Любви нервущаяся нить

Альтер эго

– Ну что, приятель, хана чистописанию? – хмыкнул Венедикт Аристов, разглядывая в зеркале интеллигентного, небрежно одетого мужчину лет тридцати.

– Отчего ж хана? – ухмыльнулся в ответ зазеркальный визави. – Хана – это строительный котлован для твоего будущего многоэтажного Анаха. Прими житейский раздрай как насильственный обморок ума перед очередным марш-броском в вечность!

– Мудрено говоришь. Может, лучше сойти с ума и посвятить остаток лет натуральной биологии?

– Э-э нет, батенька! – рассмеялось отражение. – Нам велено жить с умом! Есть такая обязанность перед человечеством.

– Обязанность? – Венедикт усмехнулся. – Нет у меня никаких обязанностей. Дарвин прав: все в мире – лишь способ выживания!

– Н-да, – возмутилось отражение, – хорош иконописец! Дарвин, может, и прав. Но, надеюсь, ты понимаешь, что разумное начало не конструируется из биологических процедур?

– Это еще почему? – Венедикту вдруг захотелось позлить собеседника. – Гусеница сворачивается в кокон, из которого вылетает… бабочка. Может, и с интеллектом происходит то же самое – рождается чудесным образом из накопившегося количества бессознательного? И человеку ничего не остается, как придумать Бога, чтобы хоть как-то объяснить преображение материи в мысль?

Зазеркальный Аристов не различил в словах Венедикта подвоха. Отражения не владеют диалектикой и не способны обнаружить движение мысли.

– Наш спор не имеет смысла, – ответил Зазер, – мы смотрим в одну сторону, но с противоположных точек зрения.

– Это как? – Венедикт замер.

– А так. Ты готовишься к подъему на вершину, с которой я уже спустился. Значит, у тебя вершина впереди, а у меня – позади! Это понятно?

Диалог Аристовых прервал звонок в дверь.

– Иду-иду! – Венедикт первым поспешил в прихожую.

Выходя из комнаты, он оглянулся и с улыбкой заметил, что зазеркальный визави оглядывается и улыбается ему навстречу. Припомнился Гераклит, созерцающий гармонию мира в единстве противоположностей. «Будет о чем поговорить!» – одновременно подумали собеседники, расходясь по половинкам Гераклитова единства.

Юность на авось

Немного истории. По окончании московской математической школы № 2 семнадцатилетний Аристов – «алгебраический мачо», как прозвали Венедикта в классе, – поступил в престижный Инженерно-физический институт (МИФИ). В отличие от большинства абитуриентов, вступительные экзамены сдал шутя, но не обошлось без курьеза. На экзамене по физике, отвечая на вопрос: «Назовите параметры среды, при которых происходит молекулярная конденсация влаги» (иными словами, когда выпадает роса?), Венедикт, рискуя получить пару, улыбнулся и простодушно брякнул: «Утречком!» Экзаменатор замер, сдвинул брови и внимательно посмотрел на юного наглеца. Чутье педагога различило в наивной улыбке бесстрашного абитуриента многие испытания будущих лет. Физик потупился в бумаги и задал вопрос вне школьной программы. Венедикт ответил. Экзаменатор, в свою очередь, улыбнулся, поставил в ведомость «отлично» и отпустил юношу со словами: «Молодой человек, будете гулять по росе, не застудите голову!»

Обучение в институте не принесло Венедикту удовлетворения. Многое из того, что преподавалось, он знал со школы и к концу второго курса запустил учебу совершенно. Про такого в народе говорят: «Паял-лудил и ум нудил о том и этом понемногу». Наступил первый в его биографии период размытых смыслов. Однако Аристов и тут нашел экстравагантный выход: бросил институт, объявил матери: «Хочу знать, что ничего не знаю, а там поглядим!» – и отправился служить в армию.

Увы, армейская служба также не задалась. Из сборного пункта колонну призывников посадили в поезд Москва – Симферополь и отправили в далекие крымские степи. Зелень распихали по полкам плацкарта, объявили отбой, и наступила ночь. Под утро Веню разбудил нечеловеческий рык. Рычал новобранец. Бедняга метался между полками и разбрызгивал повсюду окровавленные сгустки пены. «Е-мое, эпилептик… – промычал сквозь зубы громила-сержант. – Че пялитесь, а ну, навалились!» Сержант и два ближайших новобранца прижали несчастного к полу, уворачиваясь от брызг пенистой кровянки, которую непрерывно извергали уста припадочного. «Вы ж парня убьете!» – крикнул кто-то из-за спин. Эпилептик и вправду сдавленно захрипел, обмяк телом и закатил глаза. «Врача! За врачом во второй вагон, живо!» – заорал сержант ефрейтору из сопровождения. Тот, работая локтями, стал продираться в сторону тамбура.

«Веселенько…» – вздохнул Веня, глядя на происходящее с третьей, верхней полки плацкарта, отведенной ему за выдающийся рост и громоздкое телосложение. «Вене…дит Аристов, ну и имя, ешкин корень, язык сломаешь, – щерился старшина-контрактник, распределяя бритоголовую зелень по ярусам плацкартных лежаков, – учись, Венебдит, брать высоту, в бою пригодится!»

Бывают в жизни особые ситуации, о которых можно рассказывать долго, но так и не рассказать. Если женщина станет объяснять любимому мужчине, что такое роды, в конце рассказа она обязательно поймет, что ничего так и не смогла растолковать этому пушистому белому марсианину. Человек, побывавший в лагерях ГУЛАГа, в тюрьме или, на худой конец, в армии, обречен остаться непонятым теми, кто этого лично не испытал. Конечно, армия в сравнении с тюрьмой – сущий курорт. Вот только курорт ли? Глубина воды меньше, но соприкосновение со смертельной опасностью то же – дышать невозможно на любой глубине.

Вот краткий послужной список военнослужащего Аристова.

По окончании Симферопольской школы сержантов курсанту Аристову, единственному из пятисот выпускников учебки, за «беспримерное» неуставное поведение отказали в присвоении звания «младший сержант» и удостоили оскорбительно-почетного прозвища «ефрейтор» (старший солдат). Одним словом, плюнули на погоны.

В воинской части, где Веня служил по окончании школы сержантов, командир полка лично сорвал с него лычки и вернул бойцу Аристову послужную девственную невинность. В приказе по части было записано: «За дисциплинарную и политическую (!) халатность, проявленную при исполнении священного воинского долга».

«На свободу с чистой совестью!» – троекратно прокричал дембель Венедикт, выходя стриженым под елочку с чемоданом за порог КПП. «Ах, как непатриотично!» – скажет иной читатель. Не будем поспешны в оценках друг друга. Схожие обстоятельства одним – манна небесная, другим – град с куриное яйцо.

Родзянко и «необъяснимое равновесие»

В подклете старой московской церкви, среди глиняных гидрозамков и стен, сложенных на известковом растворе, бывший алгебраический мачо, а ныне стенописец Венедикт трапезничал с товарищем школьных лет.

«Стенописец? – удивится сквозь помутневшее от времени зеркало персональный Зазер бывшего мачо. – А как же карьера ученого, МИФИ и все такое?..» Хороший вопрос! Окончить с отличием одну из лучших – реально МИФИческую! – научных школ и добровольно оставить ученый олимп? Сменить вельветовый костюм и рубашку с галстуком на перепачканную в краске робу художника – это как? А вот так. Судьбы наши писаны не нами. Чтобы понять смысл житейских перемен, надо подняться с ученого олимпа на высоту прожитой жизни.

…Пахло сырым гидратом окиси кальция и меловой, еще не просохшей побелкой подсобных помещений. Собеседники расположились за импровизированным столом, собранным из ящика и небольшого куска толстой фанеры. Роль скатерти выполнял разворот московской газеты. Заголовок передовицы «Государственная дума сообщает» томился под горкой наваленных в беспорядке бутербродов. Над трапезным великолепием высилась початая бутылка водки «Белуга».

Товарища звали Юрием, вернее, Юлием Владимировичем Родзянко. Никакого отношения к знаменитому однофамильцу он не имел, но магия исторического имени, как невидимый и требовательный камертон, настраивала общение друзей на неспешный рассудительный лад. Обоим собеседникам было немногим за тридцать. Лет десять назад их разговор пестрил бы курьезами да небылицами, но к тридцати годам болтушки изнашиваются и уступают место степенным монологам о прожитом и пережитом.

Несмотря на разницу в характерах, Венедикта и Юрия связывала давняя дружба. Аристов, вдохновенный романтик, с азартом экзаменующий собственную судьбу на выдержку и прочность, и Родзянко, пугливый расчетливый педант, наперед всякого действия размышляющий о надобности оного. Их знакомство произошло случайно. Как-то, возвращаясь из школы, Веня увидел толпу ребят, обступивших какого-то паренька. Назревал самосуд. «Храбрый портняжка» бросился на помощь. Орудуя локтями и портфелем, раздвинул судилище и встал рядом с будущей жертвой.

– Ты че? – попер на него рыжий пацан, видимо, заводила.

Рявкнув на рыжего: «А ну, пусти!», Веня сгреб паренька в охапку и вывел из окружения. Уже в безопасном месте Юра (так звали спасенного мальчугана), подрагивая от страха, спросил:

– Почему они отпустили нас?

– Не знаю. Испугались, наверное.

Веня действительно не знал, по какой причине эта вызывающая дерзость сошла ему с рук, зато понял: в патовой ситуации наилучшее решение – иррациональное.

Венедикт рос и с упоением слушал Высоцкого. «Без у́молку безумная девица…» – ревел старенький «Айдас», утверждая право человека на знание предстоящих событий. В один из вечеров Веня спросил маму:

– Ма, ты слышала что-нибудь о библейских пророках? – спросил он.

Мать задумалась.

– Не знаю. Есть у нас одна старая книжка…

Галина Георгиевна ушла в чулан и вскоре вынесла рассыпающийся фолиант с потертой обложкой и пожелтевшими, во многих местах надорванными страницами.

– Это осталось от бабы Зины. Полистай, может, тут.

Венедикт раскрыл обложку и на титульном листе, украшенном витиеватым орнаментом, прочитал: «БИБЛИЯ. Издано Синодальной типографией города Санкт-Петербурга. Год 1898».

«Вот она какая!..» Юноша листал страницы, и чужое слово «Библия» постепенно обретало смысл реального предмета, в котором заключался ответ на вопрос: «Как можно увидеть будущее?» Разглядывая затейливые буквицы и каллиграфические украшения, Венедикт ощутил влечение к особенностям древнерусского правописания. Ему захотелось подковырнуть ногтем паутинку строчных закорючек и узнать, что скрывается под матрицей древнего письма.

Прочитать с ходу незнакомую гарнитуру не получилось. Потребовались часы кропотливых догадок и сопоставлений, прежде чем Библия приоткрыла страждущему неофиту смысл своих пророческих строф. В упоении чувств Венедикт разбирал страницу за страницей, не замечая ни времени, ни того, как взволнованно стучит его сердце, и библейские события, невероятные с точки зрения здравого смысла, воспринимал с доверием и радостью. «Это же очевидно! Ангел не мог не прийти на помощь!» – восклицал он, радуясь заступничеству архангела Михаила за Ананию, Азарию и Мисаила, трех невинно осужденных отроков, брошенных царем Навуходоносором в огненную печь.

Мать дивилась податливости сына к религиозным, как она считала, небылицам. Сдвиг интересов сына в сторону «воздушных замков и иллюзий» настораживал добрую женщину. «Труден путь верующего человека в мирских потемках», – не раз слышала она от Зинаиды Павловны, матери мужа. Слышала она и про печальную судьбу христианских мучеников. А какая мать пожелает телесного унижения возлюбленному чаду? Разве что София…

Видение неофита

После похорон Галины Георгиевны друзья не встречались долгие три года. Разлука пришлась на конец восьмидесятых, время сложное, скользкое. Уже дышали в спину пагубные девяностые, уже искрили то тут, то там первые социальные беспределы. В то же время жизнь Венедикта полнилась множеством мажорных событий. Библия бабы Зины распахнула перед ним путь в церковное искусство. Вертикали храмовых стен возносили дух художника к подпружным сводам и требовали: «Пиши, брат, пространство Бога ждет твои мысли!»

В отличие от товарища Юра Родзянко жил неприметно. Работал в ЖЭКе электромонтером, место не денежное, но с возможностями: вкрутит лампочку одинокой бабушке, поговорит с ней часок о том о сем, глядишь, частная копеечка к государственному рублику и прибавится.

– Вот скажи, Вень, – Юра разлил остаток водки и ладонью расправил завернувшийся край газеты, – ты, гляжу, к попам в услужение подался. Оно че, теплее тут?

– Не форси, – улыбнулся Венедикт.

– Нет, правда! Объясни, что ты нашел в этом поповском муравейнике?

Вместо ответа Венедикт встал и подошел к висящему на стене церковному календарю с изображением иконы «Благовещение Пресвятой Богородицы» древнего письма.

– Скажи: куда сходятся линии перспективы?

Юра вразвалочку подошел к стене, стал водить пальцем в продолжение архитектурных построений и вдруг хмыкнул:

– Не понял. Они сходятся прямо в меня!

– Верно, – подтвердил Венедикт, – все линии на этой иконе сходятся в тебя, точнее, в твое сердце.

– Ну, выпили чуток, бывает, – хмыкнул Родзянко, продолжая разглядывать «Благовещение».

Он обернулся к товарищу.

– А как тебе такое? Уплыли мы с тобой в море далеко-далеко. Я на веслах, ты правишь. Я говорю: «Нас сносит в течение!» «Это теплый Гольфстрим, – отвечаешь ты, – если не потеряем курс, все будет хорошо». «Мы вернемся?» – спрашиваю. «Зачем? – улыбаешься ты. – Жизнь слишком коротка, чтобы возвращаться! Помнишь, у Шпаликова:

Вдруг выныривает огромная рыба, глотает лодку вместе с нами и уходит на глубину. Я цепляюсь за лоскуты твоей одежды, чтобы не провалиться в глубокую, как колодец, трахею чудища. А ты перехватываешь мою руку и спокойно говоришь: «Не надо бояться, Юра». Так мы висим неопределенно долго. Вдруг все ускоряется. Нас бросает из стороны в сторону. Отверзается пасть, и, жмурясь от снопа жгучего солнечного света, мы с тобой падаем на песок…

– Вот так Иона![1] – воскликнул Венедикт, глаза его загорелись. – Говори, что было дальше. Это невероятно!

– Да, собственно, все, – смущенно ответил Родзянко. – Мы лежим, вдыхаем запах йодистого отлива, а вокруг нас толпятся какие-то люди и поют: «Кери» или «Кири»…

– «Кири»?! – Веня схватил уголь и, обернувшись к стене, прямо по белой штукатурке размашисто написал Kyrie eleison[2]. – Так пели?

В старших классах Юра увлекался лингвистикой, учил греческий, пробовал латынь. Он понял товарища.

– Так! Откуда ты знаешь?

– Как не знать! Твой рассказ – история удивительная. Началась она в Ветхом Завете, а закончилась, судя по твоим словам, в наши дни. Как говорили на Руси, экая куролесица из твоего Kyrie eleison вышла!

– Не понял.

– Не беда! – широко улыбнулся Венедикт. – Господь отметил тебя особым знаком. Он же тебе все и растолкует.

Фуга

– Юр, – в трубке шевельнулся хрипловатый голос, – узнаешь?

– В-вень… Ты?!

– Я, дружище, – Венедикт будто выдохнул.

– Ты где, что? Или нет, когда и где? – рассмеялся Юра, настраиваясь на дружеский разговор после многолетнего взаимного молчания.

– Я в тюрьме, Юр. Дали позвонить. Не делай круглые глаза, так повернулась жизнь. Жизнь, она везде. Разница в расходных материалах.

Юра сменил тон разговора.

– Я могу тебя увидеть?

– Да, раз в месяц нам положены свидания. Вот я и подумал: ты единственный человек, который имеет ко мне хоть какое-то отношение…

– Ничего себе, хоть какое-то! – перебил Юра.

– Не бузи, у меня мало времени. Решай: приедешь – порадуешь, нет – судить не буду, суды человеческие вот уже где…

Венедикт продиктовал адрес исправительной колонии и сообщил, что через два дня в распорядке значится день свиданий и передач. Затем поспешно попрощался и завершил звонок. Юра долго не сходил с места и не клал трубку. «Как так?.. – в его голове пружинил ворох воспоминаний. – Дружище, ты же был моим талисманом! Абсолютный Homos, человек-людэн, сталкер…»

Юрию было что вспомнить. По разным причинам друзья не виделись семь лет. За это время многое изменилось в жизни электромонтера Родзянко. Давняя встреча с иконой в подклете храма оказалась пророческой. Хитрые «поповские крючочки» подцепили-таки его сердце!

В тот вечер он никак не мог добраться до дома. Дорожки, по которым вела его февральская поземка, почему-то не сходились туда, где его ждали теплая постель и холодильник с пивом, но странным образом разбегались, будто шарахались друг от друга. «Прям как в иконе!» – хохотал Юра, скользя по тротуару очередного переулка. Только через два часа, уставший, спящий на ходу и с обмороженным носом (февраль – не лето!), он добрался до дома. Переступив порог, потерял сознание и рухнул на пол.

В третьем часу ночи пришел в себя, вышел на балкон и всей грудью вдохнул черный морозный воздух. Посмотрел на звезды. Галактическая россыпь почудилась светящейся паутиной, нити которой, подобно линиям обратной перспективы, сходились в область его грудной клетки. Юрий изменил положение тела, но паутина, как матрица, преобразованная загадочным оператором, повторила его движение. Он улыбнулся, припомнив золотистый отблеск иконы.

– Как она хороша!..

Луч надежды

Все смешалось в голове электромонтера Родзянко. Благая весть преследовала его повсюду. На святую Богородицу, изображенную на иконе, оказались похожи все женщины, которых Юра встречал по пути на работу. «Богородицы», обвешенные сумками, оборачивались, смотрели ему вслед и говорили: «Храни тебя Бог!» Какой-то старец, одетый в голубой хитон и плащ цвета желтой греческой охры, остановил Юрия возле диспетчерской, обнял за плечи и сказал: «Наш Бог – Слово. Пиши, брат Юрий. В твоих безыскусных творениях нуждается мир». Сказал и пропал.

Рядом курили сослуживцы. Юра спросил: «Видели желтого старика?» «Не-е, – ответили они, – не видели. Тебя видели. Ты, блин, обернулся, будто забыл че, потом вроде оклемался, нашел, значит. Вот и все».

– Наваждение! – со страхом подумал Юра. – Так скоро, пожалуй, и…

Кризис сознания набирал обороты. Родзянко стал воспринимать окружающие предметы как ряд осмысленных речевых конструкций. Например, по поводу интерьера собственной комнаты: платяного шкафа, напольного зеркала и висящих над столом книжных полок – ему слышалось следующее: «В зеркале шкаф платяной отразился. Книжные полки, покрытые пылью, молча хранят потускневшее время…»

Прошла неделя. В понедельник Юрий явился в диспетчерскую, но переодеваться не спешил.

– Тебе что, особое приглашение? – спросила Надежда, дежурный техник-смотритель.

– Надь, тут такое дело, – смущаясь, заговорил Родзянко, – короче, увольняюсь я.

– Офонарел, родной? – рассмеялась Надя. – А жить на что собираешься? Ты ж гол как сокол. Шутишь или заколбасило по шейку?

– Заколбасило, Надь, – Юра потупил глаза.

С Надежды слетела бабья игривость. Она переспросила:

– Ты серьезно?

– Да, Надюш, серьезней не бывает. Хочу стать другим. Если спросишь кем – не скажу, сам не знаю. Время покажет.

– Ой, Юрка, – нараспев заговорила Надя, – боязно мне за тебя, неспокойно.

– Надь, похлопочи, чтоб без отработки отпустили. Поверь, дни наперечет стали.

– Ладно, поговорю, – ответила Надежда, – а сегодня-то как?

– Да я уж с Савельичем созвонился. Подменит меня с обеда. А до обеда ты прикроешь.

– А ты что ж?

– А я помолюсь, чтоб нигде не коротнуло!

– Че, не поняла я?

– Не спрашивай, Надь! Сам не знаю, что говорю.

Через три дня Юлий Владимирович получил расчет и отправился покупать на выходные деньги компьютер.

Задумал Юра ни много ни мало написать повесть о том, как линии прямой житейской перспективы вдруг изменили свои направления на обратные. И оттого случилось непредвиденное обстоятельство – пространство жизни вывернулось наизнанку. Все стало наоборот: богатство – нищетой, правда жизни – ложью, ордена́ – браным послужным списком. Непривычно людям, страшновато, одно лишь радует: прежняя жизнь смертью заканчивалась, а нынешняя – спасением, дверью в огромное нечто. Не сон ли? Две жизни – до и после смерти – тянутся друг к другу, а смерть видит такое дело, страшится и отступает. Оттого планета Земля обретает значение райского сада, где каждый может лично встретить Бога…

Не имея денег покупать нужные книги, Юра зачастил в библиотеки. Отыскать в фондах советских книгохранилищ церковную литературу не было никакой возможности. Зато в текстах по истории христианства и художественных альбомах внимательный читатель мог найти ответ на любой вопрос духовного и религиозно-эстетического содержания. Юрий вчитывался в монографии о блистательных иконописцах: Феофане Греке, Панселине, Рублеве, Дионисии – и с упоением листал альбомы по византийской и древнерусской живописи. И почти на каждой странице обратная перспектива вонзала в него дивные стрелы своих пространственных построений.

«Эх, был бы рядом Веня! – сокрушался Юрий. – Плечо мое житейское…» Через месяц после памятной встречи в подклете церкви Венедикт завершил роспись и укатил за границу, а еще через неделю Юра уволился с работы и с головой ушел в «обратную перспективу», так он именовал приключившуюся с ним метаморфозу.

Черный хлеб, чай четвертой заварки, яблоки, макароны и дешевая колбаса стали творческой диетой графомана Родзянко. С компьютером произошла осечка. Офисная техника только-только начинала входить в обиход россиян. Фирмачи держали цены согласно спросу. А спрос был. Купить новинку оказалось не по карману. Пришлось в комиссионке присмотреть недорогую пишущую машинку.

Прошло два месяца. Недоедая, недосыпая, отказывая себе во всем, Юра закончил рукопись. Долго вычитывал текст, правил, переписывал и наконец, одолев страхи и неловкость, отправился в издательский отдел Московской патриархии. В главном кабинете выстоял право оставить рукопись.

– Ваше Высокопреосвященство, когда благословите зайти за текстом? – спросил он, заранее вызубрив параграф церковного этикета.

– Думаю, через неделю, – ответил сановный собеседник, вставая из-за стола и недвусмысленно намекая на окончание разговора.

Однако повторный визит Юрия в коридоры издательского отдела случился раньше. Через два дня раздался телефонный звонок.

– Юлий Владимирович? Здравствуйте. Владыка Питирим благословил пригласить вас для заключения договора на издание книги. Текст вашей повести одобрен и рекомендован в план будущего года. Вот телефон ответственного секретаря. Просьба не откладывая созвониться. Храни вас Господь. Всего доброго.

Голос в трубке затих. С минуту Юра стоял, врастая в случившееся. Затем рухнул на диван и с криком «Виват, Родзянко – экс-электроватт!» раскинул по подушкам руки. А потом горько и «беспричинно» заплакал.

Дорожный разговор

Венедикт закончил роспись Воскресенского храма в Марокко, потрудился в Испании, аккурат «через речку», как он в шутку называл Средиземное море, и вернулся к работе в России. Всякий раз, возвращаясь в Москву, чтобы отметиться или переоформить визу, он первым делом звонил Юре, но почему-то не заставал дома. Пару раз писал. Не получив ответа, плюнул и решил: «Захочет, сам объявится». Так прошло четыре года.

Закончив зарубежные труды, Аристов вернулся в Россию. «Уфф, нагулялся! – объявил он зеркальному визави. – Отныне Дом Божий рисую только дома!» Заключил договор на роспись Ильинского храма в городе Россошь, сел в поезд и покатил в Воронежскую область – чем не испанская степь!

В Липецке в купе к Венедикту подсел парень лет двадцати. Попутчик представился: Антоний Горячев, студент, активист, агитатор за справедливую жизнь.

– За справедливую – это хорошо! – усмехнулся Веня, нарезая на купейном столике походную снедь.

– А то! – надул грудь Антоний. – У нас не шайка задвинутых, мы организация!

Он затараторил быстро и слаженно.

– Мы даже зарегистрированы как некоммерческая молодежная движуха «Я – тысяча-тысяча первый». Маркер!

– Круто, даже маргинально! – отшутился Веня.

– Именно, дядя!

Слово «дядя» неприятно подрезало слух Венедикта.

– У нас программа! – не унимался Антоний. – Если честно, я ее в глаза не видел. Но знаю, писали классные чуваки, в общем, программа что надо.

– Программа – большое дело! – одобрительно кивнул Венедикт.