Зарево. Фатум. Том 2

— Останься. Прошу. Мы заслужили выходной, — прошептал в ее губы, рывком усаживая Штефани к себе на бедра. Она приглушенно выдохнула, чуть прогибаясь в спине, да я и сам еле сдержал стон. — Останься.

— У меня слишком много мыслей в голове.

У меня тоже. И эти образы не позволили бы отпустить Шайер, даже если бы небо загорелось.

Желание такое сильное, что ясность в голове пропадала. Жар – волнами по телу. По позвоночнику. В паху.

— Обещаю, лишние мысли испарятся. И ты будешь спать спокойно. Я буду оберегать твой сон, — поймал её губы своими. Едва касаясь. Поцелуй рваный, дразнящий больше. Штеф прижалась ко мне телом, но приподнялась. Сжал крепче ее бедра и дернул вниз, удерживая на месте. Прижимаясь к ней. Прижимая ее к себе. — Штефани… Я хочу… — но не мог произнести. Слишком многое хотел сделать. Слишком многое. Слова растворялись в сбитом к хренам дыхании. Вместо слов целовал жадно. Сжимал ее грудь, хрипло постанывая. А она обнимала меня за шею. И прохладный кабинет вмиг стал душным. — Штефани, мне нужно… Я хочу…

— Что ты со мной делаешь?.. — пробормотала сдавленно. Сквозь полустоны. Взгляд расфокусированный.

— Что яс тобой делаю? Что тысо мной сделала?

Ладонью вниз к её бедрам. Вновь к груди. Она потянула воздух глубоко, тяжело, стараясь быть тихой. Запрокинула голову. Запустила пальцы в мои волосы, пока я, оттянув кофту и футболку, целовал и покусывал ее шею. Осторожно касался губами плеча. И я задыхался. Хотел ее. Невыносимо. До помутнения. Был словно пьян. Она рефлекторно двигала бедрами. Касалась легко и нежно. Скользила руками по моим ребрам. Лихорадка. Мир сузился до момента.В пекло попытки избавиться от одежды. Нестерпимо. Срочно и сейчас. Кофта Штефани скомкана под лопатками, мои штаны спущены ровно настолько, чтобы не мешать.Горячо. Двигались резко, прерывисто. Целовались исступленно. Я сжимал оголенные бедра Штеф, сильнее опуская ее вниз. Сильнее. Сильнее. Сильнее. Ловил губами ее стоны. У самого из груди рвались хриплые вздохи. Жар. Уткнулся лицом в ее шею. Ровнее. Плавнее. Но все так же сильно. Чтобы толчки отдавались в нашем сбивчивом дыхании. Ненасытно. Жадно. Еще и еще.

И я терял остатки рассудка и самоконтроля, слыша ее стоны и срывающееся, дрожащее дыхания.

Терял остатки рассудка и самоконтроля, когда Штеф сжимала мои плечи, оставляя на коже следы ногтей.

Вместе с ночью приходит мороз. Воздух вырывается изо рта паром, пока обхожу периметр резиденции. Мыслями полностью в событиях дня. Не могу выкинуть из памяти, как Штеф накрыло воспоминание. Те мгновения, когда она не слышала наших голосов. Ее испуганные глаза и отсутствующий взгляд.

Она забыла, что ее топили. И не знаю, что меня пугает больше: то, что Шайер забыло это, или то, что еще не может вспомнить. А хуже – что не рассказывает. Я всё думаю и думаю о времени, когда она сбежала из резиденции. О том, что с ней происходило. Штеф пересказала, конечно, но в своем стиле. Избегая подробностей своего состояния. Умалчивая, что пережила своей шкурой – но чтобы поседеть окончательно достаточно и тех обрывков, которые успела поведать Харитина.

"Штефани не выживала. Она боролась, – сказал Роберт сегодня днем, когда мы остались с ним один на один. — Против обстоятельств. Кадаверов. Сообщества. Вместо того, что спрятать голову в песок или бежать, Штеф принялась разыгрывать свою партию. И за ней пошли люди. Ей поверили. В неё поверили. Считай меня фаталистом, Крис, но само Провидение привело её в Серпенсариевское поместье".

В пекло Провидение.

Холодно. Снег срывается мелким порохом.

Гоню прочь размышления, стараясь сконцентрироваться исключительно на карауле. Иногда для верных решений и правильных действий нужно только время. Оно временами и мыслить сгоряча не стоит. Но сама жизнь не позволяет мне отвлечься. На улице появляется Морис, решивший немного погулять "на свежем воздухе". Говорит, что тревожится и не может уснуть. Решаем нарезать пару кругов вокруг резиденции вместе.

Морис оказался безоговорочно предан Шайер. Он и после сегодняшнего случая со Штефани не сказал Роберту ни слова, когда тот спрашивал о происходящих в жандармерии событиях.

Конради кого-то мне смутно напоминает, но никак не могу понять кого. Темноволос, кареглаз. Когда улыбается, почти светится. Смышленый, образованный. Даже слишком для рядового верноподданного Государства эрудированный. Внутренняя воля и чувство собственного достоинства, которые не скроешь. В нем есть закалка, есть достойные зачатки боевых навыков. Я спрашиваю его о жизни, и Конради рассказывает. Детство помнит плохо, но говорит, что, кажется, был невообразимым выдумщиком – ему долго думалось, что он видел столицу своими глазами, что знает белый камень ее стен и воды трех рек, на которых стоит Мукро.

Или стоял, черт знает. Может белый град этот пробник апокалипсиса сровнял с землей под ноль.

Закуриваю. Морис отказывается. Небо темнеет почти до черного. Ночь мрачная. Ледяная. И зима только крепчает – не хочу гадать, какие лютые морозы нас ждут.

Пытаюсь разговорить Конради о жандармерии. Я должен знать. Но парень отмахивается и замолкает.

— Я не из праздного любопытства спрашиваю, Мойше. Мне нужно понимать, что происходило со Штефани. Ради её блага.

— Да, — просто отвечает он, — пожалуй, должен.

— Тогда рассказывай, — но ответом мне служит отрицательное покачивание головой. — Морис, — окликаю его требовательно.

Конради молчит еще несколько мгновений, опустив взгляд на ладони. Пальцы юноши покрывает сеточка мелких белых шрамов.

— Я поклялся ей, что ничего не скажу, — говорит он негромко. — Не буду лукавить – это тяжелый груз: вам стоило бы знать больше. Да и возыметь врага в твоем лице – глупейшее решение, — добавляет юноша с горькой усмешкой. Затем оборачивается ко мне, поднимает к моему лицу глаза и пожимает плечами. — Но я дал слово, Кристофер, и держу его. В мире осталось не так много чести, чтобы терять её крупицы. Что будут стоить наши слова, если мы примемся разбрасываться ими просто так?

Взгляд его чистый и искренний. И я убежден, что Конради даже под дулом пистолета продолжит хранить молчание.

Бросаю окурок в урну, засыпанную снегом.

— Горгоновцы чтят клятвы. Свои и чужие. Ты не возымеешь в моем лице "врага", — говорю, шумно выдохнув. — Только обзаведешься моим уважением.

Внешний мир прорывался сквозь пелену неглубокого сна. Я почувствовал, как поднялась Штеф, и открыл глаза.

Глубокая ночь. Синяя темнота. Кабинет. Походная кровать. Скользнувший по стене отсвет от фар.

Шайер торопливо надевала черное пальто. Увидев, что я встал вслед за ней, негромко сказала: "Ансельм вернулся". Кивнул, в первую пару секунд продолжая сидеть и гнать прочь сонливость. Затем рывком оказался на ногах и, подхватив ножны, поспешил за девушкой, уже выскользнувшей из кабинета. Мы спустились с лестницы вместе. На кухне сидели курящие Харитина и Элиот, из зала аудиенций показался Морис с книгой в руках. Дежурство на Саре и Найджеле.

Только Шайер хотела открыть входные двери, как их распахнул Блэк.

— Штефани, — военный склонил голову в поклоне. Бросил через ее плечо взгляд на меня. — Хорошо, что вы не спите. Как раз хотел кое-что обсудить.

На улице свежо. Безветренно.

Пока шли к машине, Ансельм доложил, что вылазка завершилась нормально. Все целы – что главное, – а также группе удалось привезти топливо и немного провизии. Город оказался практически цел. Оставлен не только живыми, но и мертвыми. Кадаверов Блэк считай и не заметил. Символика Сообщества имелась, но не в большом количестве. В целом обстановка пустынная и гнетущая. Вполне уже классический антураж, чего уж. Дорога не очень хорошая – вот ей точно досталось, когда за Рубежи устраивали бойню с полчищами хтони. Ехать – сплошное мучение, бензина сгорит немерено.

Ансельм рассказывал быстро, тезисно, стараясь закрыть основные вопросы Штеф четкой, но сжатой информацией до полного рапорта. Ведь вылазка в его словах внезапно оказалась вторична. Мы замерли на достаточном расстоянии от машины – я и Штефани напротив Блэка, Морис чуть поодаль. Константин стоял, опершись о капот. Полусонный Виктор там же протирал очки. На крыльцо вышли Харитина с Элиотом. Сара двигалась в нашу сторону.

— В общем, когда мы заехали на территорию Руин, то увидели чужуюмашину на дороге. Решили осмотреться, чтобы избежать незваных гостей, — Блэк сглотнул, помедлив. Штефани не торопила. — Гость был. Но вместо того, чтобы напасть, поднял руки и заговорил, умоляя выслушать его. Он искал девушку, которая сжигает реликвии "прозревших", — я стиснул зубы, напрягаясь всем телом. Шайер дернула головой, хмурясь. Блэк меж тем продолжал. — Он адепт. Более, того – мистагог. Но бросил свое оружие к нам под ноги, прося направить его к "Карме". Он сказал, что знает, кто организовал нападение на °13-16-8-28. Сказал, что хочет служить, что ищет еёдавно и сбился с пути. Он спрашивал, не знаем ли мы её, не видели ли, — ещё одна небольшая пауза. — По всем его описаниям, эта девушка… Ты.

— И?

Мне показалось, что голоса Штеф не услышал. Только увидел, как пошевелились её губы.

А Блэк кивнул в сторону машины:

— Я решил, что убить адепта мы успеем и на месте, но нельзя лишать его жизни, не показав тебе. Он в багажнике. Безоружен.

Тяжелое молчание несколько долгих мгновений. Штефани переглянулась со мной, посмотрела на подошедшую взволнованную Сару, на Мориса.

— Хорошо. Доставайте его, — ответила Шайер глухо, и Ансельм кивнул, устремляясь к машине.

— Обзаводишься поклонниками? — бросил саркастично, вынимая мачете и переминаясь с ноги на ногу.

— Тебя было недостаточно, — прозвучало от девушки в том же тоне. Оба встревожены и напряжены.

Я вышел вперед, закрывая Штеф собой, а еще через пару мгновений Ансельм и Константин подтащили юношу, чьи руки были крепко связаны. Он был бос. Одет в брюки с широким поясом и свободную сорочку, расстегнутую до середины груди. Меж его ключицами виднелся символ Сообщества – узор из выпуклых светлых линий кожи. Но клеймо на его груди казалось детским лепетом по сравнению с метками на лице. На щеках и скулах юноши виднелись глубокие симметричные шрамы, аккуратно вырезанные по форме глаза. На лбу, прямо по центру, находилось самое крупное око, от которого расходились тонкие рубцы. Шрамы грубые, оставленные острым лезвием, но при этом выполненные с особой тщательностью. Настоящие же его глаза – темные, почти черные с чуть опущенными внутренними уголками – смотрели прозрачно и отсутствующе, но в тот же миг цепко. Юноша практически не моргал. Взгляда не отводил. И все изуродованные изображения глаз с его кожи тоже будто наблюдали за нами.

А когда Штеф сделала шаг из-за моей спины, адепт издал странный звук и дернулся к ней… Но тут же замер, ощутив у себя под горлом сталь выставленного мачете.

— Не дергайся, — выдавил я. — Сиди смирно.

Он посмотрел на меня, облизнув верхнюю губу. Опустил медленно набок голову. Встал на колени. Улыбнулся. И вновь резко перевел взгляд на Штеф.

— Кар-р-рма, — выдохнул юноша, — я искал тебя так много месяцев! Еще белым покрывался мир, и снег укутывал алую землю. Темными были небеса даже днем, когда к ним возносилось яр-р-рое пламя. Огонь, тобой разведенный, пожирал изменников, и я глядел в его лицо и слышал, как он воззвал ко мне. Он сказал мне с-с-служить, помочь тебе отомстить за опороченные имена богов, покарать пекаторов, что верой прикрывали жажду власти. Гр-р-р. Их пастыри приравняли себя к богам и должны поплатиться. Люди, что называют себя прозревшими, погрязли во грехе своей алчности.

— А разве ты не "прозревший"? Твое лицо изрезано глазами. Разве ты не учишь иных адептов? Разве ты не видишь больше прочих? — спросила Штеф негромко, но голос ее показался идущим из глубин.

— Я не прозревший, Карма. Я иду на ощупь в этом мире полном мрака. Глаза мои заволокла тьма, и очи на моем лице лишь попытка разглядеть тусклый свет, что посылают боги. Я не пр-р-розревший. Я слепец. И шрамы мои – не символ познания, но признание человеческого невежества и примитивности.

— Кто ты?

— Мое имя Саймон Арола, — он низко поклонился, вновь облизывая губу. — И я помню лишь бесконечный путь, будто вся жизнь вела меня к этой точке. Я помню, как вспыхнул мир, и как умертвия выползли из глубин преисподней. Я помню, как померк свет, и как ветры бушевали, поднимая воду рек. Помню как содрогнулись с-с-скалистые горы, и как культ взял меня под опеку. Помню костры и пения. Помню кровь и кос-с-сти, — голос его становился все более шипящим, пока не перешел в шепот. Юноша улыбнулся. А я продолжал держать мачете у его горла.— Но боги многое забрали у меня, чтобы позволить идти этой дорогой. Я заплатил им воспоминаниями. И всё, что они оставили мне – имя. Хотя и оно бессмысленно, когда мир полыхает. Но я искал тебя. Так долго искал тебя, и готов вверить жизнь в твои руки, Карма…

— Ты ошибся, Саймон. Я не "Карма". И я не борюсь за твоих богов. Я не верю в них.

— Тебе не нужно осознавать их волю, чтобы исполнять её. Призраки следуют за нами без нашего согласия, разве не так? Я молил мертвых не ходить за мной. Но они ходили, — и Саймон вдруг рассмеялся. Искренне и беззлобно. — Ты знаешь, что речь не о монстрах, рожденных бездной и людскими страхами. Умертвия низменны, им нужна лишь наша плоть, но истинный ужас кроется в тех, кто старается пожрать наши души. Ты ведь чувствуешь на своих плечах их ладони? Они ведь шепчут тебе беспросветными ночами? Они протягивают тебе руки и ведут за собой хожеными тропами во мрак…

Темная ночь. Звезды горели высоко в небе. Те, кто окружал в ту минуту Саймона и Штеф, лишь молча наблюдали. Но лица каждого выражали больше, чем могли передать десятки слов. Мы ждали реакции Шайер. Виктор был в смятении, посматривал на адепта с опаской и отторжением. Взгляд Харитины метался. Чудилось, будто она готова закричать, мол, почему адепт ещё жив, почему он вообще здесь… И я был убежден, что леди Авдий отбросило в воспоминаниях на годы назад, когда анцербовцы меняпривезли пленником в их дом. Она помнила тот обман. И помнила, чем завершилась ошибка для ее семьи. И боялась повторения сценария. В ту ночь я впервые увидел, как Харитина Авдий боится.

— Тени не ходят за мной, Саймон. Они не пугают меня и не тянут за собой, — наконец проговорила Штефани, присаживаясь, чтобы смотреть адепту в глаза. —Мы бойцы Змееволосой девы. Нашим призракам не нужны наши души. Она едина для всех, — выдох вырвался из ее рта паром. — Ты говорил, что знаешь, кто организовал нападение на °13-16-8-28. Разве это не Говард Хварц?

— О, он мечтал бы! Но его мечту выкрал его же подчиненный. Сам нашел, сам организовал… Я знаю, кто он. И знаю, где он. И расскажу всё, и проведу к его очагу… — Саймон посмотрел на меня украдкой. — Он носит когти вместо ножей. Он служил в Белом городе коронам.

Отвратное предчувствие стянуло дыхалку. Я надавил на горло Аролы сильнее, произнося сквозь стиснутые зубы:

— Имя.

— Уильям. Билл. Лэйтер-р-р.

Вот же конченая сука.

В ушах загрохотало. В груди вспыхнуло. Ярость захлестнула и переполнила.

Штефани поднялась, отступив ко мне, и мы переглянулись, оба нахмуренные и буквально дрожащие от сдерживаемых эмоций.

Я помнил Лэйтера прекрасно, у нас долгая история знакомства, начавшаяся в Мукро: прихвостень Главнокомандующего, начальник столичного отдела дознания жнецов и паскуднейшая тварь, коих поискать надо. Шайер знала Уильяма меньше, но и их встреча тоже оказалась яркой: в жандармерии, когда девушка была в плену.

— Я готов присягнуть тебе на верность, Карма, — проговорил Саймон, оставаясь неподвижным. — Я проведу тебя к Лэйтеру. Я буду биться под твоим знаменем. Я помогу тебе понять сердца верующих в Ушедших богов и помогу обхитрить пекатор-р-ров.

Шайер опустила мою руку с мачете.

— Штефани, ради Богини Матери! Очнись! — наконец не выдержала Харитина. Её резкий голос полон отчаяния. — Зачем ты позволяешь ему говорить? Он опасен, и его не должно быть здесь! Неужели только я осознаю насколько это опрометчиво? Неужели только мне хватает здравого смысла и смелости сказать это вслух?! Он безумен, Штефани! Нужно разбудить Хар…

— Остановитесь, леди Авдий, — холодно перебила ее Сара. — Умейте ждать. Терпение вознаграждается.

Харитина выдохнула резко, шумно, оборачиваясь на Ансельма и Константина. Нашла поддержку в выражение глаз Виктора, но уставший до потасканности Бенар не решился заговорить. Саймон покорно молчал. Ему были безразличны ее слова. Ему было плевать на споры. Он смотрел на Шайер и ждал её ответа.

— Штефани? Он ведь адепт, — слова Элиота полны неверия, недоверия.

— Кристофер! — параллельно воскликнула Харитина, смотря на меня. — Вы ведь помните Теневые берега!

— Помню, — отозвался негромко. А у самого сердце зашлось до удушья. Прохлада ночи обернулась нехваткой воздуха.

Штефани медлила. И спустя мучительно долгое мгновение прошептала, лишь повернув ко мне голову, но не подняв взгляда: "Ты мне веришь?". "Всегда", – ответ такой же тихий, но бескомпромиссно-искренний. Девушка практически незаметно кивнула, в следующий миг делая шаг к Саймону.

— Если обманешь меня, если только попробуешь обмануть; если выкажешь хоть малейшую угрозу моим людям – я расправлюсь с тобой быстрее, чем успеешь подумать, — на твердые слова Шайер Харитина закрыла лицо руками, Элиот пошатнулся, отступая на шаг назад. — Если предоставишь мне хоть малейший повод, я не дам шанса на раскаяние.

— Я буду верен, — и в тоне Саймона было нечто первобытное, пугающее своей отчаянной открытостью.

— Морис, развяжи его, — и пока Конради освобождал предплечья Аролы, Штефани достала кинжал. Саймон поднялся на ноги, разминая кисти. — Клянись мне, — и, прежде чем адепт открыл рот, потребовала, — перед своими богами клянись. Их именами клянись.

Рот Саймона расплылся в широкой белозубой улыбке. Он склонил голову, и взъерошенные русые волосы упали на его глаза. Он протянул ладонь к Штеф, и та вложила в нее кинжал. Я переглянулся с Сарой, что достала пистолет.

Арола совершил глубокий поклон, держу руку с кинжалом поднятой, и быстро зашептал. Чужие слова. Старые, забытые. Имена и обращения сливались в единый гул, пока он чертил вокруг себя символы. Юноша упал на колени, вскидывая руки. Следом высунул язык, медленно облизывая лезвие и режа кожу. Кровь засочилась по металлу. Заструилась по подбородку. Зазмеилась узором по шее.

— Кровью и духом пред ликами всех Незримых клянусь в честности помыслов и своей преданности, — низко, резонирующе. — Да будет ночь мне свидетельницей, да пусть узрят звезды, да пусть мои речи достигнут Чертогов богов, — и Саймон, смотря в лицо Штефани не моргая, провел кинжалом глубокую ровную линию от плеча до груди. Алая кровь на белой коже. Алая кровь, пропитывающая его сорочку. — Если будет нужно, я отдам свою жизнь, — и еще одна линия, накрест первой. — И если обману, пусть Судья отвернется и Матерь отринет. Пусть Фобосах и Форах терзают мою душу. Пусть Аштес пожрет мою плоть. Пусть Сумрачная отвергнет мой дух, и вечность Хбиар пирует моим сердцем. Клянус-с-сь, — и последняя линия. От подключичной ямки до торса.

— Хорошо, — сказала Штеф сухо, забирая протянутый кинжал. Но в глубине ее глаз крылся ужас. Она отвернулась к продолжавшим молчать за ее спиной людям, и увидела их лица, отражающие то, что горгоновский командир сокрыла. — А теперь вернемся в поместье и обсудим. Ансельм, — Блэк встрепенулся, — раз уж ты привел гостя – проследи за его поведением.

Штеф двинулась к поместью. Прежде, чем Саймон успел сделать шаг, я перехватил его за плечо, грубо удерживая на месте:

— Послушай-ка, приятель. Слова, конечно, поэтичны и весьма пламенны, — я осклабился, — но, поверь, если предашь её, то кара Небес будет для тебя милостью. В пекло богов, я сам стану твоим самым страшным палачом. Сам вырежу тебе сердце и заткну его в твою глотку. И сделаю это так, что ты будешь жив до последнего. Понял?

А Саймон ни то проурчал, ни то прорычал, глядя не с ужасом, а с восхищением и довольством. И лицо его, окропленное свежей кровью, было озарено скорее одержимостью, а не бездумным безумством.

— Твоя яр-р-рость – огонь, а решимость – ледяной клинок. Я почел бы за честь. Но не сомневайся в моих словах, я не предам данной клятвы.