Журнал «Рассказы». Шаг в бездну

Если Анна убьет Альфреда

Светлана Волкова

Значок с лыжником

Банка с выводком головастых поварешек издалека напоминала облепленный опятами пень. Их разномастные шляпки из нержавейки блестели на утреннем солнце и казались такими органичными в маленьком пространстве зеленой кухни – ах, наша полянка, всегда смеялись дети. Ольга вынула одну из поварешек, достала большую сковороду, щедро смазала ее подсолнечным маслом, поставила на плиту. Послушала, как сковорода начинает негромко шипеть, совсем по-кошачьи, цыкнула ей: «Чш-ш-ш, тихо!», улыбнулась – как же хорошо! Все хорошо!

Взяв в руки миску с уже готовой опарой, добавила горсть изюму, тщательно размешала, обернулась к детям:

– С вареньем будете или со сметаной?

– С вареньем! – закричал Славик, не отрываясь от книжки-раскраски.

Маша не отреагировала, увлеченная игрой с кошкой Матильдой. В кухню ворвалась старшая Юля, за ней с визгом влетел Таврик, щенок неизвестной лохматой породы, которого дети подобрали у магазина.

– Мам, я не буду! – Юля, возбужденная, вечно куда-то летящая, парящая, взяла двумя пальчиками из тарелки полупрозрачный ломтик сыра, отправила в рот. – Иначе в свадебное платье не влезу.

Ольга снова улыбнулась. Может быть, это и есть пресловутый миг счастья, который она всегда пыталась уловить, зафиксировать, остановить и хранить его отпечаток в серые хмурые дни? Всегда кажется, что будет нечто намного ярче, фотографически безупречное, и сомнений не останется – это и есть самый счастливый миг. Может, все эфемерно, а счастье – вот оно, в этом самом обыкновенном июньском утре, в шипящей сковороде, в смехе детей, в восторженном тявканье собаки и мурлыканье кошки? И в этом благословенном старом доме с просторной кухней окнами в цветущий сад, со светлой верандой с цветными стеклышками в филенчатых дверях, со скрипучей лесенкой крыльца, под одну из ступеней которой муж когда-то положил старый значок с лыжником – на счастье, на счастье. И в старой березе у крыльца, которую сажал в детстве покойный свекор.

Ольга повернулась к плите и вылила из поварешки опару на раскаленную сковородку…

Они – разные, иногда тихие, чаще шумные, спорящие друг с дружкой, дерущиеся из-за велосипеда, обожания Таврика и снисходительного царского внимания Матильды. Они милые, нежные, такие родные, их волосы фантомно пахнут медом с молоком, сколько бы им ни было лет. Они – ее дети. Славику пять, Маше четырнадцать, Юльке девятнадцать, через две недели ее свадьба. Господи, как же быстро они растут! Кажется, ведь совсем недавно не было их, а она, Ольга, бегала тайком на свидание к Вадику, и до свадьбы оставалось еще долгих три курса института.

Ольга сняла со сковороды первые румяные оладьи, высыпала на большую тарелку, налила из поварешки следующую партию опары.

– Эй! Кто самый голодный?

Дети не ответили. За спиной была тишина, и даже щенок не скулил.

Ольга обернулась. На кухне никого не было. Ну что с ними будешь делать! То торопят с завтраком, то убегают по своим делам. Но убирать-то со стола зачем? Она ведь только что поставила банку варенья и сметану, и Маша успела достать блюдца из буфета.

Ольга убавила огонь на плите и прислушалась. Из гостиной раздавался звук телевизора. Ольга с тарелкой в руках пошла по коридору, с удивлением натыкаясь на какие-то коробки. Ну скажите на милость, кто тут их поставил, ноги ведь переломать можно! А главное, когда? Только что пустой коридор был, она же сама до завтрака подметала пол.

Ольга локтем толкнула дверь в комнату…

Ее дети сидели рядком, голова к голове, и разглядывали котят в коробке.

«Откуда здесь котята?» – хотела спросить Ольга, но голос не послушался.

Вырвался рваный кашель, и сильно закружилась голова. Ольга чуть пошатнулась и едва не выронила тарелку из рук. Зачем она тарелку-то с собой притащила, дуреха, оставила бы на кухне…

– Я долго вас ждать буду? Марш на кухню! Завтрак остывает!

Она хотела повернуться и пойти обратно, но необъяснимое чувство тревоги волной прокатилось от темени к желудку, обожгло диафрагму, и сухость во рту наждаком царапнула горло. Ольга снова взглянула на детей.

…Они повернули к ней головы и застыли, словно увидев невыносимо страшное, – да пару секунд так и сидели, замороженные, и льдистыми одинаковыми глазами, полными неподдельного, нездешнего ужаса, смотрели на мать…

Потом Маша завизжала и, опрокинув с коленей коробку с котятами, выскочила на террасу, толкнув дверь так, что вдребезги разбилось цветное стекло. Дверь ударилась ручкой о стену и закачалась, сквозь ее пустую глазницу было видно, как Маша босиком бежит через сад, а сад голый, без листвы, присыпанный белой манкой свежего снега.

«Простудится…» – мелькнуло в Ольгиной голове. Комната кружилась, перед глазами танцевали радужные ромбы.

Юля сидела на диване, остолбенело глядя на мать, и обеими руками прижимала к себе Славика. Котята у ее ног пищали и пытались по бахроме покрывала залезть на диван.

Ольга хотела заговорить, но голос вновь не послушался. Тяжелые долгие секунды, самые длинные в ее жизни, ухали глухим пульсом где-то за теменем на затылке.

– Мамочка… – тихо сказал Славик. – Мы же тебя похоронили…

Он плотнее прижался к Юльке, бледной, как сырое тесто, обхватил ручонками ее большой выпуклый живот. Ее беременный живот…

– Что, милый? – переспросила Ольга.

– Гробик был такой красивый, красненький. Блестящий…

Из кухни повеяло пригоревшими оладьями. Ольга дернулась, повернулась, чтобы побежать в кухню, выключить огонь на плите, и увидела мужа, стоящего в коридоре, метрах в двух. В руках у него было старое дедово ружье, стволом нацеленное на нее…

В тишине было слышно, как тикают часы. Ольга моргнула. Потом еще и еще. Веко нервно задергалось, она хотела поднести ладонь к лицу, чтобы успокоить глаз, но Вадим сухо приказал:

– Не шевелиться!

Они стояли в кухне, куда загнал ее муж, а дети осторожно заглядывали через окно из сада, наспех накинув куртки.

– Пусть они войдут, – сдавленно сказала Ольга. – В тапках же. Там холодно.

Вадим глянул на окно, но не ответил.

– Объясни мне, пожалуйста, что происходит. – Ольга осторожно села на табурет, ствол тоже чуть опустился, следуя траектории Ольгиного сердца. – Что, черт возьми, происходит, Вадик?

– Нет, это ты! Вы! Объясните мне!

Она подумала, что если встанет сейчас, подойдет, обнимет мужа, вдохнет запах его рубашки, погладит по волосам, то морок пройдет и все встанет на свои места: за окном расцветет нежное июньское утро, дети рассядутся на диване, а на тарелке будут остывать золотистые оладьи. Но острый злой взгляд Вадима остудил ее.

– Боишься меня? Ружье вон нацелил. На кого, Вадичка? На свою жену?

– Ты не жена мне!

– А кто же?

– Ты… ты… сама скажи, кто ты!

Вадим чуть опустил ружье и вытер рукавом пот, стекающий со лба.

Ольга оглядела кухню: никакой сковороды на плите, чайник новый, электрический, на полке вместо рисунка Славика теперь ее, Ольги, портрет в рамочке: она на этой самой зеленой, как полянка, кухне, держит в руках противень с горячим пирогом.

– Я тоже люблю эту фотографию… – Ольга заговорила уютным голосом, провела рукой по волосам, краем глаза наблюдая, как напряжено лицо мужа. – Ты помнишь, милый, в тот день к нам приехала твоя сестра с племянниками, и мы еще чашку разбили бабушкину, а потом…

Она не успела договорить, Вадим снова поднял ружье.

– Кто ты, черт возьми?!

– Да я же это, я! Твоя Оля!

– Моя Оля в гробу лежит. Разлагается уже. – Вадим смотрел на нее немигающим взглядом, черты лица его вмиг заострились. – Повторяю свой вопрос: кто ты? Зачем пришла в наш дом? Что тебе надо?!

Ольга съежилась на табурете, почувствовала, что сейчас разревется.

– Вадим, я не знаю, что произошло… Я сперва думала, вы все шутите. Зло шутите. Но за окном снег, а утром – моим утром – был июнь и солнце. У меня нет этому объяснения… Я только хочу, чтобы ты поверил мне!

Вадим молчал.

– Помнишь, – осторожно продолжила Ольга, – мы пошли в кино на первом нашем свидании? И я еще сломала каблук, а ты все порывался нести меня на руках. И еще… есть вещи, которые знаем только мы с тобой. Например, когда перестраивали этот дом, там, со стороны веранды, ты положил под ступеньку старый значок с лыжником, на счастье. Ты помнишь? Ты не мог этого забыть. Мы смеялись потом весь вечер и пели Визбора…

– Что ты такое? – закричал Вадим.

Может быть, это сон и все ей снится? Да, скорее, так и есть. Дверь неровная, углы косяка будто закруглены. Занавеска колышется, а сквозняка нет. На холодильнике недавно стояла ваза с сухоцветом – метелочками и оранжевыми фонариками, – нет теперь. А ее ли это дом? Конечно, сон, сон, сейчас она проснется!

Но лай в коридоре отрезвил ее. Дверь с шумом отворилась, и в кухню влетел огромный пес. Ольга инстинктивно дернулась, но в ту же секунду он бросился к ней, принялся лизать, повизгивая от счастья и виляя хвостом.

– Таврик? – изумилась Ольга. – Как ты вымахал! Узнал меня, узнал!

Она обняла пса, зарылась лицом в лохматую рыжую шерсть и разрыдалась. Когда же оторвалась от него, увидела, что Вадим сидит на табурете, опустив ствол ружья в пол, и плачет.

Уже начинало темнеть, и сколько минуло времени, Ольга не понимала. Вадим сбивчиво рассказывал про то, как ее нашли в кухне на полу, вот с этой самой сковородой в руках, как скорая не торопилась ехать, и когда через два часа пришел наконец врач, было поздно: сердечный приступ, надо бы реанимационную бригаду, да где ж ее возьмешь в дачной глуши? Смерть в машине скорой помощи, до райцентра не довезли…

– И вскрытие делали? – неожиданно для себя спросила Ольга.

– Да… – растерянно и почему-то виновато ответил Вадим. – Так положено… Справка есть…

Они долго смотрели друг другу в чужие глаза. Вадим залпом выпил стакан воды и продолжил…

…Похороны задерживали дольше положенного срока: ждали родителей Ольги, те добирались из Томска до Московской области три дня. Хоронили в присутствии только самых близких: семьи и двух Ольгиных подруг из института. Дети плакали сильно, особенно Маша, потом у нее поднялась температура, и недели две она лежала больная – таблетки мало помогали. Юля держалась стойко, но переживала, конечно. И из-за смерти, и из-за того, что траур отодвинул свадьбу. Славик все не верил, подходил к гробу, просил маму открыть глаза. Бабушка хотела увести его, но он обнял ножки стола, на котором гроб стоял, и сказал, что никуда не уйдет. А сам Вадим… Что тут скажешь…

Он снова смахнул слезу. У Ольги сжалось сердце.

– Вадичка, любимый мой! Я не знаю, что это за наваждение! Я же вот, здесь, никуда и не отлучалась, не умирала! Я живая! Живая!

Она схватила со стола нож и с силой резанула по пальцу. Ладонь мигом окрасилась алым, струйка крови потекла на светлую льняную скатерть. Ольга встала и сделала к мужу шаг. Обнять его! Он успокоится, поймет, что все это наваждение.

– Положи нож! – закричал он, вскочил и снова поднял ружье.

Ольга обессиленно опустилась на табурет. Таврик – единственный, кто признал ее в этом, ставшим вмиг чужим, доме, ткнулся лбом ей в колени и, поскуливая, принялся лизать пораненную руку.

Вадим смотрел на Ольгу, нижняя губа у него заметно подрагивала.

Они сидели молча, не зная, что сказать, и не в силах отвести друг от друга взгляд. Несколько раз в кухню заглядывала Юля, но отец прикрикивал на нее, и она исчезала, осторожно закрыв дверь. Наконец Ольга выдохнула:

– Надо что-то делать. Не сидеть же так…

Она с каким-то удивительным спокойствием вдруг подумала, что стоит мужу выстрелить, и все встанет на свои места: как в известном анекдоте, «умерла так умерла». Надо будет только избавиться от ее трупа. Но, скорее всего, это не проблема – в двух шагах от дома лес. А впрочем, ничего и делать не надо. Залезла в дом чужая женщина, воровка, хозяин застрелил. Суд, конечно, будет, но, вероятней всего, дадут условно. Или вовсе оправдают: неприкосновенность жилища, непреднамеренное убийство, да и личность убитой идентифицировать не представляется возможным – ни документов, ни свидетелей, способных опознать. А то, что она в домашнем халате, только сыграет на руку защите: мошенница знала о горе хозяина, решила прикинуться покойной женой.

Ольга с силой тряхнула головой, но морок не исчезал.

– Позвони маме с отцом в Томск. Они меня узнают.

– Позвонить? – хмыкнул Вадим. – И что я им скажу, если они сами первыми кидали комья земли на твой гроб? Ваша дочь, мол, ожила, откопалась, оладьи на кухне печет? Да их тут же хватит удар. Ты этого хочешь?!

Ольга закрыла лицо руками:

– Я не знаю, Вадик.

Уже сутки Ольга сидела взаперти в комнате, раньше принадлежавшей отцу Вадима. Муж приносил ей еду и выводил в туалет, как арестованную.

– Зачем ты запираешь дверь? – спросила Ольга. – Я никуда не сбегу. Это мой дом.

– Пока я не решу, как с тобой быть… – ответил Вадим. – Дети тебя боятся.

Дети… Ольга много бы отдала, чтобы обнять их! Но Вадим запретил им приближаться к двери комнаты.

Все договорились между собой никому не сообщать о внезапно появившейся матери. Да дети и так понимали это. Юля ждала возвращения мужа из командировки, и Ольга очень хотела, чтобы дочь поскорее уехала из дома: волнения могут сказаться на будущем ребенке. Маша целый день сидела в своей комнате на втором этаже, и выяснить, как она там, Ольге не удалось.

Всю ночь Ольга проплакала, пытаясь хоть как-то объяснить себе, что произошло. Уснула лишь под утро, отчаянно загадав, что, когда откроет глаза, все вернется на свои места. Но утро не принесло никаких изменений.

Когда Вадим уехал в магазин за продуктами, в дверь к Ольге осторожно поскребся Славик.

– Мамочка, тебе страшно было в гробике?

– Сыночек мой! – Ольга сорвалась со старенького дивана, мигом подлетела к двери, подергала: закрыто; опустилась на пол, прислонившись к косяку.

– Там же, наверное, холодно было? – Голос Славика звучал так близко, что, казалось, он сидит рядышком и сейчас прижмется к ней, обнимет.

– Да, милый, холодно…

– Ты плачешь, мамочка?

– Нет, мой хороший… – Голос предательски дрогнул, Ольга до крови закусила губу.

– Папа не разрешает с тобой говорить. Я без спросу…

– Маленький мой… Славочка! Мама любит тебя!

Ольга ловила губами соленые слезы, стараясь не выдать себя. Малыш не должен знать, что мама плачет.

– Мамочка… А как ты выбралась?

– Как выбралась?.. Даже не знаю… Я очень хотела вернуться, очень!

– Мы тоже. – Славик зашуршал фантиком. – Я вот верил, что ты воскреснешь. Я тебе конфетки откладывал…

– Славочка! – задыхаясь, зашептала Ольга в дверную щель. – Я только тебе правду скажу, ладно? Я понарошку тогда умерла, не по-настоящему. Я жива, сынок.

– По-настоящему жива?

– По-настоящему! Верь мне, слышишь?! Мама не умерла, мама с тобой!

– Батюшка в церкви тоже так сказал, повторил много раз мне: «Мамочка с тобой».

Послышался стук шагов на крыльце, дверь хлопнула, и до Ольги долетел крик Вадима:

– Славик! Я тебе запретил выходить из своей комнаты! Маша! Почему ты за ним не смотришь?

Ольга прильнула к замочной скважине, увидела, как по лестнице спустилась – стекла – тихая, бледная Маша, схватила Славика за капюшон толстовки и поволокла на второй этаж, не произнеся не слова.

– Вадим! – Ольга заколотила кулаками в дверь. – Вадим! Умоляю! Дай мне обнять детей!

– Нет.

– Только один раз! Я ничего им не сделаю!

– Нет.

– Но почему, бога ради! Почему?! Ты же не можешь не признать, что я жива!

Вадим помолчал и, наклонившись к замочной скважине, сухо, отрывисто произнес:

– Тогда… При перестройке дома… Я не клал значок с лыжником под ступеньку.

Ольга сидела на полу, обхватив руками голову. Она уже не пыталась себе объяснить происходящее, стертые из жизни полгода, уверения семьи в ее смерти. Она лишь думала об этом злосчастном значке. Как же Вадим мог забыть о нем? Ее – ее! – Вадим.

Или это она обо всем забыла? И она ли их Ольга?..

Немудрено, что они боятся ее.

– Еще немного, и я сойду с ума! – вслух сказала Ольга, прислушиваясь, как звучит ее голос.

Надо как-то добраться до телефона, позвонить родителям. Мама, мамочка! Она должна признать свою дочку, сердце не солжет! Но мысль о том, что у мамы будет сердечный приступ, остудила желание. Что теперь делать, Ольга не знала.

Подойдя к комоду, она выдвинула ящик. Здесь покойный свекор хранил письма, которые вместе с пенсией приносила почтальонша Нина. Ольга сразу вспомнила эту Нину: куцее пальтишко, смешной пуховый берет, нахлобученный по самые брови, пухлые детские щечки над кусачим клетчатым шарфов, завязанным до подбородка… В поселке ее называли блаженной. И только свекор, под конец жизни слегка поехавший умом, называл почтальоншу самой разумной из всех, кого знал, всегда радовался ее приходу и подолгу – насколько позволяло Нинино спрессованное рабочее время – болтал с ней в комнате о мелкой бытовой ерунде, о чем с семьей никогда не разговаривал. Нина слушала его молча, наклонив голову набок, как собака, гладила по голове и потом уходила, стараясь не смотреть никому в глаза. И только однажды, встретившись взглядом с Ольгой, быстро заморгала, как если бы собиралась заплакать, и промурлыкала под нос что-то несуразное – как Ольге показалось, детскую песенку.

Среди старых квитанций, бумаг и прочего хлама пестрела коробка из-под конфет.

Ольга открыла ее: там лежали просроченные лекарства покойного свекра. Почему их до сих пор не выбросили? Она посмотрела на пачки таблеток. Ничего серьезного, разве что снотворное. У свекра была хроническая бессонница.

Как было бы просто взять сейчас и выпить всю пачку! Потом заснуть и проснуться снова в том благословенном июне, на светлой солнечной кухне, со сковородой в руке!

Ольга взяла горсть в ладонь, глянула на стакан с остывшим чаем на столике.

Как просто…

Ольга убрала лекарства обратно в коробку и с силой задвинула ящик. Нет! Никогда!

В коридоре послышались шаги. Ольга бросилась к двери, прильнула к дверному замку. Вадим стоял с соседкой Алевтиной на пороге кухни, об их ноги терлась Матильда. О пожилой эксцентричной дамочке ходили слухи, что ведьмует, гадает на картах, и даже кому-то приворожила мужа. Но Ольга никогда слухам не верила: двадцать первый век на дворе, какое колдовство? То, что муж притащил старую ведьму в дом, в сложившейся ситуации Ольгу ничуть не удивило, но то, что Алевтина пришла на своих ногах, заставило задуматься: она ведь уже несколько лет была прикована к постели параличом.

Ольга выпрямилась и услышала, как Вадим ворочает замком в двери. Алевтина, нарумяненная, с подведенными тушью глазами, шагнула в комнату и захохотала.

Вадим, не глядя на Ольгу, отдал соседке ключ.

– Отъеду ненадолго. Скоро вернусь.

– Не волнуйся, мы вот поговорим пока. Да, моя хорошая?

Ольга не ответила. Алевтина закрыла дверь изнутри и положила ключ в карман цветастого платья. Потом прошла к столу, поставила на него хозяйственную сумку и тяжело опустилась в кресло.

– Ну, красавица моя? Что своим души-то рвешь?

– Ты, тетя Аля, я вижу, поправилась, встала?

– Поправилась. Встала. Правильным иконам надо молиться.

– Чудо?

– Чудо.

Ольга наблюдала, как Алевтинины пальцы беспокойно теребят ключ в кармане, как шевелится, обтягивая крючковатые фаланги, цветастая материя.

– Может, и мне присоветуешь, кому помолиться? Для чуда.

– А и присоветую. – Алевтина достала из сумки какие-то предметы, похожие на игральные кости, куски белой материи, тряпичную куколку, свечку, чашку, банку, картонные листы. – Давай-ка сейчас ритуалец проведем.

– Подожди! – Ольга отшатнулась. – Какой ритуалец?!

– Так померла же ты. Но не упокоилась. Назад тебе, милая, надо. Домой.

– Здесь мой дом! Мои дети! Моя семья!

– Мое-мое! – передразнила Алевтина. – Было да сплыло. Забудь! Ты покойница.

Ольга вспомнила огромные глаза Славика и его тоненький голосок: «Мамочка, а как ты выбралась?».

– Тетя Аля, как ты тогда объяснишь, что я здесь, разговариваю с тобой?

– Ну разговариваешь, – повела черной бровью Алевтина. – Что такого? Я с духами всю жизнь разговариваю. Безо всяких спиритических сеансов.

– Ты-то да. Но они? Мои дети? Муж! Они тоже медиумы, хочешь сказать?

– Сядь. Успокойся. – Алевтина зажгла свечку, покапала воском на блюдце, вдавила ее в лужицу и протянула Ольге банку с чем-то черным, похожим на золу.

– Что это? – дернулась Ольга.

– Четверговая соль. Давай, девочка, у меня мало времени. Левой ручкой сыпь на куколку.

Она сунула банку с черной солью в руку Ольги.

– Ты только объясни мне, теть Аль, как это все случилось? Почему я ничего не помню? Как же такое вообще может быть? Умерла… Вскрытие было… А на теле ни царапины. Ты же знать должна, не молчи!

– А зачем все объяснять? Ничего объяснять не надо. Ты, Оля, вертайся назад, откуда пришла. Не ждут тебя здесь.

Алевтина принялась складывать из картона гробик. Лист не поддавался, она достала из кармана ключ и провела им по сгибам.

– Сыпь давай. Потом мы воском с поминальной свечечки покапаем… Жаль, ты в халатике, не в саване. Может, простыночка где в комнате есть?

– Простыночка?..

Ольга почувствовала, как к горлу подкатывает горячая волна. Она резко вскочила и со всего маху сыпанула солью из банки в лицо Алевтины. Та взвыла, прижала ладони к глазам, выронила ключ, и он, звякнув, упал на паркет. Звук от падения показался Ольге ударом церковного колокола. Она подхватила ключ и метнулась к двери.

Бежала долго, выдохлась, а сад будто и не кончался. Наконец-то калитка! Ольга глотнула воздуха и ухватилась за ручку. Холод железа сразу обжег руку. Ольга отдернула ее, оглянулась на дом. Ледяной ветер заполз за воротник тоненького халата, войлочные тапочки набухли от подтаявшего снега. Вернуться, взять куртку, надеть сапоги? Не свои – ее вещи, наверное, уже раздали, но хотя бы Вадима. Что сделает ей накрашенная старуха? Ольга сильнее и моложе лет на двадцать.

Но возвращаться не хотелось. С крыльца метнулся с задорным, таким живым лаем Таврик, подбежал к Ольге, виляя хвостом, ткнулся мордой в ладонь, начал слизывать пыль черной соли с пальцев.

Она толкнула калитку и быстрым шагом пошла прочь. Куда – совсем не представляла.

Пес, виляя хвостом, затрусил рядом.

Ольга не понимала, куда она бредет. Тело закоченело, иногда она останавливалась, садилась на корточки и обнимала Таврика, зарываясь лицом в густую шерсть. Но согреться не могла.

Именно в один из таких моментов ее, дрожащую, прижавшуюся к собаке, окликнули:

– Олюшка?

Ольга была уверена, что голос ей мерещится. Но горячая маленькая ладонь легла ей на плечо. Ольга подняла голову и увидела блаженную почтальоншу Нину.

Стопка перцовки и горячий чай с медом оживили Ольгу.

«Оживили», – подумала она с усмешкой и спросила:

– Нина, а ты не боишься меня?

Нина положила на блюдце кусок разогретой в микроволновке запеканки, пододвинула Ольге. Ее веснушчатые крохотные руки порхали над столом, как бежевые бражники над лампой, и было так уютно в ее скромной кухне с обоями в голубой ромбик, с петухами на занавесках, с пестрой куклой-бабой, сидящей на заварном чайнике, что Ольга едва сдержалась, чтобы не разреветься. И сама Нина, о которой она не знала почти ничего, такая маленькая, ростом Ольге по плечо, пухленькая, с наивным, почти детским лицом, казалась теперь самым родным человеком. Таврик мирно спал у входа на полосатом половике.