Западня для леших

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

Что было, то и будет, что происходило, то и будет происходить, и ничто не ново под солнцем.

И есть ли хоть что-нибудь, о чем скажут: смотрите, это новое?

Это все уже было в прежние времена, задолго до нас.

После короткого дождя ярко светило солнце. В его лучах искрились капли на сочной зелени листьев. Лесная дорога уже не пылила и мягко пружинила под копытами коней. Стояло благодатное лето от сотворения мира 707…-е, как считали на Руси, или 156…-е от рождества Христова по заморскому летоисчислению, откуда недавно вернулся Михась и где пришлось побывать почти всем лешим.

Отряд шел боевым порядком «двойной клин», или, как говорили бойцы, «лодочкой». Уже не первое поколение леших отбивалось «двойным клином» от лесных засад. Со стороны для неопытного глаза такой строй выглядел как беспорядочная толпа растянувших походный порядок всадников, хотя и для опытного глаза он был бы непонятен, поскольку, кроме леших, этим эффективным приемом обороны не владел никто.

В походном строю Михась был головным. Вот уже месяц он носил на рукавах и берете темно-синие косые нашивки головного – первый шаг лешего на пути к званию десятника, а может, и сотника (про воеводу Михась по молодости, в общем-то, и не думал). Плавная рысь коня, солнышко, теплый ветерок и яркие краски леса – что еще надо, чтобы молодой, сильный и здоровый человек улыбался от ощущения полноты жизни? Михась улыбался и одновременно привычно обшаривал взглядом заросли: уж очень удобное место для засады. Собственное продвижение по службе Михася особенно не волновало, хотя два его однокашника и закадычных, с детства, дружка – Разик и Желток уже были десятниками. Михась по этому поводу не переживал. Он знал себе цену и не сомневался, что скоро тоже выйдет в десятники. Если бы адмирал Дрейк не задержал дольше положенного срока полюбившегося ему лихого лейтенанта морской пехоты, Михась не отстал бы от друзей и был бы, как они, произведен в десятники.

В общем, в отличие от Разика, который с детства твердо был уверен, что сделает блестящую карьеру военачальника высокого ранга, и даже Желтка, который хотя и подшучивал над честолюбием Разика, но сам с удовольствием принял должность десятника, Михась не стремился заработать чины и звания. И сейчас в глубине души он лелеял совсем другую мечту. Михась со страхом и надеждой ждал, какой ответ приготовят ему монахи-летописцы из монастыря, расположенного в их тайном воинском Лесном Стане, в который он пришел сразу по прибытии из Англии и задал тот самый вопрос о своей… Вот оно!

Он скорее почувствовал, чем увидел, как в лесу, по обеим сторонам дороги, что-то изменилось, и прежде, чем раздвинулись ветки кустов и на дорогу выскочили с гиканьем и свистом вооруженные люди, резко осадил коня, отработанным движением выхватил из седельных кобур пистоли. Сухо щелкнули курки, кремни высекли искру. За те два мгновенья, пока сгорает порох на полке, прежде чем воспламенить основной заряд и вытолкнуть пулю, Михась, привычно совмещая стволы с целью, успел разглядеть нападавших. Зверские рожи, всклокоченные бороды, перекошенные в диком крике рты, разнокалиберное вооружение и разнообразное одеяние. Так и есть, земляки-разбойнички. Не зря на постоялом дворе, куда Разик завернул отряд, чтобы оценить обстановку, вокруг них, «глупых иноземцев, не кумекающих по-русски», вертелся мужичонка, слишком уж убогонький, с жалким голоском и остренькими глазками, которые жадно зыркали по незнакомой амуниции, седельным сумкам, чудной, но явно добротной зелено-серой одежде.

Пистоли грохнули, клубы дыма на миг заслонили обзор. Сквозь рассеивающийся дым Михась увидел две фигуры, опускающиеся на землю на нелепо подломившихся ногах. «Попал», – уверенно отметил он. Справа и слева уже гремели сдвоенные выстрелы флангов «клина». Сзади ритм был немного другой: выстрел – разворот – выстрел. Как и положено, бойцы по обеим сторонам, отстрелявшись, в следующее мгновенье поравнялись с головным, и теперь уже сплошной линией, не обращая внимания на разбойничков, еще по инерции выскакивающих из леса на дорогу, подняв коней в галоп, рванули на тех, кто перекрывал путь впереди. Тот же маневр четко проделал и второй клин, развернутый назад. Коротко лязгнули выхваченные из ножен сабли. Мгновенно прорубившись сквозь нападавших, две линии всадников резко развернулись. Разбойнички, замыслившие окружить проезжих, теперь толпились растерянно на дороге, зажатые между двумя половинками клина. Внезапность в бою – две трети успеха.

Уже изрядно пострелянные и порубленные разбойнички были явно не знакомы с тактикой «двойного клина». Впрочем, и слово «тактика» наверняка было им неведомо, ибо в большинстве своем земляки-россияне не обременены знанием иноземных наречий. Что ж, военная тайна должна таковой и остаться. Суровые законы Лесного Стана, введенные святым князем Александром Невским, выполняются свято. Смертельный клин неумолимо смыкался под беспощадный свист клинков. Опомнившись, немногие оставшиеся в живых разбойники метнулись в лес. Одним плавным движеньем соскакивая с коней, вдогонку им, мягко скользя в высокой траве, уже летели бойцы. «Уйти в лесу от леших – это навряд ли», – жестко усмехнулся Михась. Он спешился, мельком взглянул на заканчивающуюся погоню с предрешенным исходом и повернулся лицом к дороге, преграждая путь тем, кто, возможно, чудом выскочит из клина.

Плотное кольцо всадников почти сомкнулось в своем смертельном движении, когда из свалки, проскользнув под ногами коней, вырвался здоровенный оскаленный детина с зажатым в могучей ручище обыкновенным мужицким топором. Дико озираясь, он ринулся в лес, в сторону Михася. «Головной! Возьми живым!» – послышалась с дороги команда Разика (он крикнул почему-то по-английски). Это была первая команда за все время боя, в котором лешие действовали молча и слаженно, как пальцы на руке. «Хочет знать: случайный это налет обычных разбойников или нас так встречают», – мысленно одобрил десятника Михась и тоже на английском ответил: «Йес, сэр!»

Он воткнул клинок в землю, привычно принял стойку для боя без оружия, слегка смещаясь наперерез детине. Противник был, несомненно, силен и мчался с отчаянной решимостью. «Это все ерунда!» – усмехнулся Михась. Бегущий заряжен на одно движение, его положить умеющему человеку – пара пустяков. С разбегу и упадет больнее. Нет, не дурак, остановился. Топор держит цепко: порхает в руке, как птаха, крест-накрест, вверх-вниз. Ну что ж, это даже интересно! Михась обманным движением качнулся вправо и сразу же ушел на разворот, плечи – вниз, нога – вверх. Уже выкручивая тело на удар, он почувствовал ветерок от топора, прошелестевшего через то место, где мгновение назад была его голова. «Молодец разбойничек! Чуть было не убил лешака!» Но чуть-чуть не считается. Каблук сапога уже летел детине в висок, но в последний миг Михась подавил отработанный годами инстинкт и чуть сильнее вытянул ногу, отгибая стопу. Пяткой по затылку – тоже хорошо, но не смертельно. Детина упал на землю, даже не успев удивиться: только что рубил супостата, а вместо него – пустота и удар по голове.

Прав был святой князь: собирать, приумножать и лелеять боевые искусства всех народов! Когда в великой тайне, в глухих поморских лесах создавался закрытый город – воинский Лесной Стан, зачаток будущей борьбы русичей с ордынцами, он не только отгородился от внешнего мира засеками и заставами на глухих лесных дорогах, не только вобрал в себя все, что было лучшего в окрестных русских землях, уже захваченных или осажденных: крепких отроков (будущих воинов-леших), искусных оружейников и землепашцев, богословов, ведавших науки, но и отправил посланцев-разведчиков в долгий путь с неведомым концом. На запад и на восток ушли из Лагеря скромные, невысокие монахи в ветхих рясах, с потупленным взором. Они брели к «святым местам» через земли ханов («ханы» – так коротко и зло звали лешие главных своих врагов – ордынцев) на запад и на восток. Их пропускали, в общем-то, свободно: еще Чингисхан повелел своему воинству не обижать без надобности священников покоренных народов. Дошли не все. Кому повезло, тех приняли в монастырях, буддийских или католических, где собирались тогда воедино культура, знания, ремесла и политика, как посланцев русского князя, копящего силы для борьбы с бичом всех народов – ордой. Не из любви к русичам, но из страха и ненависти перед ордынцами, передавались «паломникам» секреты боевого искусства, тайны оружейных мастеров… Вернулись единицы. Но выполнен был завет святого князя: собралось в дружине Лесного Стана боевое искусство Запада и Востока и шлифовалось лешими в боях и походах, передавалось из поколенья в поколенье.

Когда искусный удар свалил разбойника на землю, Михась снял с потерявшего сознание детины сыромятный кожаный пояс, закинул его правую руку за спину, сноровисто и надежно привязал к согнутой левой ноге. «Отдыхай, соколик!» Скоротечный бой уже затих. Лешие выстроились на дороге, оставив позади себя лишь неподвижные тела незадачливых налетчиков. В отряде потерь вроде не наблюдалось. «Больше полусотни положили», – прикинул Михась, усмехнувшись гордо и зло: лежавшие сейчас в кустах, в траве и на дороге хотели его убить и ограбить, бросить вот так же посреди веселого летнего леса. Он сделал то, к чему готовился с детства, не давая ни дня отдыха своему телу: победил, вот уже в который раз. Даст Бог, не в последний! Ведь он обещал Джоане, что вернется к ней во что бы то ни стало и сообщит, глядя в глаза, либо радостную, либо горестную весть. А Михась привык твердо держать свое слово. И горе тем, кто встанет на его пути.

От строя к Михасю шел спешившийся Разик, десятник его первого десятка, бывший сейчас начальником над всем отрядом. Рядом с ним шагал Желток – десятник второго десятка, составлявшего отряд. Допрос – дело важное и непростое. Уже по тому, что Разик командовал по-английски и выбрал в пленные самого сильного и злого врага, Михась примерно представил, как будут допрашивать повязанного им детину. Он чуть приподнял пленного, привалил к дереву. Тот, уже очнувшись, заворочался, попытался дернуться, но не смог. Яростным, ненавидящим взглядом уставился на Михася и подходивших десятников.

– Сэр, ваш приказ выполнен, злодей связан! – по-английски доложил Михась, вытянувшись и прикладывая раскрытую ладонь к берету. Этот жест, которым адмирал Дрейк приветствовал на борту своего корабля королеву Елизавету (как бы закрывая ладонью глаза, ослепленные ее красотой), в последнее время стал очень модным в Европе среди военных, и Михась – лейтенант флагманской морской пехоты адмирала Дрейка – тоже привык к нему.

– Хорошо, Майкл, – ответил Разик. – Мне представляется, что это главарь разбойников. Пощекочи его саблей и послушаем, как он отреагирует.

Черненый дамасский клинок выпорхнул из ножен и, описав замысловатую петлю, свистнул перед самым лицом детины, косо рассек ему кафтан на груди. Из неглубокого длинного пореза сразу засочилась кровь.

– Сволочь иноземная! Нехристи проклятые! Немецкую вашу мать-перемать! – У детины изо рта хлестала пена, он бился всем телом, пытался порвать ремень, встать, вцепиться в противников зубами. Перед смертью он не молил о пощаде, не ползал на коленях перед победителями, а в приступе бессильной ярости кричал все, что о них думает. Именно поэтому в плен был взят сильный, лихой противник. Лешим важно было знать, что именно знают о них нападавшие.

– Что ты, соколик? – вдруг на чистом русском языке ласково ответил Разик (детина обалдело заткнулся на полуслове). – Какие же мы нехристи! Мы агнцы Божие, по земле прохожие! – И тут же резко, зло, не давая опомниться, схватил его за воротник, бешено уставился в глаза. – Кто тебя на нас послал, гад? Сколько за смерть друзей моих обещано?! Отвечать!! Быстро!!!

Детина лишь тряс головой и хлопал глазами.

– Ей-богу, не знал, что наши… То есть… это ж… – растерянно выдавил он. Разик отпустил его, тот плюхнулся на траву.

– Ну, так кто послал, что сулил? Отвечай, если люто мучиться не хочешь! – на всякий случай еще раз грозно спросил Разик.

Хотя и так уже было все ясно: детина не знал, кто такие лешие, принимал их за каких-нибудь немцев-купцов.

– Кто ж меня пошлет, – с угрюмой обреченностью сказал он. – Я сам атаман.

И, отвернувшись, с тоской посмотрел в сторону дороги, где лежали его мертвые товарищи.

– Михась! – Разик сделал короткий красноречивый жест и направился с Желтком к дороге. Михась шагнул к пленному. Детина перевел глаза на леших, все понял и криво усмехнулся.

– Слышь, земляк, – неожиданно твердым, заинтересованным голосом попросил он Михася. – Расскажи-ка мне перед смертью, как вы нас так ловко окружили-то? Разболтал, что ли, кто о засаде? И не могу взять в толк: как ты меня повалил? До смерти интересно! – снова горько усмехнулся он.

Михась застыл. Разик с Желтком тоже резко остановились, повернулись, подошли.

– Какой же ты, к черту, атаман, если так и не понял, как твою ватагу разметали? – задумчиво сказал Разик.

– Ну, не успел, не понял! Жалко тебе, что ли?! Интересно ж, как и из-за чего под смерть попал! – зло ответил атаман.

Лешие переглянулись.

– Развяжи! – скомандовал Разик.

Михась с неожиданным для самого себя радостным облегчением поддел кончиком сабли ремень, резким движением рассек. Детина в который раз удивленно уставился на леших, приподнялся на локтях, подобрал ноги.

– Эй, вы чего?! – спросил он неожиданно осипшим голосом.

– Да не хотим, чтобы ты дураком помер! – ответил Разик. – Катись отсюда! – Потом добавил уже резко и сурово: – Запомни вот это и другим душегубам расскажи, чтобы за версту обходили! – он указал на свой правый рукав, где в нашитом на плече черном бархатном круге скалила пасть желтая лесная рысь.

Детина перевел глаза на Михася, на Желтка, увидел на рукавах такие же нашивки, медленно поднялся, но тут же опустился на траву, отвернулся, прижался лбом к стволу молодой березки. Когда он поднял голову, лешие уже шли к своим.

Не дойдя до строя, Разик остановился, повернулся к Михасю и Желтку:

– Братцы-лешие, я, конечно, начальник и все решаю сам, но давайте, как на ученье: десятник ранен, ваши действия?

Улыбчивое, веснушчатое лицо Желтка стало серьезным.

– Он ничего не понял про «клин», значит, не опасен. Ну, а рассказ атамана о том, что в один миг положили его ватагу, – тут он, конечно, еще и приврет изрядно, – нам полезен. Думаю, что случайных налетов в окрестных лесах на нас больше не будет!

Михась молча кивнул: он думал так же, как Желток.

– Понятно, – усмехнулся Разик. – Коль одной кашей вместе вскормлены, то и мыслим, стало быть, одинаково. Ладно, проехали, однокашники. – И привычно скомандовал: – Отря-я-я-д! По коням!

Они дружили с самого детства, сколько себя помнили. Вместе были зачислены в малышовый отряд, вместе осваивали азы воинской подготовки и отвлеченных наук. Все трое выделялись тем, что жадно впитывали знания, упражнялись с заката до рассвета не за страх, а за совесть. С ранних лет всем окружающим было ясно, что юные дружинники станут выдающимися бойцами, о которых будут слагать легенды в тайном воинском Лесном Стане. Впрочем, устные рассказы о трех друзьях уже ходили по Стану, ибо их энергия била через край, им мало было учебы и упражнений, и они, весьма склонные к веселым проделкам и шуткам, зачастую вытворяли нечто, вызывающее формальное осуждение старших (не положено!), но затем сами строгие начальники, давясь от смеха, пересказывали родным и близким истории о проделках Михася, Разика и Желтка. В общем, были они, как напишет позднее советский классик, «огонь-ребята, и все отличники». Троица настолько тесно слилась в представлении окружающих, что их часто путали, обращаясь к Михасю «Разик» или к Разику «Желток», хотя друзья были внешне совсем непохожи друг на друга. Михась был среднего роста, крепкого, но не могучего телосложения, волосы русые, глаза – голубые. Разик был также среднего роста, но более худощавый, имел темные волосы и карие глаза. Желток был выше всех, рыжий и веснушчатый. Да и по характеру друзья различались весьма существенно. Михась был прямолинейный, с завышенной требовательностью к себе и к людям. Один из его основополагающих жизненных принципов полностью соответствовал незыблемой воинской мудрости: «Не знаешь, как поступать, – поступай по уставу». В этой прямолинейности была его сила и привлекательность: Михась был очень открытым и очень предсказуемым. Для Разика, не менее талантливого и усердного в учебе, устав был не догмой, а руководством к действию. Для него взаимоотношения между людьми были более многогранными и многоплановыми. Разик был, что называется, политик. Если Михася можно было сравнить с мечом, прямым, тяжелым и надежным, то Разика – со шпагой, гибкое лезвие которой таит не меньше, а иногда и больше опасности для врага. Желток, от природы ироничный и даже ехидный, был, что называется, себе на уме. Он не столько заботился о карьере, сколько об удобстве собственного бытия во всем и всегда. Желток любил комфорт, и даже в походе, ночуя в лесу, в холод или дождь, он устраивал себя и друзей, а теперь – и бойцов своего десятка, так уютно и изобретательно, что окружающие только диву давались.

Конечно, в данный момент друзьям было не до шуток и прибауток. Более того, во время похода они почти не общались между собой. Разик командовал всем отрядом, высчитывал расстояние и темп переходов, определял места привалов, следил за рационом питания. Желток со своим десятком составлял арьергард и прикрывал тыл, ну а Михась шел в авангарде походной колонны и первым должен был встречать и предотвращать любую опасность, возникшую на пути отряда. Они физически не могли даже на короткое время собраться вместе и поговорить по душам, как они привыкли, пошутить над происходящим и над самими собой, чтобы дать разрядку постоянному напряжению и хоть на несколько минут снять тяжелый груз ответственности за порученное задание и за жизни находящихся под их командой бойцов. Привыкшие всегда быть вместе, они остро ощущали необходимость этих нескольких минут общения, тем более что у них был предмет для неспешного и задушевного обсуждения, не имеющий никакого отношения к службе. Конечно, во время выполнения боевой задачи их мысли были заняты вещами конкретными и насущными, но в глубине души у каждого теплилось то чувство, которое не выразить никакими словами, но кратко можно обозначить одним-единственным словом: любовь. Но время для дружеской задушевной беседы еще не настало, и никому не известно было, настанет ли оно вообще.

Густой бор скоро закончился. Дорога петляла по невысоким холмикам, покрытым яркой зеленой травой, по березовым рощицам, радостно белевшим под лучами летнего солнца. Отряд приближался к цели своего похода – стольному городу Государства Российского, матушке-Москве. По составленному заранее дорожному распорядку последнюю остановку сделали верст за сорок до стольного града, в примостившемся на окраине невеликой деревушки обширном постоялом дворе. Лешие могли бы прекрасно отдохнуть и где-нибудь на полянке – там и не в пример чище, и просторней, но Разик получил четкое задание: оценивать обстановку в городах и весях по пути следования.

Они сидели в большом сарае с дырявой соломенной крышей и земляным полом, за длинным столом из неструганых досок, впрочем, уже изрядно отполированных локтями, а возможно – и мордами посетителей. Малый в грязной серой дерюжной рубахе навыпуск и таких же портках принес им три жбана с каким-то мутным пойлом и дюжину берестяных кружек. За соседними столами шумели несколько ватаг то ли купцов, то ли небедных крестьян, промышлявших извозом. Со двора доносилось конское ржание, веселые или раздраженные голоса, скрип телег, звон упряжи, глухие шлепки кулей с поклажей.

Внезапно на дворе все затихло, словно вымерло. В наступившей тишине раздался приближающийся топот копыт. Зазвенела амуниция на спешивающихся всадниках. Скрипучая дощатая дверь резко распахнулась, и в сарай, уверенно стуча крепкими каблуками, гурьбой ввалились молодцы в черных кафтанах и колпаках, похожих цветом и покроем на монашеские, но сшитых из дорогущего бархата, с серебряными позументами. Именно ввалились гурьбой, а не вошли боевым порядком, – мгновенно оценил Михась. Вошли и встали, по-хозяйски подбоченясь.

«Если бы засада – завалили бы вас, соколиков, и пикнуть не успели», – усмехнулся про себя Михась. Бойцы, когда в дозоре (а эти, по всему видно, – на службе), так не входят. С юных лет наработан инстинкт: вошел – и в сторону, жди нападения, задние страхуют передних, разлетаются по углам, «держат» все помещение. «Фуфло!» – мысленно сплюнул леший. И он, и его товарищи, с виду расслабленные и спокойные, внутри подобны натянутой тетиве. Чуть что – один уйдет мягким перекатом в сторону, обнажая ствол или клинок, другой взовьется над полом в отточенном смертельном прыжке. «Кто же это такие гордые? – подумал Михась и тут же догадался, вспомнил предпоходные наставления и новое, непривычное слово «опричники!».

Вошедший первым русоволосый красавчик надменно обводил взглядом сарай, опираясь рукой с зажатой в ней шелковой плеточкой на отставленное далеко вбок бедро. «Как распутница из портового кабака в славном городе Портсмуте», – почему-то подумал Михась. Сурово насупив красивые брови, удивительно темные для белокурых волос (крашеные, что ли?), красавчик уставился наконец на леших, скромно потупивших взоры в кружки с подозрительной бурдой, которую они, естественно, пить не собирались.

– Кто такие?! – Голос у красавчика был грозный, привыкший повелевать, и одновременно почему-то слегка капризный.

Разик поднялся. Изображать немцев-иноземцев, не понимающих по-русски и потому как бы немых, не было смысла.

– По приказу боярина Ропши в государеву службу, – десятник отвечал почтительно, но с достоинством.

– А!.. Помню, помню! Этот боярин нам не вредный. – Красавчик и его друганы весело заржали. – А что ж лица-то бритые и одежда басурманская? – после небольшой заминки все-таки спросил он.

– Так ведь мы – природной вотчины боярина Ропши людишки, то бишь северские купцы-поморы, мореходы. Со Свейскими землями торгуем, вот и приходится, – пожав плечами, ответил Разик. И, чтобы не вдаваться в дальнейшие подробности, добавил, как бы жалуясь и одновременно докладывая: – На нас тут по дороге разбойники напали, верст пять отсель.

– А, так это вас… То есть это вы их. – Красавчик насупил темные брови. – Знаю, уже доложили. А как же это вы? Там ведь четыре дюжины положили!

Разик небрежно махнул рукой:

– Так ведь мужики, лапотники. Небось, с голодухи в первый раз за топорики взялись. Коли были б такие молодцы, как вы, – ну, тут какой разговор!

«Молодец Разик, – мысленно одобрил друга Михась. – Оценивает белобрысого!»

Грубая лесть – хорошая проверка собеседника. Умный человек или прервет резко, или взглянет понимающе, усмехнется. Дурак расцветет.

Опричник расцвел.

– Ну, ладно, поморы-молодцы, – милостиво промолвил (не сказал, а именно промолвил) он. – Коли вы в столицу, да еще к боярину Ропше, – опричники опять заржали, – так и быть, проводим вас, чтобы уже настоящие соколики не обидели невзначай!

– Исполать тебе, добрый молодец! – восторженно пропел Разик. Лешие все, как по команде, уткнулись в кружки, чтобы опричники не видели их лиц. – Седлайте, ребятушки, в Москве догуляем!

И снова плавная рысь коней, глухой перебор копыт по непыльной после дождя дороге. Только на сей раз лешие шли не клином, а отдельными парами, подстраховывая друг друга, поскольку среди них без всякого порядка двигались «охраняющие» опричники. Смех опричников в кабаке над боярином Ропшей, вотчиной которого считались поморские леса, где располагался Лесной Стан (о котором никто из посторонних не подозревал) и чьими слугами представлялись лешие, был, в общем-то, понятен. Ропша, сам старый лешак, изображал из себя слегка тронутого умом небогатого боярина, не влезающего ни в какие государственные или придворные дела. Его «дворовые люди» и «жильцы», то есть дружинники-лешие, когда участвовали в общих походах, держались особняком. Они всегда вставали на краю войскового стана, окружая себя кольцом палаток и часовых. В своей неприметной зелено-серой одежде они не бросались в глаза, а при общении с другими ратниками не стремились поддержать знакомство или разговор. Если им задавали вопросы, лешие обычно улыбались, хлопали глазами и ответствовали невнятно, в исконно русской манере: каво? чаво? ась? тем самым укрепляя общее мнение о чудаковатости и безобидности боярина Ропши и присных его.