Дитя Демиургов. Путь к магии

– Я уйду до рассвета, – сказал Ладимир. – Артесу не помешает свежее мясо, когда он вернётся. Здесь трудно найти добычу, но у оазиса Синего озера я видел следы долгоногов. Не знаю, как они забрели сюда, возможно, их загнали в пустыню гиены. Мяса у них мало, однако выбирать не из чего. Я хочу устроить засаду и потому ни Бешеного, ни Ваджру брать не буду. Вернусь, скорее всего, через сутки.

Аталэйнт, обрадованная тем, что Ладимир наконец спокойно с ней разговаривает, лишь сказала:

– Туда долго идти, мы добирались верхом от Синего озера до алтаря около двух часов. К тому же, возвращаться ты будешь с добычей. Может быть, тебе всё-таки взять лошадь?

– Я рысь, разве ты забыла? – ответил Ладимир, целуя её в лоб. – Мне не привыкать таскать добычу на себе.

Аталэйнт поцеловала его в губы и заснула, укрытая его плащом.

Через час Ладимир встал, оделся и, получше укрыв возлюбленную, пошёл в пустыню. Бешеный ухватил его за рукав рубашки, но Ладимир высвободился и, похлопав жеребца по шее, прошептал:

– Не волнуйся, я справлюсь.

И он зашагал дальше, а Бешеный, вытянув шею, смотрел ему вслед.

***

«Справлюсь!». Сейчас он рассмеялся бы, если б мог.

Ладимир, сделав крюк и скинувшись рысью, чтобы не так увязать в песке, направился на северо-запад, к едва виднеющейся за барханами сторожевой башне.

Накануне никто из его спутников не обратил на неё внимания: все мысли Артеса были заняты алтарём, а Аталэйнт считала, что это древнее пустующее сооружение Венценосных, которое интереса не представляет.

Через три часа Ладимир был у основания башни. Конечно, эта постройка никакого отношения к Венценосным не имела – у них терпения не хватило бы выстроить такое высокое сооружение.

Всё произошло самым глупым и обыкновенным образом.

Башня выглядела давно заброшенной. Тяжёлая дубовая дверь держалась на одной петле, и за ней зиял чёрный провал прохода. «Самое место для того, чтобы спрятать Меч Асгарда», – решил Ладимир, обернулся человеком, вошёл и оказался на первой ступеньке узкой каменной лестницы, ведущей вниз. Проход освещался редкими тусклыми факелами. Ладимир начал спускаться. Ступеньки были крутые, но ему это не мешало; он шёл медленно, одной рукой касаясь стены и напрягая все органы чувств. Он был уверен, что слух, глаза и чутьё зверя не подведут его, как не подводили никогда. Он не учёл лишь того, что уже почти не был зверем.

Лестница казалась бесконечной. Видимо, под башней скрывалось огромное подземелье, вполне возможно, с лабиринтами, и именно там, в самом сердце подземелья, и находился Меч Асгарда. У алтаря делать ему нечего, он не является атрибутом магов Огня.

Ни слух, ни зрение Ладимира не обнаруживали никакой опасности, молчало и его чутьё. Да и откуда может взяться опасность в этом узком лазе, где едва может пройти один человек? Ладимир расслабился и стал спускаться быстрее. Он был уверен, что справится с задачей и бояться ему нечего, и именно в эту минуту упал на ступени, оглушённый сильным ударом сзади.

Расскажи Ладимир в Братстве о том, как он был схвачен, его засмеяли бы. Так глупо попасться мог только воин-первогодок, ещё не прошедший испытания Одиночеством, или тот, кто вовсе не был воином. Возможно, Ладимир и сам бы посмеялся над своей ошибкой, если бы она не привела к таким последствиям. Очнулся он от того, что ему на голову вылили ведро ледяной воды, в обширном подземелье с низким потолком, освещённом факелами, которые здесь горели ярко и ровно. По предметам, развешанным на стенах и стоящим на полу, Ладимир сразу признал пыточную и рядом с собой обнаружил палачей. Он не видел их одежду и лица, возможно, из-за маскировочных чар, и для него это были чёрные фигуры с насмешливыми голосами. Он был привязан к столбу возле стены и не мог даже слегка пошевелиться. Его спрашивали о том, кто он такой и что ему понадобилось здесь, скорее для порядка – их явно не интересовали ответы. Похоже, им они были известны и так… Ладимир по возможности насмехался, и даже это ему давалось с трудом – он чувствовал сильнейшую усталость. Виной тому, скорее всего, опять-таки были чары, потому что серьёзного вреда ему ещё не причинили. Однако насмешки его не потеряли ядовитость, и он за сравнительно короткое время умудрился довести своих врагов до полного озверения. Итогом было то, что ему пришлось познакомиться с испанским сапогом. Он слышал разговоры о том, что большинство пыточных орудий, которыми пользовалось человечество вообще и инквизиция в частности, были придуманы магами Огня. Впрочем, и маги могли позаимствовать их у людей.

Пытали его долго, и он напрягал все силы, чтобы не издать ни звука. Он так сжал челюсти, что ему казалось, будто трещат зубы. Это упорство ещё больше ожесточило палачей; он терял сознание, с помощью воды и раскалённого железа его приводили в чувство и снова пытали, и так несчётное число раз. Время, казалось, застыло. Но терпение палачей закончилось раньше, чем пришла смерть, и Ладимира бросили в каменный тёмный застенок.

Тьма стояла глубокая, настолько глубокая, что Ладимиру показалось, будто он ослеп. Ни единого луча света, ни единого отсвета не было здесь. Из-за мрака и мёртвой тишины казалось, что темница находится на много сотен метров под землёй. Ладимир лежал возле холодной стены на камнях; у него болело всё тело, но дикая, невыносимая боль в левой ноге заглушала всё остальное. Собственно, ноги у него теперь не было; вместо неё был лишь мешок из обгорелых остатков кожи, набитый искалеченной плотью и раздавленными в щепки костями. Это не волновало Ладимира. Он был уверен, что скоро умрёт, а раз так, какая разница, цела его нога или нет?

От одной этой боли можно было умереть, она жгла и терзала, как щипцы палача. Запах горелого мяса, хоть и слабый, не исчез совсем и раздражал до тошноты; когда Ладимира пытали, металлические пластины сапога были раскалены докрасна.

Ладимир еле сдерживал стоны и не замечал того, что слёзы давно уже катятся по его щекам. В такой темноте это не имело значения. Медленно, медленно, опираясь руками о пол, он приподнялся и сел, и боль скрутила его так, что все предыдущие муки оказались ничтожны в сравнении с ней. Задыхаясь, он откинул голову назад. Ему редко приходилось молиться, и сейчас из его пересохших губ вырвалась не молитва, а призыв к тому, кто был далеко. «Я приносил тебе присягу и был готов нарушить её. Ты говорил, что всегда будешь рядом; пусть я не заслужил этого, пусть я почти стал предателем, но если ты был мне другом и остаёшься им, не оставь меня, Див Симаргл, сын Ворона, Лунный Ястреб!».

Боль, как голодное чудовище, глодало изувеченное тело… и вдруг всё кончилось. Чудовище исчезло, голова прояснилась, и Ладимир перевёл дух. Он отдыхал, привалившись к стене, чувствуя, как высыхает на коже пот, а в стороне, у противоположной стены, стояла, скрестив руки на груди, Чёрная Рысь и насмешливо его рассматривала.

Тьма была непроглядная, но она не мешала Ладимиру. Он видел Зверя от пера луня, запутавшегося в длинных чёрных волосах, до тусклого блеска воронёной кольчуги из тех, которыми пользовались воины Братства в битвах на землях Запределья. По левую руку от Зверя сидел на каменном выступе полевой лунь.

– Ну что, допрыгался? – насмешливо спросила Рысь.

– Скорее, отпрыгался, – ответил Ладимир.

– А сколько было гонору! – продолжала Рысь. – Да я, великий воин, без труда завладею Мечом и освобожу Братство от охотников за шкурами! Болван! Точнее, дважды болван. Ты хотел доказать себе, что остаёшься воином, несмотря ни на что. Ну и как, доказал?

Ладимир отвернулся.

– Скажем так… доказал обратное.

– Не зря я тебе сказал, что ты болван. Ты доказал лишь то, что придётся делать выбор, хочешь ты того или нет. А ведь ты не хотел. Ты до последнего прятался за свои дурацкие умозаключения, не желая смотреть правде в глаза. Но теперь тебе не отвертеться. Прятаться уже не за чем.

– Я знаю.

– Тогда слушай, полу-Зверь, слушай внимательно. Ты должен выбрать. Или ты – Чёрная Рысь, воин, не имеющий себе равных, – я не говорю о Симаргле, ты понимаешь, – или… ты со своей прекрасной Аталэйнт живёшь в домике на берегу реки и воспитываешь детей. Учти, что бы ты ни выбрал, я тебя отсюда вытащу и доставлю в Братство. От твоего выбора зависит, останусь ли я с тобой после. Не торопись, времени у тебя будет столько, сколько тебе нужно. Хорошенько думай, котёнок, своё решение ты изменить не сможешь.

Ладимир немного помолчал.

– Если я, – спросил он, – выберу второе, я… останусь оборотнем? Или стану человеком?

– Оборотнем ты останешься, – сказала Рысь. – Ты был слишком хорошим воином даже до того, как стал Чёрной Рысью, чтобы скатиться к человеку. Но вряд ли твоё мастерство будет на этом уровне. Скорее, ты будешь примерно таким воином, каким был в начале службы. Для Братства этого мало, но для того, чтобы жить в лесу Запределья в месте, далёком и от эльфов, и от Звероподобных, и от Сумеречных Тварей, этого вполне хватит.

Ладимир кивнул.

Время исчезло. Рысь медленно ходила по темнице, рассматривая стены. Лунь спрятал голову под крыло и, казалось, задремал.

Почему-то не думалось о выборе. Зато вспомнилось многое, что прежде было неясно и теперь обрело смысл.

Например, разговор с Дивом после того, как он получил письмо Джоя с предложением стать проводником для Артеса. Ладимир его помнил так, как будто он был вчера.

Сначала Ладимир не воспринял предложение Джоя всерьёз. Точнее, предложение было сделано совершенно серьёзно, но Ладимир и не думал на него соглашаться, настолько оно было нелепо. В письме Джой просил Ладимира в память об их былой дружбе и помочь в одном чрезвычайно важном деле. Воспитанник Джоя влюбился в волшебницу из клана Воздуха, влюбился безумно и хочет на ней жениться. Да вот беда: брак между человеком и магом невозможен. Чтобы достичь желаемого, Артесу – так зовут воспитанника – придётся стать магом Воздуха. Пройти обряд посвящения можно только в алтаре магии Воздуха. Добраться до него на Земле вряд ли получится – маги Воздуха не подпустят новичка к своему алтарю. В Запределье Джой плохо ориентируется, потому что редко бывает там, не говоря уж о том, что чужую магию маги Воздуха без труда почувствуют и в Запределье. Но вот грамотный проводник сможет привести Артеса по тропам Запределья к алтарю так, что его никто не сможет обнаружить. Кроме того, проводник должен быть умелым воином, потому что путешествие будет опасным, а Артес в чужом мире окажется совершенно беспомощен. Кто же, кроме Ладимира, справится с этой задачей?

Плату Джой предлагал Ладимиру выбрать самому.

Ладимир не проявил восторга и сначала даже не хотел отвечать на письмо. Поразмыслив, он решил всё же посоветоваться с Дивом.

Кроме того, Ладимир ощутил беспокойство. Предложение Джоя ему не нравилось. Несмотря на внешнюю безобидность, в нём крылась опасность, очень смутная, почти неуловимая, даже не столько в самом предложении, сколько в том, чем могло закончиться это путешествие. Смерть Ладимира не пугала, но здесь было что-то страшнее смерти. И Ладимир загодя решил отказаться и преподнести Диву эту историю как шутку.

В таком ключе он и начал свой рассказ и мало удивился, когда Див, который и до того был мрачен, помрачнел ещё больше. Закончил Ладимир уже серьёзно.

Когда он умолк, князь постоял у окна, что-то обдумывая. Спустя несколько минут он заговорил:

– Ехать или нет, решать тебе. Братству нет и не будет никакой пользы от этого похода.

– Да я и не собирался ехать, Див Мирославич, – сказал Ладимир.

– Дело это гораздо серьёзнее, чем кажется, и, думаю, гораздо грязнее. Где, сказал тебе этот… Эйр, алтарь магов Воздуха? В Тибете?

– Так точно, Див Мирославич, но ведь я и не думал ехать, и… вы разве знаете Джонатана Эйра?

– Я знаю то, что мне нужно. Так вот, ехать или нет, полностью зависит от тебя. Если тебе интересно моё мнение – я не хочу, чтобы ты ехал. Путешествие чрезвычайно опасно, и неизвестно, чем оно закончится. Но я считаю, что поехать ты должен.

Ладимир вытаращился на князя, открыв рот. Он не сразу понял, что сказал Див – и мудрено было понять.

– То есть вы хотите сказать, – медленно произнёс он, помолчав, – что я могу погибнуть в этом путешествии, и тем не менее вы считаете, что мне всё равно нужно ехать? Но зачем, раз пользы для Братства в этом нет?

– Братство здесь совершенно ни при чём, – сказал князь. – Речь идёт о тебе, и только о тебе.

– Мне-то это зачем?!

– Чем раньше ты сделаешь выбор, тем лучше, – продолжал князь, словно не услышав его восклицания. – Но учти одно. Что бы с тобой ни случилось, помочь я не смогу, потому что это только твоё дело и я не имею права вмешиваться.

Ладимир молчал. Он ничего не понимал, кроме того, что расспрашивать Дива бесполезно – князь сказал всё, что хотел или мог сказать.

– Вы говорили, – наконец сказал он, – что это грязное дело. Почему?

– Потому что алтарь Воздуха находится, если говорить о Запределье, на Горе Богов, то есть в Патагонии. В Тибете располагается алтарь Земли. И зачем-то господину Эйру нужно, чтобы его драгоценный подопечный прошёл самое меньшее два алтаря вместо одного.

Ладимир тогда ушёл с тяжёлым сердцем и тревожными мыслями. Он согласился на предложение Джоя только из-за безграничной веры Диву.

Но сейчас ему было ясно всё. Он понимал, какой выбор имел в виду Див. Он понимал, почему, когда он прощался с друзьями, Див не стал дожидаться его отъезда и ушёл раньше. Тогда это его обидело. Сейчас мучила совесть.

А потом… что было потом? Поначалу Ладимир был зол и мрачен. Он готов был выхватывать меч из ножен в ответ на любой подозрительный звук. Артес его раздражал аристократической надменностью и глупой самоуверенностью. Английский лорд не видел того, что видел Ладимир, и тем не менее не желал слушать своего спутника, который, в силу своей оборотнической природы, не только видел вещь как она есть, но и понимал, чем она может явиться впоследствии. К тому времени, когда появилась принцесса, Артес разъярил Ладимира до такой степени, что у последнего не осталось ни сил, ни желания злиться ещё и на эльфийку.

Положение немного улучшилось, когда Артесу пришлось спасаться от женитьбы на принцессе. Правда, его твердолобости это не пробило, но Ладимир хотя бы почувствовал себя отомщённым.

Стало легче. Ладимир привык к своему спутнику, вспомнил правила обращения Дива с идиотами и успокоился. Артес даже начал ему немного нравиться своей приверженностью к идеалам и верой в любовь до гроба. Ладимир узнавал в нём себя – не того Ладимира, который был Чёрной Рысью, и не того, который едва только поступил на службу в Братство, а Арсения Милорадова, неуклюжего толстого недотёпу в очках. Этот Милорадов не был, конечно, ни красив, ни особенно умён, но зато у него было чистое сердце и твёрдые убеждения. Если бы он полюбил девушку и она полюбила бы его, она, возможно, не получила бы роскошный четырёхэтажный особняк, пять шикарных иномарок с личным водителем и кучу денег впридачу, зато она могла быть уверена – что бы ни случилось, этот смешной толстяк всегда будет рядом с ней и пойдёт ради неё на всё. Так, как Артес шёл сейчас на всё ради своей любимой. Да, он ещё не понимает мира, в котором очутился, и тем более не понимает своего спутника, но такой не вонзит нож в спину, а это уже немало.

Ладимир расслабился. Никакой серьёзной опасности пока не было, как и уверенности в том, что она вообще появится. Див, конечно, провидец, но и он может ошибаться. И когда они второй раз встретились с Аталэйнт, он вдруг увидел, как она прекрасна и отважна, а главное – какое чистое у неё сердце. В этом она была похожа с Артесом. Порой Ладимир думал, что не так плохо было бы, если бы Артес и Аталэйнт полюбили друг друга. Из них получилась бы прекрасная пара. Ему и в голову не приходило, что принцесса остановит свой выбор не на красавце-англичанине, а на его угрюмом, злобном и недоверчивом спутнике.

И когда это произошло, Ладимир внезапно понял, как ничтожно и мелочно было то, чем он жил раньше. Его сердце, окаменевшее в битвах и победившее саму смерть, жило надеждой на любовь, но, не встречая её, черствело всё больше. И Ладимир вообразил, что ему надо истребить все чувства, кроме дружеских, и стать воином-аскетом, таким, каким был Див Ворон.

Насколько же это показалось глупо и пусто по сравнению с тем волшебным миром, который ему открыла Аталэйнт! Он будто пробудился от столетней зимней спячки и теперь с удивлением и восхищением впивал краски и запахи вечно юной весны. Старый мир, каменный и холодный, лежал в обломках льда далеко внизу. Сейчас Ладимир жил по-настоящему, и эту новую жизнь нельзя было сравнивать с прозябанием в Братстве.

Сначала Ладимир не мог преодолеть своей недоверчивости, но сильная и чистая любовь Аталэйнт растопила последний лёд в его сердце.

Счастье продолжалось недолго. В какой-то момент Ладимир очнулся и вдруг понял, что живёт в совершенно другом мире, который не имеет никакого отношения к прежнему. Этот мир лишён звуков, красок и запахов, и время в нём течёт с ужасающей быстротой. Птицы здесь не поют гимны солнечному свету и не провожают день тихими мелодичными трелями. Травы не шепчутся между собой, собирая сплетни, которые им приносит ветер со всех концов земли, да и сам ветер стал немым. Деревья и камни, для которых день человеческой жизни – лишь одна кратчайшая доля секунды, не делятся преданиями о юном мире начала времён. Звери как будто вымерли и не хотят показываться на глаза.

Мало того, он обнаружил, что Чёрная Рысь, оказывается, вовсе не часть его личности, как он думал раньше, а вполне самостоятельное существо, которое принимает свои решения и совершает свои, не зависящие от него поступки.

Ладимир до последнего не верил, не мог поверить в то, что звериная сущность покинула его и унесла с собой тот старый мир живой и говорящей природы, подменив его немой неподвижной пустыней. Он был до того безумен, что вздумал доказать, будто любовь к женщине не способна за мгновение убить мастерство воина, которое он растил долгие годы. И… ошибся.

И с чем он остался сейчас, в этом тёмном подземелье? С образом Аталэйнт в мыслях и в сердце? Во что он верит – в её любовь? Кого он только что призывал на помощь – разве не того, кого совсем недавно назвал зарвавшимся себялюбцем? Кому он молился, когда его пытали – разве не Богу?

Время, когда Ладимир строил воздушные замки и верил в мечты, давно прошло. Звери не витают в облаках. Он привык видеть вещи такими, как они есть, без прикрас. Он не помнил об Аталэйнт, когда спускался к своей гибели. Более того, он забыл о ней раньше, когда решил выкрасть меч Асгарда, а случилось это ещё на корабле Оддо. И с тех пор им владела только одна мысль – скорее к алтарю, лишь там могут разрешиться все его сомнения!

Что ж, по существу, он не так уж был неправ. Его сомнения действительно должны разрешиться здесь, пусть и не совсем так, как он рассчитывал.

Он не сможет жить в слепом, глухом, мёртвом мире, даже если Аталэйнт будет любить его вечно. Аталэйнт не вернёт ему его мир. Хоть она и эльфийка, эльфы лишь близки к Природе, тогда как воины Братства – часть её.

Он – Зверь, одно целое вместе с животными, травами, землёй, солнцем и ветром, звёздами и лунным светом. Одно целое с Братством, которое сохраняет живым этот мир. Он не будет предателем.

– Я выбрал, – сказал Ладимир, и его голос звонко прозвучал в глухой тишине темницы. – Я – Ладимир, Чёрная Рысь, воин дружины Великого Князя Дива, и останусь им даже после смерти.

Он видел всезнающую улыбку Чёрной Рыси и пронзительный взгляд луня. Его глаза обрели прежнюю зоркость, уши – прежнюю чуткость. Он вдохнул затхлый воздух подземелья полной грудью и улыбнулся.

– Что ж, пора выбираться отсюда. Я порядком здесь засиделся. Надо довести дело до конца.

***

Ладимир избавился от кандалов самым простым способом: он скинулся частично, то есть только правая его рука стала рысьей лапой, и после недолгой возни ему удалось когтем открыть оба замка. Потом он встал и принюхался. Даже рысий глаз не может видеть в полной темноте, и по слабому току относительно свежего воздуха он определил, где дверь. Шарить по всей темнице в её поисках было более утомительно, а ему сейчас приходилось беречь силы, которые были на исходе.

Замок двери был открыт так же, как замки кандалов. Ладимир ещё раньше по слуху понял, что сторожит его один часовой, и свернул ему шею прежде, чем тот успел крикнуть. Маги Огня посчитали, что самонадеянный оборотень, искалеченный к тому же, не заслуживает многочисленной охраны. И, конечно, их расчёт оказался бы верен, если бы этот оборотень не был одним из лучших воинов Чёрного Крыла.

Сначала Ладимир зашёл в пыточную, где остались его вещи, оделся, перемотал как можно туже левую ногу валявшимся на полу тряпьём, обулся и забрал своё оружие. Потом он шёл по проходу, не задумываясь над тем, куда идти – его вело звериное чутьё. Факелы чуть слышно потрескивали и чадили; где-то далеко переговаривались и смеялись маги Огня.

Он свернул налево и немного погодя ещё раз налево. Голоса магов Огня то удалялись, то приближались, то снова удалялись и наконец начали приближаться беспрерывно. Проход ровно поднимался вверх. Ток воздуха становился сильнее и свежее, значит, Ладимир шёл правильно.

Идти пришлось не так уж долго. Ладимир уже видел выход, но голоса магов звучали совсем рядом, и вдруг он уловил, о чём идёт речь. Ладимир остановился.

Он стоял у входа в небольшое помещение. Чтобы достичь выхода, надо было лишь пересечь его, и сделать это сейчас можно было легко и незаметно – маги Огня окружили кого-то, кто стоял в глубине, и путь был свободен.

Однако Ладимир видел, кого они окружили. Вытащив меч из ножен, у самой стены стояла Аталэйнт. Она была напугана, но изо всех сил старалась скрыть свой страх и держалась очень дерзко.

Почему-то Ладимира нисколько не удивило, что принцесса здесь. Она ведь любила его, и по-иному не могло быть.

Ладимир мог бы сейчас проскользнуть мимо и уйти, и никто бы его не увидел. Но он не сделал бы этого, даже если бы это не была его возлюбленная.

Он вытащил меч из ножен, подошёл к одному из магов и, с очаровательной улыбкой похлопав его по плечу, чтобы он посторонился, встал перед Аталэйнт.

Аталэйнт вскрикнула, и в голосе её одновременно прозвучали радость и боль – радость от того, что она видит своего любимого живым, боль – оттого, что он весь изранен.

– Что бы сейчас ни началось, – прошептал Ладимир, слегка повернув к ней голову, – держись за мной и не вмешивайся. Ты будешь только мешать мне.

Теперь он получил возможность рассмотреть своих врагов – никакие чары на него уже не действовали. В общем-то это были обычные молодые люди с лёгкими чертами эльфийского облика, в полусредневековой одежде. И, наверное, ни один маг никогда не удивлялся так, как эти десять волшебников.

Ведь пленник, который не мог даже стоять, сейчас держался перед ними легко и свободно, как будто вовсе не его нога была раздавлена в испанском сапоге. Он даже, похоже, двигался без особого труда.

Однако вскоре молодые люди пришли в себя. Они не стали тратить времени на раздумья, и один из них, слегка выступив вперёд, взмахнул рукой.

Выход мгновенно исчез. Вспыхнуло яркое пламя, в одну секунду добралось до низкого потолка и сверглось оттуда золотым потоком, заливая светом всё помещение.

Когда оно пропало, маги увидели перед собой ничуть не пострадавшего Ладимира, который, встряхнув головой, сбросил с себя последние тлеющие искры, а за его спиной – ошеломлённую эльфийку. Ладимир успел прикрыть её своим телом, и она даже не поняла толком, что произошло.

Маг повторил попытку, и к нему присоединились три его товарища. Пламя взметнулось ещё страшнее прежнего, огонь с гулом и треском бушевал несколько минут. После того, как огонь погас, стражники увидели перед собой Ладимира, выражение лица которого ясно показывало, что ему это световое представление начинает надоедать. Невредимая Аталэйнт, которая теперь успела увидеть, что случилось, восхищённо смотрела на своего возлюбленного.

Это уже было похуже способности владеть искалеченной ногой как здоровой. Перед ними стоял оборотень, на которого не действовала магия – явление, невозможное от существования мира.

Один из магов попробовал выпустить несколько золотых стрел, которые без промаха поражали в сердце, но все стрелы с тонким звоном попадали на каменный пол, как будто пленник был защищён невидимой волшебной кольчугой, и пропали.

Всякие сомнения в том, что оборотень не подвластен магии, исчезли. Выход оставался один – драться, как простые смертные. Стражники напали на него все разом, но встретили такое мастерство и такую странную тактику, что им пришлось отступить.

Во-первых, Ладимир почти не двигался с места. Впрочем, пространство было настолько мало, а его меч настолько длинен, что в этом не было необходимости. Во-вторых, он смотрел прямо перед собой, не поворачивая головы, а удары наносил так, как будто видел не только то, что было впереди него и сбоку, а также то, что происходило сзади, и так хорошо видел, что застать его врасплох было невозможно. В-третьих, его удары были стремительны, непредсказуемы и наносились с силой, которую никак нельзя было предполагать в этом худощавом теле, сейчас к тому же наполовину искалеченном.