Ткани мира

глава 1

Наша система здравоохранения – самая хорошая.

Потому что зиждилась на советском опыте.

А кто не согласен с этим – пусть горит в аду!

глава 2

Десять часов вечера. Июль. Темно уже.

Апостол спит в палате. Минувший хмурый дождливый день, утопивший город Z в месячной норме осадков и автомобильных заторах, представлявших собой бело-красные, словно польские флаги, полосы, то разорванные, то нетронутые ничем, обнадёжил Апостола: послезавтра ему снимут бинты на кистях, пострадавших от сильнейшего химического ожога, который даже опытным травматологам не мог сниться. Когда карета реанимации приехала (точнее, приплыла; ах, люблю летние дожди) в Главный госпиталь травматологии, кисти студента факультета психологии местного медицинского университета, музыкального активиста-авантюриста Андрея Синеозёрного, более известного в узких кругах, как Апостол, больше напоминали подгоревшие кроваво-коричневые грифельные карандаши, ожог разрушил всё вплоть до костей. Ещё больше, чем ожог Апостола, врачей поразило мёртвое спокойствие потерпевшего: ни слезинки, ни крика, даже тихого несмотря на то, что и кровь, и иные жидкости мгновенья назад фонтаном били, от нервных окончаний кистей не осталось и нейрона. Врачи заявили, что несчастный Апостол потерял около литра крови. К счастью, своевременно оказанная квалифицированная помощь помогла избежать куда более плачевных последствий, с лёгкостью бы переславших Синеозёрного к апостолам настоящим: Андрею, Петру и всей компании.

глава 3

Черкашин был не из лириков. Соответствующая запись в трудовой книжке не позволяла ему быть лириком. В его профессии не место лирикам.

Он ради дела, последнего дела, которое позволило вырваться из тесного кабинета городского эмира, посланного Конторой государственной безопасности, в столицу с вытекающим повышением в звании и увеличением денежного содержания, не гнушался никакими средствами; в итоге, он получил заветное дело. Кабинет теснил его, поэтому Черкашин не первый день снимает номер в гостинице «Лазурная», расположенной в том же квартале, где и Главный госпиталь травматологии, в котором лежал Апостол. Офицер-силовик доплачивает стоимость проживания в «Лазурной» из командировочных, выкладывая из этой своей кубышки не менее семи бумажных червонцев, либо несколько десятиграммовых золотых слитков, которыми тоже можно было свободно расплачиваться в государстве.

Хоть и существовали строжайшие запреты на курение на территории гостиницы, все сотрудники Конторы государственной безопасности, одним из которых и был полковник Валерий Павлович Черкашин, городской эмир, не очень-то соблюдали запреты. Курил, курил офицер без конца, без начала. Особенно, когда ему попадались дела, окутанные всякого рода мистикой, загадочностью, порой даже оккультизмом, с которым государство активно борется в течение последних семи лет. Но нынешнее дело Черкашина относится к разряду «более, чем…» Поэтому его номер превратился в огромную пепельницу с замкнутой системой циркуляции табачного дыма и биологических запахов Черкашина, а он сам превратился в тень самого себя. В дым самого себя.

Где только возможно выросли пепельные горы. Самая крупная из этих гор соседствует с письменным столом, на котором разложены листы, исчёрканные умозаключениями полковника, до которых он додумался как в трезвом состоянии, так и будучи опьянённым, сильно или слабо, алкоголем или чем ещё хуже. Там же и лежали показания свидетелей, так или иначе причастных к происшествию в химической лаборатории Третьей средней школы, когда двадцатичетырёхлетний Андрей Синеозёрный, выпускник данного учебного заведения, получил сильнейшие химические ожоги рук. В связи с экстренной госпитализацией юноши, беседы с ним не проводилось.

Его невеста, Софья Зимина, гобоистка Государственного молодёжного симфонического оркестра, рассказала Черкашину, что Апостол, работая с раствором, непреднамеренно, видимо, почувствовав недомогание, разлил реактив, который и полился как раз на руки.

Учитель химии Сергей Толмачёв, человек, обнаруживший Апостола в луже крови и химической бесцветной неорганики, пояснил, что в сосуде, который держал потерпевший, был раствор олеума, разъедающий всю органику. Кроме того, на столе был сосуд с раствором едкого натра, щёлочи, который уничтожает кости. Не забыл учитель предположить, что таким изощрённым способом Апостол хотел наложить на себя руки: уничтожение крупных артерий и нервов рук равносильно мучительной смерти от одновременного шока и потери крови. Приехавшие следователи на месте установили: в обоих сосудах действительно находились олеум и натр.

Двое других свидетелей, чьи показания значительно расходились, просили Черкашина не разглашать их имена. Они указывали на чёрный кейс, принадлежавший Апостолу. Кейс тут же был найден. Содержимое его повергло в шок не только Черкашина и сопровождавших его следователей, но и очевидцев. В ежедневнике полковник записал:

«Содержимое чемодана, владельцем которого является гражданин Синеозёрный, получивший сильные ожоги рук: семьдесят пять миллионов киргизских сомов, три миллиарда узбекских сумов, пятьсот тысяч таджикских сомони, четыре миллиона белорусских рублей. Всего обнаружено иностранной валюты на общую сумму три миллиона сто пятьдесят тысяч американских долларов. Валюта изымается для экспертизы на подлинность».

Позже выяснилось, что изъятые банкноты – подлинные. Черкашин немедленно послал запросы в государственные банки стран, чьи эмиссионные единицы были обнаружены на предмет возможности попадания больших сумм в обход налоговых деклараций. Никто из свидетелей не мог объяснить, откуда у двадцатичетырёхлетнего юноши, обычного студента-психолога под рукой было три лимона зелёных? Кроме того, на месте инцидента был обнаружен слиток из чистой платины, принадлежащий школе. Он был окровавлен. Самое интересное: отпечатки пальцев принадлежали Синеозёрному, а кровь – не его. В базах Конторы нет данных на владельца крови. Снова мистика? Исчезнувший потерпевший, мог с лёгкостью превратить статус Синеозёрного-потерпевшего в подсудимого. Вскоре и Черкашину стало не до дел с валютой. Он начал страдать галлюцинациями. С каждым днём он слабел, ему было всё труднее и труднее раскрывать это дело. Но дело нельзя пускать на самотёк. Нужно искать истину. В обратном случае честь мундира будет задета. Да что там честь, никакого повышения не видать. Надо разбираться. Во имя безопасности, которая превыше всего!

глава 4

Софья проснулась как обычно в восемь часов утра. Новый день, как и множество предыдущих, был расписан буквально по минутам. С десяти до трёх дня – занятия в музыкальном училище. С трёх до пяти – плотный обед, который с некоторого момента совпадал на время посещения Апостола в Госпитале. С пяти до восьми – репетиции оркестра, с восьми до одиннадцати – личное время, которое Софья всегда разделяла с Апостолом за чашкой японского чая или бокалом фалернского вина. Она вся в раздумьях. Зачем он пошёл в лабораторию? Как вообще такое могло произойти? А валюта? Откуда столько? А почему не в наших? Или не сразу в американских долларах? Ха, придумают ещё названия национальных валют, а нам, простым смертным, разбирайся с ними в кассах конвертации…

Пятикомнатная квартира Апостола и Софьи располагалась на четвёртом этаже сталинки, расположенной напротив железнодорожного вокзала, балконы выходят как раз в сторону транспортного узла. У этой влюблённой пары имеются стандартные фобии жителя мегаполиса: жених терпеть не может тишины, невеста панически боится темноты. А тут – какое благо цивилизации под боком, дающее и свет, и шум – паровозы, толпа, городское освещение, эти фонари, светящие бледно-кремовым цветом. Подходящий вариант для этой парочки.

Функции у комнат следующие: самую большую из них используют для музыкальных забав: в центре расположился кабинетный рояль «PETROF», выполненный из красного дерева, слева от двери стояло чёрное фортепиано «Беларусь», который Апостол приобрёл за свои честно заработанные деньги, когда парочка только въехала в квартиру, на нём лежал футляр с Софьиным гобоем и набором тростей, в противоположном углу на диванах лежали три гитары: испанская шестиструнка, русская семиструнная, воспетая многократно в цыганских романсах и двенадцатиструнная; сидения для почтенной публики. Стоимость интерьера одной этой комнаты превышает стоимость всей квартиры.

Слева от «музыкального зала» расположена спальня с огромной кроватью в стиле французских королей. Справа от большого окна уже отведено место для колыбели.

Также есть рабочий кабинет Апостола, более напоминающий кабинет крупного чиновника далёких времён Империи. Здесь же и библиотека Апостола, стоимость которой так же превышает стоимость квартиры. На полках стоят как современные издания, так и редкие старинные экземпляры, в число которых входят рассказы малоизвестных польских писателей, написаны на языке оригинала, пожелтевшие газеты, сообщающие о революциях, воинах, смертях и победах, сильно пожелтевшие географические карты. На письменном столе аккуратно лежат наборы металлических перьев, карандашей, красных и синих перманентных маркеров, чернильницы, пресс-папье, набор настоящих гербовых печаток, маленькие бледно-жёлтые конверты, листы бумаги. Имеется даже печатная машинка семисотлетней давности, но очень хорошо работающей.

Что же касается двух прочих комнат, они были отведены для гостей, для их спокойного сна. Утилитарные кровати, тумбочки, светильники, а-ля Ильич. В комнате, обклеенной зелёными обоями, Апостол устроил настоящий ботанический сад: две пальмы стояли в горшках на полу, на подоконнике цвели тюльпаны и герберы, завезённые из Зеландии две недели тому назад. Многочисленные прочие растения стояли здесь. Но особенно Апостол любил такие прекрасные цветы, как декабристы. Четыре декабриста стояли в каждой комнате. Гости не без иронии спрашивали его: «Где же пятый?». Очень эрудированный Апостол отвечал: «На допросе у Бенкендорфа».

Квартира досталась Апостолу в наследство от его родного дяди, Казимира Огинского, самого старшего из живых дворян Огинских. Сам Казимир был не женат, без детей, прожил всю свою жизнь в гордом одиночестве. Родители Апостола, а также бабушки и дедушки считали старика Казимира душевнобольным, и бессчётное количество попыток отправить беззащитного пожилого поляка с пожухшей эспаньолкой в соответствующее медицинское заведение было с их стороны. Поэтому среди представителей дома Огинских и не было удивления, что старик был очень близок именно с Апостолом: они часто гуляли вместе по выходным в Комсомольском парке, вместе ходили слушать мессу в костёл, дед Казимир учил обрусевшего в третьем поколении Апостола польской грамматике, а молодой дворянин-психолог читал старику Толстого, Булгакова и Выготского в оригинале, а также стихи собственного сочинения, в том числе написанные и на польском языке. Казимир давал знать Апостолу, что в случае своей кончины, юноша будет единственным законным наследником всего, чем владел дед: огромной квартиры, счетов в банке, прочих безделушек, суммарная стоимость которых превышала двадцать миллионов рублей. Родня Апостола критически отнеслась к упавшему с неба подарку деда, но ничего не смогла поделать.

Софья как обычно вышла из дома в девять-пять утра. Училище было в трёх кварталах к югу от дома, поэтому Софья решила воспользоваться своим автомобилем. Она села в белую «Тойоту», справа от которой недвижимо стоял чёрный ЗИМ-12 Апостола, и поехала служить искусству.

глава 5

Когда глюки покидали накуренные извилины, Черкашин раздумывал над дальнейшей судьбой содержимого кейса Апостола. Согласно уголовно-процессуальному законодательству, денежная наличность подлежала передачи в бюджет страны только в том случае, если она была изъята исключительно в валюте страны. Передать в страны-эмитенты? Полковник хоть и не был силён в экономике, но он понимал, что большая наличность в руках граждан вызовет его медленное обнищание. Поразмыслив ещё немного, а заодно и прибравшись в номере, он взял авторучку и на первом попавшемся листе бумаги написал:

Генералу Ростову

Товарищ генерал, какова будет судьба изъятых у гражданина Синеозёрного денежных средств, после истечения предусмотренного уголовно-процессуальным законодательством?

Черкашин.

Закончив писать, Черкашин снова принялся думать. И снова мысли: студент-психолог, невесть откуда, невесть от кого-то, получает средства в валюте… в валютах. После этого студент-психолог идёт в школу, в которой он учился последнее время. Стоп. В Третью среднюю школу Синеозёрный перевёлся в последний год обучения. Всё прошедшее время он учился за границей. И вот, он пошёл туда, и решил свести счёты с жизнью… парадокс ситуации создаёт не столько сам способ, который, несомненно, сам по себе является более чем изощрённым, сколько… Здесь возникает очередной вопрос неотложный: а что «сколько»? Всё никак не мог он расставить и перечеркнуть, одно лишь слово приходит на ум – мистика.

Процесс размышления прервал стук в дверь.

– Завтрак в номер, – торжественно объявил приятный женский голос.

Черкашин не любил появляться на публику в силу особенностей профессии. Даже вместо шведского стола, он всегда заказывал завтрак к себе в номер. Прибрав жилое помещение окончательно, офицер принял нехитрые яства, дал три червонца, и вежливо попросил закрыть дверь с той стороны. Когда женщина, которая, похоже, расстроилась, хлопнула дверью, Черкашина осенило. Он решил вновь разобрать его досье, присланное из столицы. Андрей Синеозёрный. Родился 5 марта 2649 года. Вот и первая причина для незамысловатых рассуждений: родился то ли в Варшаве, то ли во Львове, то ли в Белостоке. В документе о рождении указан город Львов. Родился в вполне приличной семье: отец – офицер внутренней службы Польского Государства, мать – учитель польского языка в одной украиноязычной школе Варшавы. Ага, вот и ещё момент из биографии, который Черкашин почему-то пропустил: в документе о рождении указано «Анджей Огинский». Огинский. Полковник вспомнил, что в Польше президентом является некий Густав Огинский, пришедший к власти не очень честным путём, каково, однако, принято среди польских политиков, до сих пор считающих, что они ходят в крылатых гусарских доспехах. Фамилия редкая даже для поляков, возможно родственники. В первый класс Синеозёрный, тогда ещё Огинский, пошёл в одну из престижных школ Львова. Жил он в квартире некоего Казимира Огинского. Точно, родственники. Ещё одна бумага в столицу:

Генералу Ростову

Товарищ генерал, прошу выслать мне информацию, связанную с польской семьёй Огинских, гражданин Синеозёрный, урождённый Огинский, в детстве и юности очень хорошо общался с родственниками данной семьи, помимо родителей.

Черкашин.

За Казимиром Огинским числится участие в польском восстании Львова. О прямом, либо косвенном участии самого Синеозёрного не указано. Далее указано немного: приобретение гражданства Вольного города Львова, смена имени и фамилии, переезд в город Z, Третья средняя, факультет психологии медицинского университета… Получение в наследство от ныне покойного Казимира Огинского квартиры и денежных средств теперь уже не кажется для Черкашина каким-то сверхъестественным, даже вполне ожидаемым. Нужно допросить Синеозёрного. Врачи должны пропустить, не в реанимации же он. Через три часа можно будет посетить больного. Именно, что больного на всю голову: надо додуматься, утопить руки в кислоте. Впрочем, полковник надеялся, что это дело с лихвой окупит все дальнейшие повышения в должности, звании и окладе. Во имя безопасности!

глава 6

Илья Малышев нарезал круги вокруг колонн фойе училища.

– Нет, нет, и нет! Связался он на свою голову с кем-то, никогда не слушает меня, упырь очкастый, – Илья Малышев и раньше не отличался ласковыми словами в адрес своего лучшего друга – Апостола, а после инцидента в школе он словно проникся ненавистью к другу.

– Илья, – Софья решительно крикнула, пытаясь догнать и перегнать друга семьи, – ты понимаешь, что дело куда серьёзнее, чем мы только можем себе представить. Органы безопасности уже вмешались…

– И поделом! Твой…

– И твой!

– …Ладно, – наконец-то Илья начал задыхаться и присел на скамейку, – наш общий знакомый голубых кровей связался с нечистой силой.

– Если бы ещё пояснил, – в голосе Софьи всё отчётливее можно было услышать раздражительный тон.

Малышев посмотрел на неё взглядом, который иные называют «взглядом исподлобья», который всем известен благодаря двум известным «носителям»: юмориста древности Николая Бандурина и мультперсонажа Гомера Симпсона.

– Я был свидетелем только одного странного эпизода, связанный с тем, что произошло. В частности, – Илья сделал паузу.

Софья посмотрела на Илью со страхом. Ещё никогда она не боялась за Апостола так, как сейчас, когда он в больнице, в которой он оказался, будучи на грани жизни и смерти.

Илья приобнял Софью:

– Ну не пугайся, Соня.

– Я не пугаюсь, я просто хочу знать.

– Тогда пройдём, – Илья дал понять, чтобы Софья встала.

– Куда?

– В кофейню. За углом, в Литейном переулке.

– Знаю, ну веди меня.

Илья и Софья вышли из училища. Весь путь проходил в молчании.

– Не буду томить тебя, слушай.

И Илья Малышев, закурив папиросу, начал свой рассказ.

– Сначала договори фразу, – Софья хотела для начала прояснить суть рассказа Ильи.

– В частности, как у Андрея оказалось столько денег, если иностранную валюту можно назвать деньгами. Слушай, Софья.

Некоторое время Апостол промышлял тем, что в гостиницах играл. Нет, не в азартном смысле. Апостол же у нас талантливый пианист, ему хоть классику, хоть блатняк, всё сыграет на своих восьмидесяти восьми клавишах. Мне ли тебе рассказывать про него, Софья?

В ту ночь в гостинице «Октябрьская» давали ретро-концерт имени Дружбы народов. Советские мотивы и американский рэгтайм. Мы с Андреем не всегда играли на них, но в этот вечер мы обязаны были прийти и сыграть. С администрацией гостиницы был заключён контракт: десять концертов для гостей за полмиллиона рублей. Мы же всегда вместе ходили на эти мероприятия, поэтому ты знаешь, чем он, и я соответственно занимались.

В тот день ты была с оркестром на своих гастролях где-то в Японии и Китае. А мы с Апостолом пошли в гостиницу. Знаешь, обычно на таких концертах народу не очень много, подавляющая часть которого слушает музыку исключительно для улучшенного пищеварения, но в этот вечер был аншлаг. После восточных миниатюр Амирова, а Апостолу очень нравится этот композитор, группа гостей за крайним столиком, он у окна, весьма странно стала проявлять своё восхищение игрой Андрея. Естественно, он обратил на них внимание, подошёл к микрофону и произнёс:

– Дорогие гости, мы делаем короткий перерыв, после которого мы вместе окунёмся в Новый Свет. Будет время рэгтайма. А пока пауза.

Я ему предложил сок, раз пауза, но он сказал, что пойдёт к буянам.

– Кто это? Ты их знаешь? – спрашиваю его.

– Дорогой Илюша, – отвечает он, – пей свой сок спокойно, а мне следует объяснить стоит слушателям правила хорошего тона.

– Ты сам не буянь.

И он пошёл к ним.

Разве я мог упустить возможность по шпионить за лучшим другом? Нет, конечно. Этих «буянов» было трое: все блондины, в одинаковых костюмах. Они поздоровались с Апостолом по-польски. Он грозно спросил на родном, на русском:

– Граждане, вы не могли бы умерить пыл своего восхищения?

– Андрюша, – отвечает ему самый молодой и самый приятный на взгляд мужчина, – мы же любя. Лорд Слизень просил тебе передать сие.

И протягивает ему чёрную папку. Он бегло просмотрел содержимое, бумажки какие-то, вроде чеки. Шептал себе что-то под нос. Потом положил папку на стол и сказал:

– Я очень признателен, что лорд Слизень восхищён моей работой, и что наши огромные вливания оказываются действенными. Я просмотрел дальнейший план действий, но вот с одним я не согласен: осуществить такой большой перевод в Валлию, даже транзитом через Польшу представляется в настоящее время невозможным. Поймите, наша типография не резиновая.

– Лорд Слизень готов возместить затраты вам прямо сейчас, – второй блондин передал Апостолу кейс. Кажется, в нём были деньги. – Здесь миллион. В валюте. После перевода двадцати миллионов валлийских фунтов вы получите ещё десять.

После этих слов Апостол взял кружку, доверху наполненную тёмным пивом у третьего мужчины и одним большим глотком, осушил её. И эти блондины, и я были удивлены. Тёмное пиво… Он никогда не пил такой грубый напиток, только чистый медицинский спирт, девяносто шесть процентов, как мы любим. Мы, не я, я алкоголь терпеть не могу, ты знаешь. А этот внезапно ставший на моих глазах представитель рабочего класса с музыкальным уклоном только и вымолвил:

– Если из-за вас, альбиносы, сгорит мой печатный станок, сами будете шить свои ткани мира, – здесь он поднялся, неаккуратно поднялся, алкоголик последний. Пошёл к роялю и крикнул:

– Дорогие гости, – он улыбнулся неестественно, – время для рэгтайма!

А рэгтаймы удались на славу. Как только Андрюшины пальцы не путались от опьянения, видела бы ты его в тот вечер. Мы с ним на бис четыре раза возвращались.

Администрация гостиницы выплатила нам за первый концерт сразу же семьдесят пять тысяч рублей.

– Как мы будем делить? – в своём еврейском стиле я спросил Андрея.

– Мне и двадцати пяти хватит, я ведь не думал, что нам могут что-то накинуть, Илюша. Если хочешь, чаевые можешь забрать себе.

– Нет, предлагаю пополам.

– Добро.

Поделили. Тридцать семь с половиной тысяч рублей. Любопытство взяло вверх, и я спросил:

– Андрюша, а эти блондины с какой-то швейной фабрики?

Он посмотрел на меня с удивлением.

– А с чего ты взял это?

– Речь у вас шла о каких-то тканях…

– Не бери в голову, я всё равно тебя лечить не буду, кудряш мой.

События, произошедшие позднее, не представляют интереса ни для нас, ни для наших чекистов.

глава 7

– Может, на самом деле валюта ни при чём? – Софья прервала молчание, – Ну взял под своё покровительство Андрей швейную фабрику. Если он оказывает им психологическую поддержку?

– Я нигде не видел, чтобы при оказании психологической поддержки полякам-блондинам в чёрных костюмах психолог пил пиво, – Малышев после рассказа снова вернулся к критике друга.

– Согласна с тобой.

Кофе сегодня, как назло, был с кислым послевкусием. Вместо ответов – новые вопросы.

– Илья, скажи мне, мил человек.

Малышев небрежно жевал табак, курить папиросы он уже не мог.

– Пока ты не загнулся от табака вонючего своего…

– Да ладно тебе, – усмехнулся Илья, – спрашивай.

– Есть в городе люди, с кем он в прошлом очень хорошо поддерживал отношения?

Илья вытащил из своего кроваво-красного дипломата пурпурную папку и протянул Софье.

– Почти по каждому из тех, кто в этом списке я могу тебе дать информацию об их нынешнем местоположении. Почти все они в розыске, скрываются хер знает с какого года, ещё до пересмотра границ их изгнали как собак бешеных, – Илья наконец-то прекратил потребление табака. – В пределах города некоторые засели.

– Среди этих людей есть друзья по университету?

– А как им не быть? Взять хотя бы Дональда Пекинского и Василису Збарскую. Те ещё товарищи. В розыске они уже пять лет. В Польском государстве, в Английской республике, даже в Объединённой Ирландии они приговорены к смертной казни. Ныне лишены всех гражданств, если они у них и были когда-нибудь.

– За что так с ними?

– Дональд Пекинский, впрочем, есть уверенность, что это ненастоящее имя с фамилией, заметил нашего Апостола в университете, завязалась дружба. Вместе ходили куда-то, он брал Андрея на сеансы, как дополнительная практика для него. В общем, в Польше его приговорили к пожизненному заключению за сексуальные связи с одной несовершеннолетней особой женского пола. Прости, что я так выражаюсь.

Софья, однако, сохраняла спокойствие.

– Какой возраст у особы?

– Шестнадцать лет. Я не гуру юриспруденции, но во многих странах сей возраст уже позволителен для сексуальной жизни. Но, так, или иначе, эта особа оказалась внучкой генерала польской Службы безопасности.