят на улицу, чтобы связаться по рации. Из обрывков разговора я понимаю, что Пули-Хумри захвачен талибами и мы ожидаем вертолёт от Ахмад Шаха Масуда, чтобы выбраться из окружения.

Полёт в Термез

Время шло, а вертолёта всё не было. Лица окружающих меня афганцев мрачнели. Все понимали, что талибы преследуют нас по пятам и скоро найдут это место. На этот случай ещё в Каяне мне объяснили, что если уйти не удастся, то всем женщинам раздадут опий, который надо будет принять, успокаивая тем, что смерть будет безболезненной, и мы просто уснём, так как доза чётко рассчитана.

— Ты пойми, — уговаривали меня женщины, — для нас принять смерть гораздо достойней, чем терпеть надругательства и бесчестие. Нам уже два раза раздавали опий, но каждый раз, слава Аллаху, обходилось, дай Бог, обойдётся и в этот раз.

Только я вспомнила этот разговор, как раздались радостные крики: «Летит! Летит!» Вертолёт приземлился довольно далеко, и до него предстояло ещё добираться. С противоположной стороны горы каким-то образом подъехал грузовик советского производства — в таких мы ездили на картошку в школе. И все мы сели в кузов грузовика.

Проехав некоторое расстояние, мы спешились, няня осталась в грузовике и плакала, прощаясь с нами. Все очень торопились, враг был близко, тем более сбить вертолёт из «Стингера» — для них дело нехитрое. Тёмно-зелёный вертолёт стоял с открытым люком, нас подсаживали на лестницу, подталкивая внутрь. На мне была надета не голубая афганская паранджа, а чёрная арабская с рукавами и откидывающейся чёрной вуалью на лице, так как в ней было гораздо удобнее передвигаться. Я с ребёнком на руках быстро забралась внутрь салона и села на скамейку сбоку. Была ужасная спешка, все запрыгивали как могли. Мимо меня пролетел визжащий свёрток с младенцем, и перепуганная мать на лету смогла его схватить.

— Закрывайте люк! Быстрее! Надо успеть взлететь! — кричали вокруг.

Вертолёт взлетел. Напротив меня сидел телохранитель с автоматом и, закрыв глаза, шептал молитвы. Вертолёт начало мотать из стороны в сторону, и меня стало тошнить. Весь подол чёрной паранджи был заляпан рвотой, которая стекала по полу ручейком, но никто даже не обратил на это внимания.

Отец мужа схватил Коран и ушёл в кабину пилота, затем вернулся и взял свой кейс с долларами. Потом он снова ушёл к пилоту и тут же вернулся с кейсом. Мой муж протянул отцу красивый наградной пистолет, четыре длинных патрона от которого лежали в моём ручном сундучке с украшениями. «Интересно, зачем ему незаряженный пистолет?» — пронеслось у меня в голове перед очередным позывом рвоты.

Начало закладывать уши, вертолёт шёл на снижение. Началась паника: «Садится в Мазари-Шарифе, там же Малек!» Но я не слышала этих криков. Вытаращив глаза, я смотрела на сидевшего напротив телохранителя. С закрытыми глазами он подставил дуло автомата себе под подбородок, палец лежал на курке. Я представила себе, что сейчас мы взорвёмся в воздухе и наши обгорелые тела будут падать с высоты вниз. «Боже, какая же ты дура, какого лешего тебя сюда понесло! Не сиделось тебе в Москве в престижном институте! А Поляков же тебе говорил…»

Вдруг вертолёт перестал снижаться, выровнялся и продолжил полёт. Все облегчённо вздохнули и начали о чём-то оживлённо переговариваться.

Как я узнала потом, пилот вертолёта, посланного за нами Ахмад Шахом Масудом, был подкуплен Абдул Малеком, предавшим Северный Альянс. Малек так запугал пилота, что тот с искренним ужасом уверял, что Малек разорвёт его на части, если он не посадит вертолёт с семьёй Надери в Мазари-Шарифе для передачи в плен. Поэтому пилот и не соглашался ни на клятвы Кораном, ни на предложенные ему доллары. Нас выручил пустой именной пистолет, патроны от которого лежали в моём сундучке с украшениями. Этот пистолет приставили к виску пилота, и он послушно полетел в сторону границы с Узбекистаном.

Низость Абдул Малека была поистине безгранична, так как он не только заготовил ко времени посадки вертолёта тюремное помещение для мужчин Надери, но и заранее распределил между собой и своими подельниками женщин семьи Надери. «Русскую определил к себе», — в шоке услышала я и вспомнила, как Малек заходил в женскую половину, когда мы были в его доме с выражением соболезнований по поводу гибели его брата Расула Пахлавана. Причём этот фирменный стиль Малека подкупа чужих подчинённых не раз заставлял меня провести аналогию с загадочным подкупом телохранителя-убийцы его собственного брата Расула: не он ли расправился с братом, свалив всё на Достума?

Когда мы приблизились к границе Узбекистана, то по системам связи пилот понял, что узбеки собираются его сбивать. Он сообщил об этом и спросил, куда лететь, на что получил приказ Надери: «Пересекай границу. Направление — Термез».

Узбеки не стали сбивать вертолёт. Они знали, что на той стороне границы идёт крупная заварушка, и решили дать посадку афганскому вертолёту. Вертолёт сел под дулами направленных на него орудий. Когда открыли люк, я увидела большую группу вооружённых солдат-узбеков, но к нам в вертолёт по лестнице поднялся русский офицер. Он заглянул внутрь и чётким командирским голосом сказал: «Предъявите паспорта». Начали лихорадочно собирать синие афганские паспорта, а я сидела, заторможенно глядя в одну точку.

— Где твой паспорт?! Быстрее давай! — окликнули меня.

Я начала копаться с замком своего сундучка, так как с перепугу забыла его код. Наконец открыла, вытащила патроны и положила их себе на колени. Потом посыпались золотые серёжки, паспорт завалился на самое дно. Офицер внимательно наблюдал за нами. Я вытащила красный паспорт с надписью СССР и тут же уронила его себе на подол испачканной в рвоте паранджи. Затем начала вытирать его о другой край подола. Подняв голову, я увидела, что офицер смотрит на меня широко открытыми глазами. Аккуратно просунув красный паспорт в общую стопку синих афганских паспортов, я сидела, боясь шелохнуться.

Наконец все документы были переданы офицеру. Он взял паспорта, передал их подошедшему военному, оставив у себя в руках мой паспорт. Я испуганно застыла, следя за каждым его движением. Открыв советский паспорт, он несколько секунд молча изучал его, затем начал листать страницы, после чего развернулся ко мне всем корпусом. Лицо его выражало одновременно недоумение и озадаченность.

— А это что ещё такое?! — отчётливо произнёс он в мою сторону.

— Ой, это моё, — пискнула я и откинула вуаль с лица.

С чего всё началось

Думала ли я, когда в 90-е годы оканчивала среднюю школу и поступала в Московский институт иностранных языков на англо-итальянское отделение, что через несколько лет буду бежать с афганцами от талибов по горам Гиндукуша? Представляла ли я, выплясывая на дискотеках под «Технологию» и «Комбинацию» и прыгая c одноклассниками под «Эх, два кусочека колбаски у тебя лежали на столе…», что буду вот так сидеть в парандже в вертолёте в каком-то Термезе?..

В действительности на тот момент я не смогла бы сходу показать Афганистан на карте мира. Конечно, я слышала о выполнении некоего интернационального долга нашими солдатами и знала, что муж моей учительницы по скрипке пришёл с этой войны немного не в себе.

И, пожалуй, на тот момент это была вся имеющаяся в моём сознании информация.

1994 год, Москва. Я студентка третьего курса. По утрам, проглотив наскоро бутерброд с докторской колбасой и крепким чаем, я уходила на занятия по фонетике, грамматике, языкознанию, страноведению, латыни и другим бесчисленным языковым предметам. В моей сумочке всегда можно было найти пару самодельных словарей идиоматических фраз и выражений английского языка, которые мы мастерили, разрезая поперёк толстые общие тетради.

Наши кавалеры учились на военной кафедре. Их корпус располагался в бывшем здании машиностроительного института. Каждый день их гоняли на стадионе, расположенном поблизости, заставляя то отжиматься, то подтягиваться, то просто бегать на скорость. Утром в 6 часов, когда автобусы почти не ходили, они вставали и шли к 7:30 на учёбу, аккуратно сложив свои военные камуфляжные формы в рюкзаки поверх учебников английского языка, полных иллюстраций военной техники и оружия.

Утро начиналось с построения и маршировки, затем шли три языковые лекции по военному переводу, обед и военная подготовка, где они на скорость разбирали автомат Калашникова, пистолет Макарова и даже ручной противотанковый гранатомёт.

«Курсанты, стройся! — отдавал приказы командир. — Ровня-я-яйсь! Сми-и-ир-но!»

Все выстраивались на площадке перед зданием, и начиналась ежедневная рутина. Старший по званию проверял внешний вид личного состава. Те, кто был небрит, отправлялись бриться в санузел, где часто не было горячей воды, а тот, кто был не стрижен, рисковал быть постриженным прямо на месте не совсем исправной машинкой. Гимны заучивали назубок, а за смешки на лекциях можно было схлопотать несколько пар стоя, когда часами не позволялось присесть ни на минуту. Причём записывать приходилось тоже стоя. Каждый день курсанты изучали сложную военную терминологию на иностранных языках.

На предмете под названием ТТХ (тактико-технические характеристики) им также с использованием иностранной терминологии объясняли структуру войск, классы техники, разновидности танков, самолётов и кораблей. Иногда курсантов в военной форме отправляли курьерами в различные военные учреждения, а раз в год все они уезжали в военную часть на сборы, где участвовали в настоящих войсковых учениях. После этого торжественно в присутствии начальника Военного учебного центра приносили присягу Родине.

При входе в длинный коридор с тёмно-бордовой дорожкой стоял дневальный. Когда руководство уходило, он присаживался за стол у полкового телефона. В его обязанности входило выполнение поручений начальства. Рядом с ним стоял дежурный курсант, несущий караул у Знамени полка, отдавая честь всем павшим при выполнении воинского долга. Дневальный и часовой частенько бегали в каптёрку, где хранились одежда, портянки, обувь и прочее имущество, откуда доносились их чавканье и весёлое хихиканье. Особо провинившимся курсантам давали наряд на чистку двора от снега, и они уныло бродили по двору с лопатами.