Бои на фронте искусства. Екатеринбургские свободные художественные мастерские. 1919–1923

Мы старались найти всех правообладателей и получить разрешение на использование их материалов. Мы будем благодарны тем, кто сообщит нам о необходимости внести исправления в последующие издания этой книги.

На обложке: Петр Соколов. Беспредметная композиция. 1920. Екатеринбургский музей изобразительных искусств

Все права защищены.

© Музей современного искусства «Гараж», 2025

© Евгений Алексеев, текст, 2025

Приказ по армии искусства. Вместо предисловия

Прочь с дороги, палачи искусства! Подагрики, вам место на кладбище. Прочь все те, кто загонял искусство в подвалы. Дорогу новым силам! Мы, новаторы, призваны жизнью в настоящий момент отворить темницы и выпустить заключенных.

Утверждают, что с легкой руки Александра Бенуа, использовавшего в полемическом задоре слово «авангард», термин, ранее связанный с военным ремеслом, вошел в отечественную художественную жизнь[2]. Если это так, то невозможно не удивиться, насколько точно знаменитый деятель Серебряного века обозначил зарождающееся явление, мастера которого ошеломили обывателей лозунгом: «Прошлое тесно. Академия и Пушкин непонятнее гиероглифов»[3]. Предназначение передового отряда (фр. avant-garde) для разведки боем, его готовность вызвать удар на себя, а при первой же возможности стремительным натиском опрокинуть превосходящие силы противника как нельзя лучше соотносится с сущностью русского художественного авангарда. И пусть изначально грозные заявления поклонников Сезанна и лубочных картинок не воспринимались всерьез – критики уверяли, что они лишь «чудят и дурачатся»[4], – в словесных баталиях на скандальных выставках и гастрольных диспутах оттачивались различные стратегии и тактические приемы, приходило понимание, насколько важно продемонстрировать зрителям, вместе с «образцами нового искусства», умение держать удар и стремительно парировать выпады недоброжелателей, приводя их ряды в смятение и расстройство: «Стоять на глыбе слова „мы“ среди моря свиста и негодования!»[5]

Сплоченность единомышленников вселяла веру в победу, но в то же время любой новатор оберегал свою независимость и самодостаточность. Вместо единого фронта против «здравого смысла» и «хорошего вкуса» сражения вели разнородные группировки, вооруженные оригинальными теоретическими концепциями, и каждая претендовала на роль ведущей силы в борьбе за преображение мира. Неопримитивизм, лучизм, абстрактный экспрессионизм, футуризм, супрематизм предлагали свои арсеналы художественных средств, но, как отмечал искусствовед Валерий Турчин: «Авангард претендовал всегда на „универсальную переделку сознания людей“; будучи парадоксальным, он не производит готовых формул и не дает определенных знаний, его задача в ином: спровоцировать поиск, создать новый опыт, подготовить их к самым невероятным стрессовым ситуациям и мировым катаклизмам»[6].

С начала ХХ столетия Россия испытывала серьезные потрясения как на внешнеполитической арене, так и во внутренних делах: неудачная русско-японская война, первая русская революция 1905 г., затяжная мировая война и падение монархии в феврале 1917-го. Мастера авангарда не были сторонними наблюдателями: свой неугомонный нрав и бойцовский характер они проявляли как в общественной жизни, так и на фронтах Первой мировой. Военный опыт обрели Михаил Ларионов, Владимир и Николай Бурлюки, Кирилл Зданевич, Михаил Ле-Дантю, Василий Рождественский, Николай Суетин, Павел Филонов, Василий Чекрыгин. Будущий основатель унизма Владислав Стржеминский прославился как герой «Атаки мертвецов». Действительный статский советник Николай Кульбин служил врачом в Главном штабе Русской императорской армии. Далеко не все из них разделяли позицию основоположника итальянского футуризма Маринетти, заявившего: «Мы будем восхвалять войну – единственную гигиену мира…»[7] (1909), но европейская бойня действительно сделала художников левых направлений внутренне устойчивыми к «невероятным стрессовым ситуациям и мировым катаклизмам»[8].

События октября 1917 г. предоставили им возможность включиться в процесс «универсальной переделки сознания людей». Революционная эпоха требовала от творцов в первую очередь неистовой энергии и веры в свои силы. Недаром Луначарский, вспоминая о стремительных преобразованиях в сфере культуры, замечал: «Даже относительно левые художники в то время оробели бы перед необходимостью борьбы с чуть ли не вековыми устоями художественной жизни. Тут нужно было много пыла, много веры и, пожалуй, юношеского задора»[9].

Руководитель Народного комиссариата просвещения РСФСР (Наркомпрос) в начале своей деятельности ратовал за «отделение искусства от государства», провозглашая: «Искусство ‹…› должно быть свободно от всякой регламентации. Свободное развитие искусства, развитие всех творческих сил в этой области найдет в Советской России самую благоприятную почву»[10]. Но прошло совсем немного времени, и в программе, принятой VIII съездом РКП(б) (проходил 18–23 марта 1919 г.), было объявлено: «Нет таких форм науки и искусства, которые не были бы связаны с великими идеями коммунизма и бесконечно разнообразной работой по созиданию коммунистического хозяйства»[11].

Давид Штеренберг, возглавивший Отдел ИЗО Наркомпроса, активно привлекал к работе художников левых направлений. Футуристы и супрематисты без ложной скромности полагали, что только они могут дать победившему пролетариату новые художественные формы и образы: «Футуризм является революционным искусством, ломающим все старые устои и в этом смысле сближающим его с пролетариатом»[12], а кроме того, «искусство идет несколько впереди жизни, и революция в искусстве против буржуазных вкусов совершилась несколько раньше революции политической…»[13].

Вчерашние бунтари и экспериментаторы обрели статус комиссаров по делам искусства и начали решительно подавлять идейных противников: академических мастеров, сторонников Товарищества передвижных художественных выставок или Мира искусства. Так, одновременно с диктатурой пролетариата возникла диктатура художников левых направлений. Художественный критик Яков Тугендхольд не видел в этом ничего ужасного: «Самый факт создания самостоятельного Отдела изобразительных искусств как органа государственного, наделенного всей полнотой власти, явился актом революционного значения… ‹…› Но все крики о диктаторстве, исходившие из либерально-интеллигентского лагеря, были преувеличены. Коллегия в одинаковой мере апеллировала как к правым, так и к левым художникам, и не ее вина, если правые откликались слабо (так было в моменты революционных празднеств). ‹…› Диктатура левых возникла естественно-органическим путем. Это была та молодежь, которая была более всего обездолена при старом режиме и проявила себя более всего активной и творческой при режиме революции»[14].

Молодежи явно импонировала тактика разведки боем: «На улицы, футуристы, // барабанщики и поэты!» – звучало в «Приказе по армии искусства» Владимира Маяковского. Военная лексика казалась актуальной, убедительной, точно отражающей задачи революционного творческого процесса. Так, на I Всероссийской конференции учащих и учащихся Государственных художественных и художественно-промышленных мастерских Отдела ИЗО Наркомпроса (8 июня 1920 г.) Эль Лисицкий выступил «от имени Уновиса, утвердителя нового течения, от авангарда творческой Красной Армии» и призвал готовить грядущий триумф таких «творческих армий»[15].

В манифестах, статьях и педагогических программах регулярно появлялись слова «война», «армия», «сражение», «мобилизация», «фронт», «наступление», «контрудар», «атака». Показателен текст Казимира Малевича: «Новая война материалам объявлена. Они будут побеждены системой производства, и их ждет в нем преобразование. И в новой войне должны стать вожди новых искусств… ‹…› Армии трудовых сил взроют материалы не для старых форм, а для новых. Основываясь на этом действительном соответствии, пришли к творящему и утверждающему Уновису, поставившему себе цели бороться за образ утилитарного нового миростроения»[16].

Лозунгами и манифестами дело не ограничивалось, противники публично обвиняли друг друга в поддержке контрреволюции, в саботаже и вредительстве, требовали отстранять от преподавательской и творческой деятельности, арестовывать и предавать суду. Случалось, диспуты о задачах современного искусства перерастали в рукопашные схватки. Николай Сазонов не жалеет красок, описывая противостояние реалистов и футуристов: «Мы дрались в словесной битве с футуристами за оскорбленную ими русскую национальную культуру, за передвижников, за реализм ‹…› и дело только-только не доходило до рукопашной»[17]. Лидер екатеринбургских художников левых направлений Петр Соколов резко высказывался о поведении местных комиссаров, которые в нетрезвом виде врывались во время занятий в мастерские, грозили револьверами, явно неадекватно реагируя на новое революционное искусство.

Тугендхольд не лукавил, когда, отмечая деятельность Отдела ИЗО Наркомпроса, утверждал: «Коллегия в одинаковой мере апеллировала как к правым, так и к левым художникам». Действительно, Луначарский и его окружение пытались выстроить продуктивный диалог между представителями разных художественных направлений, пусть и получалось это далеко не всегда. Другое дело – провинция: здесь, вдали от основных художественных сил и административного аппарата, развернулись затяжные баталии за влияние на культурную политику, немногочисленные художественные учебные заведения стали ареной беспощадной схватки.

В небольшом пространстве Екатеринбургской художественно-промышленной школы, стремительно преобразованной в Свободные государственные художественные мастерские (СГХМ), столкнулись мастера с различными творческими позициями и установками. С одной стороны – уже получивший европейское признание скульптор Степан Эрьзя, тонкий живописец Леонард Туржанский, преподаватель «старой школы» Александр Парамонов, с другой – «ниспровергатели»: Ефим Равдель, Анна Боева, Петр Соколов, Николай Цицковский, Константин Мацкевич, а также начинающие свой творческий путь художники из политотделов: Александр Лабас, Николай Лаков, Михаил Плаксин. На смену «павшим» (изгнанным или капитулировавшим) прибывали новые бойцы: Петр Шарлаимов, Сергей Шаховской, Павел Хожателев. В экстремальных условиях Гражданской войны, разрухи и голода, в консервативной провинциальной среде, при отсутствии заинтересованных зрителей и поддержки местных властей в кратчайшие сроки создавался центр художественного авангарда на Урале. И пусть период мощного напора сторонников «футуристической революции» был кратким по времени, последствия противостояния еще долго ощущались в художественной жизни города.

Радикализм и бескомпромиссность преобразователей определили негативную оценку их деятельности в отечественной литературе 1960–1970-х гг. В книге «Художники Свердловска» (1960) Борис Павловский упоминает о существовании ЕГСХМ и о «формалистических трюкачествах», представлявших определенную опасность для развития реалистического искусства. Как настоящее бедствие описывает «разгул футуристов» Николай Сазонов в «Записках уральского художника» (1966). Степан Эрьзя жаловался, что «футуристы» добились его изгнания из Екатеринбургских мастерских[18]. Биографы скульптора, описывая его уральский период, также негодовали по поводу бесцеремонных «леваков»[19]. Подобная категоричность в оценке деятелей авангарда была естественной для советского искусствознания 1960–1970-х гг. В различных публикациях подчеркивалось, что «искания формалистов» не имели будущего, насаждались искусственно и принесли лишь вред отечественному изобразительному искусству: «Прикрываясь революционными фразами, „левые новаторы“ не гнушались никакими средствами, чтобы захватить руководящее положение в искусстве»[20].

Позднее исследователи художественной жизни края пытались дать более объективную оценку деятельности Екатеринбургских свободных государственных художественных мастерских. Некоторые документы и фотографии того времени из архива ученика ЕСГХМ Сергея Пузанова были опубликованы в книге Степана Яркова «Художественная школа Урала» (2002). Но лишь выявленные в наши дни свидетельства и архивные документы позволяют в полной мере осветить и проанализировать «революционный разворот» в системе художественного образования. Расширился и круг источников личного происхождения: отдельные факты и творческие характеристики можно почерпнуть в воспоминаниях Анны Боевой, Леонида Каптерева, Валентина Курдова, Александра Лабаса, Сергея Пузанова, Александра Спешилова, Леонида Саянского. Полифония мнений и оценок помогает представить атмосферу противоречивой эпохи, особенности взаимоотношений и кипение страстей.

Автор благодарит директора музея ВХУТЕМАСа МАРХИ Ларису Иванову-Веэн, искусствоведов Игоря Смекалова (Москва) и Ольгу Демчук (Екатеринбург) за помощь в работе над книгой, а также руководителей и сотрудников Екатеринбургского музея изобразительных искусств, Свердловского областного краеведческого музея им. О. Е. Клера, Объединенного музея писателей Урала, Музея истории Екатеринбурга, Мордовского республиканского музея изобразительных искусств им. С. Д. Эрьзи, Международного фонда искусств им. С. Д. Эрьзи, Пермской государственной художественной галереи, Башкирского художественного музея им. М. В. Нестерова, Тюменского музейно-просветительского объединения, Томского областного краеведческого музея им. М. Б. Шатилова, Иркутского областного художественного музея им. В. П. Сукачева, Государственного музейного объединения «Художественная культура Русского Севера» (Архангельск), Русского музея (Санкт-Петербург), Российского государственного архива литературы и искусства, Таганрогского художественного музея, Государственного историко-художественного музея «Новый Иерусалим», Государственного музея истории литературы им. В. И. Даля, Государственного центрального музея современной истории России, Государственной Третьяковской галереи (Москва) и лично Ольгу Бескину-Лабас за предоставленные документальные и визуальные материалы.

Глава 1. Екатеринбургская художественно-промышленная школа – цитадель декоративно-прикладного искусства Урала. 1902–1917

Прежде чем начать разговор о революционных преобразованиях в пространстве Екатеринбургской художественно-промышленной школы (ЕХПШ), стоит рассказать об истории и особенностях этого учебного заведения. Тем более что возникновение школы было обусловлено историческими и экономическими процессами, происходившими в крае.

Исследователь уральского декоративно-прикладного искусства Борис Павловский подчеркивал: «В ходе исторического процесса на Урале сложились, прежде всего, черная и цветная металлургия, добыча драгоценных металлов и цветного камня. Промышленность создала необходимые условия и стала основой расцвета на Урале художественной культуры, такой ее значительной ветви, как декоративно-прикладное искусство»[21]. Можно добавить, что на Урале многие художники начинали свой путь, обучаясь в знаменова́нных школах при железоделательных и чугунолитейных заводах, где преподавали основы рисования, черчения и лепки[22].

В XVIII и XIX вв. в крае развивались камнерезное и гранильное искусство, художественное чугунное литье и гравюра на стали. Высокого уровня достигло изготовление фарфора и фаянса, художественных изделий из меди. Важно отметить, что развитие декоративно-прикладного искусства промышленного Урала было напрямую связано с деятельностью Императорской Академии художеств и определялось системой государственных заказов, финансированием, техническим и технологическим обеспечением, контролем качества продукции и обучением мастеров. Александр Сергеевич Строганов, бывший президентом Академии художеств в первое десятилетие ХIХ в., одновременно занимал должность командира Екатеринбургской гранильной и шлифовальной фабрики. Неудивительно, что грандиозные вазы из цветного камня екатеринбургские мастера выполняли по эскизам таких известных архитекторов и скульпторов, как Антонио Ринальди, Андрей Воронихин, Самуил Гальберг, Карл Росси, Константин Тон.

Здание Екатеринбургской художественно-промышленной школы. Фотография 1910-х гг.

Академия художеств сыграла определенную роль в развитии интереса горожан к изобразительному искусству, в формировании пусть небольшой, но активной зрительской аудитории. На Сибирско-Уральской научно-промышленной выставке (1887) работал Художественный отдел, основой которого были экспонаты Передвижной выставки Императорской Академии художеств[23]. После закрытия экспозиции некоторые картины были подарены музею Уральского общества любителей естествознания и стали основой художественного отдела (открыт в 1901 г.). Инициативные горожане и немногочисленные местные художники (среди них – Николай Плюснин, Владимир Казанцев, Алексей Денисов-Уральский) ратовали за создание художественного учебного заведения, но в итоге были открыты лишь вечерние рисовальные классы при Екатеринбургском обществе любителей изящных искусств (основано в 1895 г.), которые не могли дать желающим серьезной академической подготовки. При слабо развитом художественном рынке и незначительной зрительской аудитории только декоративно-прикладное искусство могло стать локомотивом развития художественной жизни региона.

Ансамбль усадьбы Л. И. Расторгуева – П. Я. Харитонова. Фотография 1930-х гг.

Так полагали и в столицах. В конце ХIХ в. проблемы художественной промышленности и кустарного промысла стали особенно заметны. Чиновников, фабрикантов, коммерсантов, художников декоративно-прикладного искусства и ремесленников волновали вопросы изготовления и конкурентоспособности изделий на отечественном и европейском рынке. Постепенно сложилась система художественно-промышленного образования, тесно связанная с потребностями производства и художественных промыслов, реагирующая на изменения заводских технологий и проблемы рынка[24]. Художественно-промышленные учебные заведения стремились создавать на базе уже существовавших местных ремесленных мастерских и предприятий, выпускавших декоративно-прикладные изделия, а потому уездный Екатеринбург оказался в более выигрышном положении, нежели губернские столицы: Пермь, Уфа, Оренбург.

В декабре 1902 г. открыта Екатеринбургская художественно-промышленная школа – первое государственное художественное учебное заведение на Урале. Для обустройства школы была приобретена усадьба А. Злоказовой на Вознесенском проспекте (ныне Уральский государственный аграрный университет, ул. Карла Либкнехта, 42).

Церковь Вознесения Господня. Фотография 1930-х гг.

Место было выбрано на южном склоне Вознесенской горки, откуда открывался вид на центр города, заводской пруд, плотину и Екатеринбургский завод (основан в 1723 г.). С северной стороны находилась величественная усадьба Л. И. Расторгуева – П. Я. Харитонова, построенная в стиле классицизм в 1806–1814 гг. На северо-западе стояла Вознесенская церковь (освящена в 1818 г.), а на северо-востоке располагался городской сад Общественного собрания (разбит в 1880-х) с фонтаном и парковой скульптурой «Венера, развязывающая сандалию». С южной стороны художественно-промышленной школы позднее начнется строительство здания Делового клуба в стиле модерн (1915–1917 гг., ныне здание Свердловской филармонии). На противоположной стороне Вознесенского проспекта, почти напротив школы, стоял дом инженера Ипатьева, в котором в ночь на 17 июля 1918 г. будут расстреляны Николай II, члены его семьи и приближенные.

Скульптура «Венера, развязывающая сандалию» в саду Общественного собрания. Фотография 1910-х гг.

Дом инженера Ипатьева. Фотография 1910-х гг.

Основатели школы не предполагали, что она станет одним из эпицентров революционных событий. Министерство финансов выделило на строительство здания значительные средства, и вдобавок крупные суммы были переданы из Екатеринбургской уездной земской управы. Был организован попечительский совет школы, куда вошли представители городской администрации, купцы, банкиры и деятели культуры.

К центральному корпусу усадьбы Злоказовой добавили второй этаж, рядом построили здания для мастерских: гранильной, бронзолитейной, ювелирной, чеканной, эмальерной, столярно-резной. Были выделены деньги для устройства музея и библиотеки, приобретения оборудования, наглядных пособий. Исследователь художественного образования на Урале Степан Ярков отмечал, что мастерские школы были оснащены по последнему слову техники. Сергей Пузанов вспоминал, что в камнерезной мастерской имелись «электромоторы, компрессор, сеть воздухопровода, ручной мостовой кран с механизмами подъема и передвижения, плавильная печь и, наконец, набор пневматических молотков и зубил…»[25]. Он же приводит рассказ ленинградского скульптора Ветютнева, которого после Великой Отечественной войны командировали в Чехословакию перенимать опыт обработки мрамора. Мастер (бывший солдат Чехословацкого легиона) сказал ему: «Что вы у нас смотрите. Я видел у вас на Урале, в Екатеринбурге – в художественной школе оборудование намного лучше нашего»[26].

ЕХПШ могла похвастаться музейной коллекцией, основой которой стали экспонаты, переданные из Центрального училища технического рисования барона А. И. Штиглица (ЦУТР). В дальнейшем собрание активно пополнялось, школа приобретала произведения декоративного искусства, предметы старины, образцы народных промыслов. Библиотеке принадлежал солидный фонд художественной литературы и изданий по искусству.

Согласно уставу, задача школы состояла в том, чтобы «давать обучающимся в ней общую и специальную подготовку для выполнения художественных работ по прикладным искусствам»[27]. Учебное заведение находилось в ведении Министерства финансов, а с 1905 г. перешло в подчинение к учебному отделу Министерства торговли и промышленности. При этом ЕХПШ являлась филиалом Центрального училища технического рисования.

Гранильная мастерская ЕХПИ. Руководитель А. Н. Трапезников.

Фотография из Отчета ЕХПШ за 1907–1910 гг.

Бронзолитейная мастерская ЕХПШ. Литейщик П. И. Михайлов.

Фотография из Отчета ЕХПШ за 1907–1910 гг.

Чеканная мастерская ЕХПШ. Руководитель Н. А. Вьюнов.

Фотография из Отчета ЕХПШ за 1907–1910 гг.

Первый директор школы Михаил Федорович Каменский, ранее преподававший в ЦУТР, был сторонником прогрессивных методов обучения. Общение с Николаем Ге и Львом Толстым определили его демократические взгляды на развитие общества и искусства. Представители Министерства торговли и промышленности полагали, что художественно-промышленная школа связана с товарным производством, а значит, она должна отвечать только практическим нуждам местных промыслов. Каменский же был убежден, что «механическое копирование образцов» не принесет пользы. В своей речи, посвященной открытию школы, он заявил, что «наибольшее внимание будет обращено на художественное развитие учащихся»[28]. Михаил Федорович, знаток истории искусств и человек высокой культуры, полагал, что необходимо выявлять одаренных учеников и способствовать развитию творческих индивидуальностей. Благодаря Каменскому в Екатеринбургской школе сложился сплоченный педагогический коллектив. Выпускниками ЦУТР были живописцы Александр Никитич Парамонов и Всеволод Федорович Ульянов, графики Вячеслав Петрович Рупини (директор ЕХПШ в 1906–1913 гг.) и Александр Александрович Арнольдов. Будучи профессионалами высокого уровня, они не ограничивались преподаванием, активно работали как художники, экспонируя свои произведения на местных художественных выставках. Яркой личностью среди педагогов был выпускник Императорской Академии художеств Василий Васильевич Коновалов[29]. Его картины «Гимназистки в соборе» (1895), «В мертвецкой» (1901) произвели особенно сильное впечатление на местную публику.