Болезнь куклы

– Пацаны! Уходит!

Толстяк Мишаня несся через двор к лавочке, где близнецы Ромыч и Димыч резались в подкидного на щелбаны.

– Уходит! – выкрикнул он чуть ли не в самые уши товарищам.

– Чего орешь-то как обосранный? – веснушчатая мордашка Ромыча скривилась.

– Ага! Сам посидел бы полдня в засаде. Меня комары сожрали.

– Тебя жрать и жрать, – хихикнул Димыч и сделал попытку ткнуть пальцем в круглый бок приятеля.

– Э-э! – пухлый парнишка проворно отпрыгнул.

Несмотря на плотную комплекцию, он был ловок, отлично владел лишь с виду неуклюжим телом, а насмешки прощал только близнецам – они дружили с детского сада. Другие за подобное могли огрести люлей.

– Зассали, так и скажите!

– Сам ты зассал, – Ромыч, игнорируя подначку, сплюнул под лавку. – Козырь!

Наотмашь скинул последнюю карту и потянулся к брату, чтобы поставить щелбан на завешанный рыжими вихрами лоб.

– Ты совсем, да?! – Димыч отвесил по угрожающей руке звонкий шлепок. – Козыри трефы!

– Ты дебил?! Пики! Трефы прошлый кон…

Но карты уже пестрой стаей слетели с лавочки, а за ними, словно два рыжих кота, в песок повалились сцепившиеся братья.

– Придурки! – прошипел Мишка и сердито затопал обратно к деревянному домику, запрятанному в кустах шиповника.

Это был старый флигель с большими окнами. Через них солнце могло бы залить комнаты светом. Но в любое время суток все окна оставались плотно зашторенными. Жила там одинокая женщина. Лет ей можно было дать и сорок, и шестьдесят – таких называют безвозрастными. А для десятилетних парнишек они, конечно же, старухи, бабки – детство не придает значения градациям возраста.

Высокая, худая, сутулая. Зимой – в старомодном пальто, летом – в видавшем виды плаще и неизменно с «вороньим гнездом» на голове, не знающим парикмахерского ухода. Невзрачное лицо спрятано в тени шевелюры. Лишь один акцент и то весьма нелепый – губы в густом слое помады морковного цвета.

Она ни с кем не общалась, торопливо прошмыгивала мимо людей. На приветствия отвечала сухим, щелкающим: «Здрсть!» или молча кивала, глядя в другую сторону.

Ее можно было застать за копанием в мусорном баке, но целью были не бутылки и объедки. С помойки она тащила игрушки: сломанные, надоевшие куклы, истрепанные мягкие зверушки… Ходили слухи, что дом ее завален ими доверху.

Болтали также, что в молодости она была необыкновенно хороша, как куколка, от поклонников не было отбоя, но ни один мужчина не мог вынести жизни в кукольном доме. И она снова и снова оставалась одна.

С наступлением темноты женщина катала вокруг дома детскую коляску. Так из года в год ночами старуха прогуливала своих кукол.

Тема эта будоражила пацанов. Дом тянул к себе, как манит детское любопытство все запретное: поставь на стол вазочку с карамелью, конфеты залежатся, но стоит запереть в буфет…

Каждый день мальчишки строили планы: как заглянуть в дом, посмотреть на игрушки. Но дальше разговоров дело не двигалось, и Мишка твердо решил взять все в свои руки. Сегодня он столько вытерпел, чтоб подкараулить возможность, а эти! Даже вида не сделали, что им интересно. Лишь бы мутузить друг друга. А еще братья! Близнецы! Друзья…

Комок подкатил к горлу, в носу противно защипало. Не надо было вообще их звать, обошелся бы без рыжих дебилов. Так ведь никто потом не поверит…

– Мишань!

– Толстый, подожди!

Крики догоняющих прервали горькие раздумья. На плечо легла рука.

– Чего такой резкий-то? – улыбался Ромыч во весь рот.

Не сговариваясь, полезли через штакетник в палисадник.

– Ромыч, смотри куда встаешь! Тут анютины глазки!

– Глазки… Толстый, ты прям как баба.

– Тихо, пацаны! – шикнул Димыч. – Слышите?

Через открытую форточку доносились звуки фортепиано. Надломленная мелодия. Медленный, словно прихрамывающий из-за внезапных акцентов, танец. Каждый мотив заканчивался высокой, пронзительной нотой, как вскрик от боли.

– Красиво, – неожиданно выдал Ромыч.

– Это Чайковский. «Болезнь куклы», – поморщился Мишка.

– Ты-то, Толстый, почем знаешь?

– Он же в музыкалку записан, – Димыч поддержал приятеля, чтобы подначить брата.

– Да знаю я, угомонись уже, – Ромыч легонько пихнул близнеца и обратился к Мишке: – А кто тогда на пианине играет, если говоришь, что бабка ушла?

– Может, вернулась? – предположил Димыч.

– Не могла она вернуться так скоро! – Пухлые щеки пылали: сами в карты резались, а теперь еще и не верят. – А музыка… Может, телевизор не выключила.

– Нет у нее телевизора, – отрезал Ромыч. – У нее вообще ничего нет. Говорят, к ней раз забрался вор, увидел, как она бедно живет, и все украденные до этого деньги ей оставил.

– Ага, а еще говорят, что курей доят, – хихикнул Димыч и тут же получил от брата тычок. Незамедлительно ответил.

– Ох, как вы достали! – вздохнул Мишка. – Придумайте лучше, что со шторой делать.

– Да че тут делать? Занавесила все. Ни черта не видно. Пошли отсюда.

– Ага, я зря что ли…

– Вот зануда ты, Толстый, – перебил Димыч. – Гундишь не хуже Чайковского этого.

Мишке такая музыка тоже не нравилась. Словно девчонку щиплют, а та ойкает. Ему нравился «Марш деревянных солдатиков», а не это девчачье нытье.

Пьеса закончилась, но после паузы зазвучала сначала.

– Опять! Значит, точно не телевизор.

– Да я побожиться могу, собственными глазами видел…

– Не знаю я, что ты видел, – бурчал Ромыч. – Музыку-то кто играет?

– Игрушки?! – хихикнул Димыч, переметнувшись на сторону брата.

– Да заткнитесь уже! – Мишку бесили не столько дурачащиеся приятели, сколько эти звуки – щемящие, хватающие за душу. Хотелось заткнуть уши и убежать. Но близнецы же потом изведут подколками. Надо быстро покончить со всем этим и после каникул можно заливать одноклассникам, что забирались прямо в дом чокнутой бабки.

– Вон у стены какая-то палка стоит, давайте сюда!

Мишка забрался на ящик под окном, через форточку палкой подцепил тяжелую портьеру и тихонько отодвинул в сторону.

Подглядывать было боязно, но вскоре любопытство взяло верх над волнением. Затаив дыхание, мальчишки прильнули к окну. Через мутные, давно не мытые стекла едва различалось какое-то движение. И дети пристально вглядывались в полумрак комнаты.

Когда глаза привыкли, оторваться было уже невозможно. Странное зрелище пугало и притягивало одновременно.

Посреди комнаты на старом вытертом ковре танцевала кукла. Большая кукла, ростом с трехлетнего ребенка, в пышном платье с кружевными оборками. Механистичные движения точно попадали в такт музыки, доносящейся из патефона, который стоял рядом на полу. В комнате не было ни души.

Вспотевшие ладони едва не соскальзывали с карниза, но отвернуться, зажмурить глаза, убежать было просто невозможно. Необходимо разобраться, почему ты видишь то, чего просто не может быть. Иначе воображение даст свой ответ и он будет куда ужаснее реального. И ты будешь с этим жить.

Поэтому трое напуганных детей силились найти хоть какое-то объяснение: разглядеть нити, тянущиеся к кукольным рукам и ногам, или ключ, торчащий из спины заводной игрушки. Но ничего подобного не было.

Зато в правой ручке был костыль. Совсем как настоящий, только маленького размера. Опираясь на него, танцующая отлично попадала в «хромой» ритм пьесы. Золотистые локоны, перехваченные шелковой лентой, вздрагивали при каждом неровном шаге.

Музыка затихла. Кукла замерла на мгновение и вдруг резко обернулась.

Мальчики вздрогнули. На кукольном тельце оказалась совершенно живая голова. Вот только личико выглядело недетским, словно малышка повзрослела, не успев подрасти. Лобик нахмурен, бровки над округлившимися глазенками злобно насуплены. Она поняла, что за ней подглядывают.

Курносый носик пересекли складки, как у рычащей собачонки, грозящей вцепиться вам в лицо. Пухлые губки растянулись в улыбке, обнажая ряд мелких зубок. Ловко опираясь на костыль, она с пугающей быстротой устремилась к окну.

Мишка отпрянул, оступился и полетел спиной прямо на клумбу. Зажмурился от боли. В ушах звенело от девчачьего визга. Откуда взялись девчонки, он даже подумать не успел.

– Сволочи! – прошипело совсем рядом.

Мишка испугался, что этот хромой ужас вырвался наружу. Превозмогая боль, подскочил, оглядываясь. Никаких девчонок не было – верещали близнецы, корчась от боли в руках разъяренной старухи. Незаметно подкравшись, она ухватила одного за ухо, другого за копну рыжих волос и теперь безжалостно дергала. На Мишку рук не хватило, и она злобно шипела ему в лицо:

– Какие сволочи! Сучата! Полезли игрушки воровать?!

– Отпустите их! – заорал Мишка, что есть мочи. – Не имеете права!

И неожиданно не только для старухи, но и для себя самого, толкнул сумасшедшую. Вскрикнув, словно напуганная ворона, та повалилась в куст шиповника. Братья вырвались.

Мишке казалось, что они целую вечность перебираются через штакетник, обдирая в кровь колени, валятся под забор, кое-как встают на отбитые при падении ноги, и, едва передвигая ими, еле ползут прочь от страшного дома. А в спину несется бесконечное истошное: «Вон! Пошли во-он! Воры! Воры-ы!». Вслед летят комья земли, ударяются о забор, оставляя следы грязи. На штакетинах повисают вырванные с корнем, смятые в яростных пальцах, несчастные анютины глазки. Остаются умирать.

На самом деле бегство заняло несколько секунд. Но именно эти секунды оказались решающими.

Детская психика гибкая. Получая травму, память стремится поскорее избавиться от воспоминаний, и они уходят глубоко в подсознание. Как это проявится в дальнейшем, предугадать невозможно: один мочится в постель, другой боится темноты, кто-то душит котов, а кто-то женщин.

Уже совсем взрослый Михаил животных любил, да и с женщинами все у него было в порядке. Но это, разумеется, позже, спустя двенадцать лет, уже после лечения у психотерапевтов, которые безуспешно боролись с его неожиданно появившимся недугом – клептоманией.

Совершенно случайно у Миши обнаруживались чужие вещи или товары из магазина, которые в семье точно никто не покупал. В основном совершенно ненужное барахло: шариковая ручка с изгрызенным кончиком, поломанный футляр от очков, ершик для мытья посуды, зеркальце, садовая перчатка… Не было никакой закономерности, никакого общего признака украденной им мелочевки, кроме того, что она где-то плохо лежала, а потом оказывалась в Мишкином кармане. Он не мог объяснить, как к нему попадали вещи, потому что не помнил этого момента, точно так же, как и забыл о том роковом дне.

В этом забытьи пропали дворовые друзья. Не до друзей было под строгим и бесполезным материнским контролем. Мишка так и не узнал, что близнецы исчезли на самом деле – как-то раз выбежали во двор, а домой уже не вернулись. Поговаривали, что они сбежали от пьющей и бьющей их мамаши, но, скорее всего, утонули во время купания или стали жертвами маньяка… Да мало ли куда могут запропаститься десятилетние оторвы, ненужные даже собственной матери-алкоголичке.

Мишка же своей матери был нужен. Она таскала его по врачам. Убегая от позора, переехала с ним в другой район, поменяла ему школу и не одну.

Врачи, контроль, надзор, дисциплина – и вот, казалось, болезнь отступила. На самом деле Мишка просто успешно научился ее скрывать. Никакого удовольствия от воровства он не испытывал, как все нормальные люди стыдился этого, а слезы матери так вообще доставляли ему страдания. Больше всего на свете ему хотелось видеть ее счастливой. И Мишка, размышляя над своей дурной особенностью, пришел к выводу: у всех есть склонность к чему-то, какие-то способности. Кто-то прекрасно рисует, кто-то танцует, поет, стихи пишет… А у него, выходит, дар воровской. Этакий талант. Невозможно взять и избавиться от таланта. В землю, что ли, зарыть? Ну, если только вместе с собой, а он так рано в могилу не собирался. Значит, надо талант развивать, научиться управлять им, стать профессионалом. И первым делом он перестал попадаться, а спустя время Михаил стал лучшим в городе щипачом.

Никому в голову не приходило, что увалень с добродушным лицом, смущенно улыбаясь и рассыпая вокруг себя тысячи извинений, протискиваясь к выходу в переполненном трамвае или через очередь к кассе, выйдет из толпы с чужими кошельками, часами, ключами, золотыми браслетами, да с чем угодно, что будто бы само прилипнет к его невероятно проворным рукам. Пропажа обнаруживалась не сразу.

Пытаясь вспомнить обстоятельства «обноса», потерпевшие грешили на кого угодно: на шпану, путающуюся под ногами, на худого проныру, что крутился неподалеку, на доходяг, бродяг, на толпу цыганок… Но ни разу при опросе не были названы приметы интеллигентного молодого человека, страдающего излишним весом, но такого милого, вызывающего полное доверие.

Одной мягкой улыбкой он полностью располагал к себе, а глядя в добрые глаза, ему хотелось поручить заботу о своих близких, стариках и детях, не то что деньги.

Деньги. Ерунда какая! Да такой копейки чужой не возьмет, сам последнее отдаст – по глазам же видно!

***

– Девушка! Девушка! Постойте, пожалуйста! Мне ж за вами не угнаться никогда в жизни!

Михаил, умело изображая одышку, шумно отдувался после непродолжительной пробежки.

– Простите великодушно, это не вы обронили? – протянул кошелек. – Кстати, меня Миша зовут.

Аня, хорошенькая блондиночка, ахая и охая, осыпала его благодарностями.

Спустя две недели все подруги задавались вопросом: как у нее, у «девушки с обложки», в кавалерах оказался этот простоватый пентюх? Как так вышло, что ради него она бросила потенциального жениха, испортила отношения с родителями, чуть не вылетела из института, где завкафедрой был дядька брошенного ею парня? Но уже через несколько минут общения с Михаилом вопросы исчезали сами собой. Все попадали под обаяние простоты, доброты и открытости. Самое главное, рядом с Аней Миша, действительно, становился самим собой и эту покоряющую доброту и простоту не имитировал.

Любовь с первого взгляда. Девушка мечты. Там в трамвае он украл ее кошелек, но она-то украла его сердце. Ради нее он был готов достать луну с неба. Хотя луну она не хотела. У нее были совсем другие желания.

Аня давно мечтала заняться коллекционированием. Филателия, нумизматика – это скучно и банально, шедевры искусства – немыслимо, коллекционировать поклонников – нервозно.

Однажды оказавшись около антикварной лавки, она увидела то, что могло бы стать первым и самым достойным экземпляром будущей коллекции. На витрине стояла роскошная фарфоровая кукла – не китайская подделка и даже не европейский новодел. Подлинная, винтажная. Платье старинного покроя расшито бисером и оторочено кружевом ручной работы. Аня не могла наглядеться на миловидное личико молочного фарфора, а глаза влекли сиянием, как звезды, и затягивали, словно в омут. Она с трудом оторвалась от диковинки и взглянула на ценник.

Конечно, не как шедевры искусства, но цена была внушительная.

Вечером того же дня Аня намекнула о дорогом подарке на тот момент еще настоящему жениху. Он прокомментировал ее запросы обсценной лексикой. Аня обиделась, потом перестала обижаться, но перехотеть, как он советовал в переводе на литературный язык, у нее не получалось.

Кукла полностью завладела ее воображением. Аня представляла, как красиво будет смотреться она на каминной полке, а со временем, когда коллекция расширится, Аня закажет стеклянную витрину. А может, вообще все обставит в стиле кукольной комнаты с игрушечной мебелью ручной работы. Она не пожалеет никаких денег, ведь ее куколка достойна самого лучшего.

Днем Аня тосковала по игрушке, как по близкому человеку. Ночью ее мучили кошмары: ожившая кукла рыдала в витрине, словно пленница в заточении. Она билась о стекло, колотила по нему фарфоровыми ручками до тех пор, пока от них не оставались одни осколки. Тогда она с размаху разбивала о витрину голову. Из трещины поперек кукольного личика потоками лилась кровь. Осколок отпадал, открывая мозг. Глазное яблоко вываливалось, повисая на нитях тканей, нервов и сосудов.

Аня с криком просыпалась, долго сидела в постели, утирая слезы. Голова раскалывалась, и боль, казалось, выдавит наружу ее собственные глаза.

Она часто приходила полюбоваться на «свою куколку», разговаривала с ней: рассказывала, как хорошо будет дома, клялась стать лучшей хозяйкой.

Аня принялась копить деньги, стала экономить на всем: бросила курить, зависать в кофейнях, покупать обновки. Когда нужная сумма, наконец, накопилась, полная решимости отправилась за покупкой. И как раз по пути встретилась с Мишей при известных уже обстоятельствах. «Это судьба! – подумала девушка. – Он не просто потерянный кошелек мне вернул. Он вернул мою мечту!»

Непринужденно болтая с новым знакомым, вызвавшимся проводить «растеряшу», Аня направилась к магазину. На подходе почувствовала недоброе. Внутри словно зацепили крючком и потянули леску. Забыв про нерасторопного спутника, она ускорила шаг и подбежала к витрине. На месте изящной куклы стояли громоздкие чугунные часы Каслинского литья: хозяйка медной горы восседала на каменном цветке и властно смотрела на Данилу-мастера.

Аня вскрикнула, прикрыла ладошкой рот и тихо заплакала, как обиженный ребенок. На вздрагивающие плечики легли мягкие руки. Миша обнял по-дружески. Было так сладко плакать на его широкой груди.

Он не смеялся над ней, не дразнил «маленькой девочкой», не брюзжал про инфантильность. Он молчал. Но это молчание вселяло надежду, что это вовсе не конец, что нельзя вот так просто купить мечту, к ней нужно стремиться и добиваться, и он, молчаливый и понимающий, от этого сразу такой близкий, теперь будет рядом и поможет пройти этот путь.

Успокоив девушку, Михаил сам направился в лавку. Мягкий звук колокольчика на входе привлек внимание продавца.

Человек за прилавком полностью соответствовал антуражу заведения, словно какой-то разорившийся вконец аристократ сдал своего старика-камердинера в ломбард.

– Чем могу быть полезен, любезнейший?

Михаил сообщил, что интересуется конкретной куклой.

– Да. Была. Была такая кукла «Мадлен», коллекционный образец одна тысяча девятьсот шестнадцатого года, работа мастера Клинга, по заказу…

– Да-да, именно она, – Михаил прервал информационную часть, всем видом показывая, что полностью разбирается в вопросе, и поинтересовался ее исчезновением с витрины.

– Сегодня утром Мадлен выкупила хозяйка.

– Как?..

– А что вас удивляет, милейший? Вы не в «Детский мир» пришли. У нас принцип ломбарда. На том стоим.

Михаил понял, что чуть не прокололся на несдержанном вопросе, улыбнулся, тут же взяв ситуацию под контроль:

– Я лишь хотел поинтересоваться, «как» я могу ее найти?

– А это, к большой печали, коммерческая тайна.

– Слава богу, не государственная, – усмехнулся Михаил и поинтересовался ценой вопроса.

Цена была не маленькая, но игра стоила свеч: кукла станет красной дорожкой к сердцу Ани. Кроме того, ему снова больше всего на свете захотелось видеть женщину счастливой. Он даже загадал, что после этого всё – уйдет в завязку.

Продавец взял деньги, а Михаил забрал карточку с адресом и золотой паркер, которым этот адрес писался.

На многочисленные вопросы уже почти «своей» девушки, Миша отвечал добрейшей улыбкой, а когда поток закончился, заверил:

– Не извольте беспокоиться, барышня. Теперь это полностью моя забота.

Аня смотрела непонимающе.

– Считай, кукла уже твоя, просто нужно подождать доставку.

***

На дело пошел не сразу. Во-первых, хитрец антиквар вполне мог предупредить хозяйку, мол, куклой интересовались, поэтому нужно время, чтобы бдительность понизилась. Во-вторых, у них с Аней начался, как говорится, конфетно-букетный, а на деле прогулочно-поцелуйный период. Ухаживания занимали время.

А подготовиться необходимо. Он не форточник – о квартирной краже речи быть не может, нужно сработать на доверии.

Адрес казался знакомым – район его детства. Домишко этот даже припоминался в общих чертах: на самом краю поселка, больше смахивал на дачку, чем на постоянное жилье.

Михаил навел справки. Хозяйка Жанна Львовна Головина – одинокая пенсионерка, в прошлом художник-кукольник в детском театре.

Выходит, мадам знает толк, но, видимо, едва сводит концы с концами, раз дошло до ломбарда. Значит, все по старой схеме: прикинуться «своим» – фанатиком-коллекционером, войти в доверие. Случайному покупателю такие вот придурочные старухи ни за что не продадут свое сокровище.

Стал искать информацию о кукле. Тут все оказалось сложнее, чем он ожидал. Интернет заваливал рекламой, перекидывал на порносайты. Несколько дней потратил впустую на краеведческий музей и архив.

Работники библиотеки, измученные странными запросами студента журфака (именно так Михаил представился, чтобы избавиться от лишних вопросов), очень расстроенные, что никак не могут помочь, спровадили его в отдел краеведения. Тут Михаилу улыбнулась удача. Заведующая отделом, большой знаток городских легенд, лишь услышав имя куклы, просто засветилась от радости: наконец-то появился тот, кто разделяет ее интересы. Сведения, накопленные годами, оказались востребованы. Знала бы она истинные намерения Михаила… Но она не знала.

У Мадлен была дурная слава.

Выполненная в единственном экземпляре по заказу купца первой гильдии Саввы Бородина для его неизлечимо больной дочери, кукла предназначалась доставить последнюю радость умирающему ребенку.

Далее, как у любой легенды, несколько вариантов. По одной версии ее похоронили вместе с девочкой. Но ходили слухи, что священник, не благословляя сию языческую дичь, забрал куклу из мертвых рук ребенка перед погребением, поскольку дитя в раю, а там игрушки без надобности. Куклу оставили на могиле.

Спустя несколько дней, угодив под лошадь, погибает кладбищенская приживалка, юродивая Мотяша. В руках погибшей дорогая кукла. Видимо, та стянула ее с могилы.

Следующее появление Мадлен, опять при трагических обстоятельствах, касалось семьи околоточного надзирателя.

«Ай да сукин сын! – пронеслось в голове Михаила. – Прибрал-таки к рукам вещдок».

Нянька, девица Володина, выбросилась из окна на глазах подопечной. Несчастная малютка в шоке утверждала, что няню столкнула кукла. Игрушка передана в приют…

– Вот так. Все лучшее – детям! – усмехнулся Михаил и приготовился слушать дальше, но рассказ на этом подошел к концу.

Революция. Новое государство. Из приюта сделали коммуну, потом детский дом. Туда свозились сотни вещей, «экспроприируемых у экспроприаторов». С этого момента проклятая Мадлен никак себя не проявляла. Видимо, исполняла предназначение.

– Доставляла последнюю радость умирающим детям?

– Этого мы никогда не узнаем, – вздохнула рассказчица. – Сами понимаете, информация о детской смертности тщательно скрывалась. Молодое государство признавало только счастливое детство. Но, конечно, дети умирали: голод, болезни: тиф, корь, скарлатина…

Поблагодарив за информацию, Михаил направился к выходу.

– Молодой человек!

– Да? – Михаил остановился в надежде, что краевед вспомнила какие-то подробности.

– Бросьте это дело.

– Какое? – улыбка умело скрывала удивление.

– Поиски проклятой куклы.

– Но я лишь…

– Ой, перестаньте! Вы совершенно не умеете лгать, у вас все по глазам видно.

Михаила развеселило, что там видно по его глазам, может, на лбу написано? Знала бы…

– Зря смеетесь. Вы влюблены и, наверняка, хотите сделать подарок возлюбленной.

Смеяться Михаил перестал, на лице осталась лишь натянутая улыбка.

– Так вот, это плохой подарок. Кукла сама выбирает хозяев, и если о ней не идет молва, значит, пока там все более-менее спокойно. Не будите лихо, покуда тихо.

Повторное прощание прошло гораздо быстрее. Михаил вышел под впечатлением: краеведу можно деньги на прорицании зарабатывать. А ему надо тщательнее себя контролировать. Любовь любовью, но проколов допускать нельзя. И все-таки чертовщина какая-то с этой куклой.

Он решил спустить дело на тормозах. Может, Анютка забудет, переключится на другое.

Но вскоре стало понятно, что не забудет. Аня не надоедала вопросами, не намекала даже. Она просто поверила словам и теперь ждала от него поступка. Отношения не развивались. Последние пару раз она отказалась от встреч с ним, сослалась на головную боль. По всему было понятно – без куклы дело не выгорит.

«Ой, да ерунда все это с проклятиями! Жанна Львовна же как-то дотянула до старости, вот и мы не пропадем, а там уже по факту разберемся», – решил для себя Михаил.

***

Он шел по улицам детства. Внутри щемило, словно с трудом влез в любимые кроссовки, а они невыносимо жмут при каждом шаге. Старая школа – три окна класса на первом этаже. В началке дразнили нещадно, обзывали жирдяем. Безликие, орущие училки сменяли друг друга, не запоминая имена учеников. Он тоже их не помнил Наталья Владимировна, Елена Петровна, или наоборот, Наталья Петровна… Да и к чертям! Нашел, что вспоминать!