- -
- 100%
- +
© Екатерина Александровна Рогачёва, 2021
ISBN 978-5-0053-3231-8
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Хорошо, когда ты солнце
– Кажется, солнце обидели, – задумчиво произнесла девушка, сидевшая рядом с Наташей. От неожиданности Наташа вздрогнула и повернулась в её сторону, но попутчица по-прежнему задумчиво смотрела в окно.
Автобус тряхнуло на ухабе, и какая-то бабка на переднем сиденье шумно и визгливо окрысилась на водителя:
– Чай, не дрова везешь, мог бы и поосторожнее. Или зенки залил, что дорогу не видишь?
– А ты бы, бабуля, пешком ходила, – немедленно огрызнулся тот. – Трясти меньше будет.
Бабка продолжила возмущаться. Где-то в хвосте автобуса, наверное в десятый раз за последние пять минут заканючил ребёнок:
– Мам, я пить хочу.
– Уймись! – рявкнула в ответ мать. – Где я тебе попить возьму? Жди, когда приедем.
Крыша автобуса дышала жаром на взмокших раздражённых пассажиров. Подрагивающий, словно желе, на каждой кочке спёртый воздух в салоне лизал горячими языками лицо, шею и обнажённые руки. «Тут ехать-то двадцать минут», – тоскливо подумала Наташа. Всего двадцать минут на машине. А эта коробчонка с лягушонками будет тащиться полный час.
Сидящий напротив мужик в пропахшей потом растянутой футболке всхрапнул, и Наташу передёрнуло. Бабка продолжала ругаться с водителем.
– Ма-а-а-ам! – протяжно и противно тянул ребёнок. «Нет, не с лягушонками», – отмела она предыдущую мысль. «С жабами. Скорей бы доехать».
– Что ты сказала? – переспросил у Наташиной попутчицы её спутник, неряшливый парень лет двадцати пяти, вынимая из уха наушник.
– Солнце, говорю, обидели, – повторила та. – Кусается, а не гладит.
– Мама, а солнце кусается? А где у него зубы? – тут же сменил пластинку услышавший последнюю фразу ребёнок. – Ну, ма-а-ам, ну скажи.
Дребезжа, автобус притормозил на остановке. Дверь, скрипнув пронзительно, словно ножом по стеклу проехались, распахнулась.
– Сынок, подай-ка мне руку, – попросила очередная пассажирка. – А то сумка тяжёлая, без помощи не влезу на ступеньки.
Мужик в футболке не сразу сообразил, что обращаются к нему, потом поморщился и открыл рот, явно готовясь предложить неожиданной просительнице справляться своими силами. Пассажиры притихли, прислушиваясь. Но он вдруг махнул рукой и протянул вниз широкую костлявую ладонь.
– Давай, мать, хватайся.
– Спасибо, сынок, – весело заявила кругленькая седенькая старушка, поднимаясь в салон. За собой она тащила действительно огромную сумку. Присела на свободное сиденье, ухватилась за спинку, когда автобус резко дёрнулся, трогаясь с места. Потом улыбнулась и наклонилась к своему багажу, чтобы достать деньги или проездной.
«Вот хватает же сил у человека ещё и улыбаться», – с невольной завистью подумала Наташа и отвернулась к окну. Там тянулась выгоревшая по жаре пыльная грунтовая дорога. Ещё неделю, и можно будет забирать машину из ремонта. И ездить тогда к тёте Маше по-человечески, не мучаясь в этих переполненных, душных, медленных, как улитки, пригородных автобусах. Тётя Маша старенькая, она без помощи не обойдётся. Но какая там помощь, когда выпадаешь из этого раскалённого гроба на колёсах полуживая, пропылённая, с отдавленными ногами и пополненным словарным запасом, с тошнотой от укачивания и чужого перегара.
Симпатичная старушка наконец справилась с молнией на сумке, распахнула брезентовые створки. И салон вдруг наполнился свежим сладким ароматом спелой земляники. Прямо под молнией стояло маленькое ведёрко с ягодами, прикрытое марлей.
– Ух ты! – как-то совсем по-детски выдохнул мужик в растянутой футболке, принюхиваясь.
– Лесная, – гордо сказала старушка, отсчитывая монетки и передавая водителю. – Самая спелая.
Автобус примолк. Невероятный, неуместный в этом раздражённом пекле аромат мягко толкнулся в стенки, будто раздвигая их, обдавая пассажиров свежестью, как морская волна. Казалось, даже жара отступила.
– А много нынче земляники в лесу? – мирно поинтересовалась только что скандалившая бабка.
– Хватает, – отозвалась хозяйка ведёрка.
– И вкусная?
– Так вы попробуйте.
Земляника была немедленно извлечена из сумки, чистая марлечка снята, и несколько растерянная любопытствующая бабка уже держала ведёрко в руках.
– Эх! – проводил завистливым взглядом ягоду мужик в футболке. – Вот, помню, мы по детству тоже собирали. Сла-адкая была.
– И ты угощайся, сынок, – предложила радушно седенькая старушка. Мужик бережно, как святыню, взял к себе ведёрко, осторожно понюхал и подхватил одну ягодку. На его небритой усталой физиономии светилась какая-то робкая, чистая, детская улыбка.
– Мама, я тоже хочу, – сказал хотевший пить ребёнок.
– Бери, бери, милый, – расцвела улыбкой старушка, опережая уже сдвинувшую сурово брови мать. – И ты, дочка, бери, не стесняйся. Она вкусная нынче, грех не попробовать.
Маленькое ведёрко пошло по рукам. Пассажиры неуверенно поглядывали на владелицу, а та благодушно кивала и улыбалась всем.
– Берите, берите. Небось, давно такого не едали. Угощайтесь.
Скандальная бабка наклонилась и взяла несколько ягодок вне очереди, торопливо объяснив:
– Водителю, водителю нашему. А то что он, бедняга, все едят, а он слюни глотает.
Кто-то рассмеялся. Водитель тоже фыркнул и благодушно заметил:
– Действительно, пахнет так, что только и облизываться.
Когда ведёрко оказалось у Наташи, она тоже запустила туда пальцы. И растерянно замерла.
– Что такое, дочка? – спросила старушка, внимательно глядя на неё. – Не хочешь?
Наташа молча наклонила и показала ведёрко. На донышке лежала одинокая крупная земляничина.
– Тут всего одна осталась, – сказала она тихо.
– Так бери её себе.
– А как же вы? Вы же себе собирали.
– Доченька, – старушка хихикнула. – Я ж себе ещё насобираю. Лес большой, всем хватит. А тут людям радость.
Наташа не ответила. Ярко-алая ягода просилась в руки, манила к себе. Наташа осторожно сунула её в рот и ощутила вкус сладкого свежего сока. Такое, наверное, счастье на вкус, подумалось ей вдруг. Захотелось прикрыть глаза и сидеть так вечно в жарком автобусе, наполненном притихшими сосредоточенными людьми. Ехать по пустынной пыльной дороге, вздрагивая на ухабах, и держать во рту последнюю лесную земляничину с запахом счастья.
– Ой! – спохватилась вдруг старушка. – Моя остановка-то. Вот старая, бестолковая, чуть не проехала. Отдавай-ка ведро, доченька.
Выхватив у Наташи пустую тару, она торопливо убрала её в сумку и поднялась с места. Автобус с визгом затормозил, дверцы распахнулись.
– Давай помогу, – вскочил и мужик.
– Вот спасибо, сынок, да я уж сама, сама, – старушка ловко подхватила сумку и спустилась по ступенькам вниз. Дверцы закрылись, и автобус тронулся.
Все сидели молча, глядя в окно.
– Нет, – вдруг абсолютно серьёзно сказал ребёнок в полной тишине. – Солнце не кусается. Я бы, если бы был солнцем, не кусался бы. Мама, а правда хорошо, когда ты солнце?
Мать не ответила. В салоне было тихо. И надоедливая жара стыдливо пряталась по углам под креслами, боясь спорить с тонким, лёгким, невесомым, как полузабытый сон, ароматом земляники, витающим в воздухе.
Самое главное
Уже много лет ей снился один и тот же сон. Будто стоит она на высоком холме и смотрит вниз. Её чуть трясёт от озноба, ветер мокрой холодной лапой гладит плечи. Страшно. Но она не может двинуться с места, вздохнуть, даже губы не шевелятся в беззвучном крике. Она смотрит вниз, туда, где на чужой земле, под чужим небом, в дыму и пламени, идёт бой. Вздрагивает от каждого удара снаряда о землю, крепко стискивает руки, не позволяя себе прикрыться ими в защитном жесте. Не может отвести глаз от гибнущих внизу людей, от моря крови, отчётливо видимого и чувствуемого ею с её холма. Хочет и одновременно до дрожи боится зажмуриться. Потому что знает – там, в этом аду, в смешении жизни и смерти под её ногами, невидимый в куче металла и человеческих тел, он. Тот, ради которого она здесь. Тот, которого до сих пор ждёт. Тот, в надежде увидеть которого, она и стоит здесь раз за разом, год за годом, удар за ударом сердца.
От очередного взвизга снаряда это самое сердце сжалось в комок и ухнуло вниз. Левую сторону груди пронзила боль. Чуть не подавившись воздухом, Евгения Васильевна открыла глаза. И сразу навалилась тишина, которая и должна была присутствовать в квартире одинокой пенсионерки, да ещё и в пять утра.
Сердечные таблетки лежали на тумбочке, там же стоял стакан воды. С трудом дотянувшись дрожащими пальцами до лекарства, Евгения Васильевна неловко двинула стакан. Вода расплескалась по полу, стеклянная ёмкость глухо брякнула об пол.
– Старая дура, – пробормотала женщина с досадой. – Не разбила, и то хорошо.
Таблетку пришлось глотать так. Ощутив на языке противный привкус, Евгения Васильевна поморщилась. Иногда ей казалось, что она напрасно мучается. Успокоилась бы, не боролась, закрыла бы глаза да потерпела бы, пока невыносимо острая боль, терзавшая грудь, сменится тёмной вязкой тишиной. Она уже достаточно пожила, пора и честь знать. Но глупое упрямство заставляло цепляться за каждый рассвет, вставать по утрам, пить таблетки, передвигать непослушные больные ноги, мучиться и всё равно бороться за каждый день.
Боль потихоньку отпускала. Евгения Васильевна бездумно рассматривала потолок, соображая, чем заняться сегодня. Подруг давно у неё не осталось, мало кто доживает до её лет. Родственники далеко, на другом конце города. Можно, конечно позвонить и попросить приехать. Да только зачем? У них свои дела, своя жизнь, и не очень-то нужна им больная старуха. По телевизору смотреть нечего, не понимала и не любила Евгения Васильевна нынешних передач. А читать – глаза давно не те. Вот разве с соседской девчонкой поболтать. Хорошая девочка, добрая, и чем-то напоминает саму Евгению Васильевну в юности. Не любила она высказываний о том, что молодёжь нынче плохая, испорченная. Молодёжь всегда одинаковая, любопытная, исследующая жизнь на вкус, живая. Юность только ей достается разная. Кому, как соседке, интернет и дискотеки, кому, как ей самой, работа на заводе в тылу и сводки с фронта.
Она наконец, не спеша, дошла до кухни, заварила себе чаю и села с чашкой за стол у окна, наблюдая, как над крышами занимается утро. Ещё один день. Они у неё теперь как монетки, ценные, наперёчет. Каждый может оказаться последним, переполнив собой копилку прожитых лет.
Женщина не знала, сколько так просидела, глядя куда-то внутрь себя. Из забытья её вывел резкий звук. Телефон. Старенький, домашний, ещё с диском, который нужно крутить, набирая номер, и дребезжащим звонком. Родня пыталась и мобильный Евгении Васильевне купить, и этот аппарат поменять на что-нибудь, более современное. Отказалась. Ну зачем ей это? И запоминать, как новыми устройствами пользоваться, тяжело, да и милее старый привычный телефон. Почти друг, товарищ по прожитым годам. С ним веселее. И слышно его хорошо, а в её годы это важно.
– Кто бы это? – пробормотала она сама себе, с кряхтением поднимаясь со стула. Глянула на часы. Девять. Вот так теперь всегда, время убегает, не заметишь. А, кажется, только-только пять было. Трудно в старости следить за временем, оно быстрее двигается, чем ты.
– Алло, – сказала она в трубку. На том конце провода помолчали, потом приятный женский голос спросил:
– А можно услышать Иванову Евгению Васильевну?
– Здравствуйте. Можно. Это я.
Голос был незнаком. Но что-то заставило Евгению Васильевну вслушаться, покрепче прижать трубку к уху.
– Здравствуйте, – сказала женщина. – Евгения Васильевна, я из поискового отряда нашего города. Тут такое дело…
Она как-то замялась, потом ещё более неуверенно добавила:
– Вы только не волнуйтесь. Скажите, пожалуйста, знали ли вы Никодимова Александра Николаевича, двадцать четвертого года рождения?
Сердце, словно в том самом сне, сжалось, а затем ухнуло вниз, больно ударяясь в полете обо что-то. Чувствуя, как резко холодеют руки, Евгения Васильевна почти упала на банкетку возле телефона и смогла лишь выдохнуть немеющим губами:
– Вы нашли его?
– Нашли, – сказала женщина.
– Где?
Голос не слушался. По щекам текли слёзы, а сердце болело всё сильнее. Надо бы таблетку, мелькнуло в голове, но Евгения Васильевна тут же с неожиданной злостью оборвала мысль. Потом таблетки, потерпит сердце. Она этого звонка ждала столько лет.
– На Смоленщине.
Женщина говорила с явным сочувствием, видно, не первый раз ей приходится сообщать такие новости. После некоторой паузы она предложила:
– Давайте мы приедем и всё вам расскажем. Ну, или вы к нам.
«Нет уж», – подумала Евгения Васильевна. «Я теперь и из подъезда-то не смогу выйти без помощи, ноги не удержат».
– Приезжайте, – сказала она. И, не удержавшись, шёпотом попросила:
– Только быстрее, пожалуйста.
Поисковики не подвели. Не прошло и часа, как та самая женщина и молодой парнишка в очках уже сидели на кухне Евгении Васильевны, разложив на столе какие-то бумаги.
– С нами связались наши коллеги из Смоленска, – рассказывала женщина. От волнения Евгения Васильевна никак не могла вспомнить, как ту зовут, хотя собеседница и представлялась. Парень же вообще старался слиться со стеной и привлекать как можно меньше внимания. Кажется, ему было очень неудобно смотреть на растерянную, поминутно вытирающую глаза старую женщину, и не знать, чем помочь. А чем тут поможешь?
– К великому сожалению, отыскать кого-либо из живых, помнящих Александра Николаевича в лицо родственников, не удалось. Только племянница. Но она родилась уже после войны и, соответственно, никогда родного дядю не видела.
– Племянница, – эхом повторила Евгения Васильевна. – Помню, да, был у Саши брат. Маленький ещё, ему лет семь было, когда Саша на фронт уходил.
– Восемь, – поправила поисковичка. – Виктор Николаевич Никодимов.
– Да-да, Витя.
Голос прерывался. Пришлось встать и дрожащими руками налить себе воды. И сунуть-таки в рот ненавистную таблетку. Под внимательными взглядами гостей Евгения Васильевна села на место и продолжила уже более ровным тоном.
– Когда Саша уехал, я часто бывала дома у его матери и братишки. Она вдовой была, тяжело приходилось. Когда у нас в городе завод запустили для нужд фронта, мы с ней туда работать вместе пошли. А Витя, помню, матери обеды носил. То хлеба, то картошину варёную.
Её слушали, не перебивая. Наверное, всё это было поисковикам уже давно известно, ведь существовали архивы. Кто где родился, чем занимался и когда умер не было тайной. Но слова сами лились, словно не Евгения Васильевна это говорила, а семнадцатилетняя Женя, растворившаяся в метели фронтовых лет, угасшая, как огонёк свечи под холодным ветром тыловых будней и бесконечного страха. Страха услышать завтрашнюю сводку, страха проснуться ночью от воя соседки, получившей похоронку и страха обнаружить такую же в своём почтовом ящике. Страха не проснуться утром или упасть замертво вечером у станка на заводе. Перед глазами Евгении Васильевны были сейчас не архивы и даже не события. Только лица, лица, лица. Живые люди.
– Она умерла в сорок четвёртом, – продолжила она после паузы. – Кто-то из её приятельниц написал на её родину, нашлась дальняя родня, Витю и забрали. Больше мы и не встречались.
– Он вас очень хорошо помнил, – сказала поисковичка. – Его дочь, Мария Викторовна, нашла несколько его писем своей жене, написанных, когда он был на лечении в санатории. Он помнил ваше имя, помнил, что у вас были длинные волосы. Помнил, что вы работали с его матерью. И как помогали им, и как вместе читали письма от его старшего брата.
– Читали, – снова эхом повторила Евгения Васильевна. – Было дело.
Она прибегала в маленькую комнатушку в бараке, как только узнавала о новой весточке. Знала – без неё не вскроют. Садились за стол, ставили посередине свечу, чтоб лучше видеть. Женя разворачивала серую бумагу и первым делом убеждалась – письмо написано родным, знакомым, ровным ученическим почерком. Саша так ещё со школы писал, Женя это прекрасно помнила. А потом начинала вслух разбирать написанное. Сашина мама незаметно утирала слёзы и осторожно трогала краешек письма. Знала, что его касались руки сына. «Господи, да она почти вполовину младше меня была тогда», – подумалось вдруг Евгении Васильевне. И Витька малец совсем был. Вихрастый, глаза на пол-лица. «А ведь этот мальчик уже умер от старости. А я всё живу».
– Мария Викторовна сейчас живёт в Москве. Она хотела бы приехать на могилу дяди вместе с вами, – сказала гостья. – Если вы, конечно, сможете поехать.
Евгения Васильевна впервые внимательно глянула на неё с искренним неподдельным удивлением.
– Как же это я не поеду? – не поняла она. – О чём вы?
Её собеседница улыбнулась грустно и очень светло.
– Знаю. Я так, на всякий случай, спросила. Никто на моей памяти ещё ни разу в такой ситуации не отказался.
Проводить гостей Евгения Васильевна вышла к подъезду. Понимала, что не усидит сейчас дома. Не хватало воздуха. Поисковики взяли у неё телефон её родственников, чтобы решить с ними все организационные вопросы, обещали на днях позвонить и сообщить, на какую дату куплены билеты. Ехать хотелось немедленно, прямо сейчас. Под натиском жадного нетерпения и желания оказаться там, рядом с Сашей, отступали и усталость, и старческие хвори, и страх не перенести дорогу. Её спрашивали насчёт сопровождения. Она сказала, что поедет одна. Нет, родня бы её не бросила, кто-нибудь бы помог, съездил, но… Евгении Васильевне не хотелось ничьего присутствия рядом в пути. С любым человеком придётся разговаривать, да он ещё может и вопросы начать задавать. А ей нужна была тишина. Внутри сплёлся хрупкий кокон надежды, нежности и облегчения пополам с болью. Таким не получится делиться, такой вообще нельзя трогать чужими руками и голосами. Евгения Васильевна должна была поехать одна.
Распрощавшись с поисковиками, она обессиленно присела на лавочку у подъезда. Было холодно. Суровые края, где зима наступает рано, а весна поздно. Евгения Васильевна сидела, сложив руки на коленях и глядя куда-то вдаль. Её снова затягивало в омут воспоминаний, зыбкий, туманный, призрачный. Что-то много в последние часы воспоминаний.
– Бабушка Женя, а чего вы здесь сидите?
Звонкий голосок заставил поднять глаза. У лавочки стояла та самая соседская девчонка, что приходила на ум ранним утром. Зелёные глаза в яркой подводке, шарф до самого носа при распахнутой куртке, рюкзак на плече. Из школы возвращается, не иначе.
– Так чего вы здесь сидите, бабушка Женя? – снова спросила девочка. И Евгения Васильевна поняла, что ничего не ответила до сих пор. Сидела и молча смотрела на стоящую перед ней олицетворённую юность. Сердце вдруг обдало неожиданной тёплой волной. Бабушка. Мягкое слово, ластящееся к душе, особенно когда своих внуков нет. Пусть хоть неродная, а назовёт.
– Помочь вам домой дойти?
Теперь уже в голосе девочки звучало беспокойство. Евгения Васильевна улыбнулась и покачала головой.
– Не надо, Вика. Всё хорошо. Посиди со мной минутку.
Девчонка послушно присела рядом, помолчала немножко, а потом спросила:
– А что это за люди были? Вы квартиру, что ли, продаёте?
Мимолётно удивившись странной логике, женщина снова качнула головой.
– Нет. Не продаю. Мне отсюда, если уж и выезжать, то прямиком на кладбище.
– А кто тогда?
– Эти люди, – медленно сказала Евгения Васильевна, – принесли весточку от очень дорогого мне человека.
– Письмо, что ли? Так вроде у нас другой почтальон был.
Вика не понимала. Как хорошо, вдруг подумалось Евгении. Как хорошо, как замечательно, что ты не понимаешь. Не дай тебе бог никогда понять, как можно семьдесят лет ждать вестей от человека.
– Не письмо.
Она потёрла озябшие ладони друг о друга. Помолчала. Вика ждала.
– Понимаешь, – женщине хотелось подобрать самые правильные слова, чтобы донести, чтобы собеседница поняла и приняла. – Тебе вот сейчас сколько? Четырнадцать?
– Пятнадцать, – недоумённо поправила Вика.
– Когда я была чуть постарше тебя, у меня был жених.
– Жених?
Вика широко раскрыла глаза. Что именно показалось ей таким удивительным – наличие жениха у древней бабки-соседки или желание той о нём поговорить? Евгения Васильевна усмехнулась.
– Жених, – повторила она. – Мы с ним в одном классе учились. Ну, когда учились, он ещё не был моим женихом. А вот сразу после выпускного, на следующий день, и стал.
– А потом? Вы поженились?
– А потом он уехал на фронт. Добровольцем, – сказала Евгения. – И больше не приехал. Два года писал он. А через два написали за него. Мол, пропал без вести ваш жених. Вот так и закончилось всё.
– И всё?
Тон у Вики был недоверчивым и разочарованным. Ей явно хотелось тайн, страстей и неземной любви. Любви. Да была ли она вообще? У молоденьких парнишки с девчонкой, полных планов и ожиданий, полных счастья и предвкушения новой жизни. Была влюблённость, был смущённые взгляды исподлобья, румянец на щеках, надутые губы и нарочитое пренебрежение. Была ночь выпускного. Парни в костюмах, девочки в цветастых платьях, смех и звонкие молодые голоса. Радостные, опьяненные неожиданным, непривычным чувством взрослости, они гуляли по набережной, читали вслух стихи, планировали, кто куда дальше пойдёт учиться. К полуночи ветер стал холодным, и Женя, вдруг озябнув, обхватила себя руками за плечи. А минуту спустя на те же самые плечи лёг тёплый пиджак. И не было ни одного слова, и не нужно было ни одного. Только переполняющее через край счастье с привкусом легкого стыда и страха – ой, что же я делаю. А ну как кто увидит?
И было утро, когда проснувшиеся уже по домам выпускники узнали, что привычная, известная на вчера и распланированная на завтра, жизнь закончилась. Рухнула, как карточный домик. И непонятно стало, что делать с этими её остатками дальше.
Женина тётка тихонько вытирала слёзы, как-то ожесточённо намывая пол. Женя её понимала. Немолодая женщина уже знала, что такое война, и не одна. И наголодаться успела, и по городам и весям ноги потоптать, и на голой земле поспать, и родителей потерять, и овдоветь. Давно уже они одни с племяшкой остались. И теперь читались в глазах тётки страх и злость на судьбу-злодейку.
В занавешенное окошко глухо стукнул камешек. Женя с тёткой одновременно вздрогнули, но ни одна не подошла, не глянула, кто там.
– Иди, – сказала тётка через минуту. – Это тебя. Не те мои годы уже, чтоб мне парни камушки в окно кидали.
И ни тебе упрёков, ни сурового: «Не пущу». Не до того было.
У крыльца дома стоял Саша. Встрёпанный, напряжённый, он подался вперёд, увидев Женю, потом замер, неловко откашлялся и предложил:
– Пойдём прогуляемся?
Она пожала плечами. Зашагали вдоль улочки, под зелёными деревьями. Ещё вчера Женя боялась бы чужих глаз, сегодня было уже всё равно. Внутри дрожало перепуганным зайцем предчувствие беды.
– Я на фронт уезжаю, – сказал Саша. – В военкомат с утра ходил.
– Как на фронт?
Женя растерялась. Она понимала, что начнётся мобилизация, что мужчины пойдут воевать, но то другие, взрослые, сильные. Не Саша.
– А так, – отрезал он.
– Тебе же ещё восемнадцати нет, не возьмут.
Саша помолчал, потом глухо сказал:
– Мы с Петькой и Мишкой решили, припишем себе по году, вдруг не заметят. Не заметили. Там не мы одни такие. Видели парней и из других школ.
Жене нечего было сказать. Вот и молчала, чувствуя, как затапливает душу чёрный беспросветный холод.
Саша вдруг остановился, развернулся к ней и как-то жалобно сказал:
– Ты только пойми. Как я по-другому? Кто я буду, если не пойду? Нельзя так, не могу.
– Понимаю, – отозвалась Женя. А голове мелькнуло: «А кто же я буду, если начну плакать и просить не ехать, остаться?»
– Я чего пришёл-то, – помолчав, сказал Саша. Впервые взял Женю за руку. Тепло, невесомо и очень бережно. Посмотрел в глаза. Может, и не будет другого случая…
Он замялся, потом резко, как в воду прыгая, спросил:
– Как вернусь, выйдешь за меня замуж?
Женя смотрела ему в глаза, голубые, красивые, родные глаза. И понимала, что вот в этот миг решается её судьба. И, если сейчас она не согласится, то всё пойдет неправильно, не так.
– Выйду, – ответила она.
Тёплое июньское утро таяло перед глазами, сменяясь серым осенним днём. Таяло время, десятилетия между ними, как снежинки на ладони. Таяла и исчезала юная решительная Женя, оставаясь старухой на лавочке у подъезда. Евгения Васильевна вздохнула.
– Он погиб, да? – спросила Вика рядом.