Логика Аристотеля. Первый том

О значении Аристотелевской философии для современности

[Академическая инаугурационная речь, произнесенная 21 ноября 1871 года в Базеле]

Достопочтенные гости!

Отвечая на почетный призыв высокого начальства присоединиться к знаменитому научному сообществу, я, помимо благодарности за оказанное мне доверие, прежде всего чувствую, насколько мне необходима ваша благосклонность в моей работе; и я прошу об этой благосклонности прежде всего сегодня, когда осмеливаюсь просить вас о любезном участии в вопросе, касающемся аристотелевской философии. Разумеется, я не хочу переносить вас в далекие времена, но скорее прошу вас вместе со мной подумать о значении факта, который действительно является актуальным для философии, – факта возрождения аристотелевских исследований в наши дни. Ибо если в прошлом веке лишь отдельные труды великого философа претендовали на более широкое влияние,1 если даже такой человек, как Кант, не оставался свободным от непонимания важных пунктов его учения, то с первых десятилетий нашего века интерес ко всему его мировоззрению пробудился вновь, и с тех пор он постоянно возрастает настолько, что изучение Аристотеля выходит теперь на передний план философского движения. Далеко за пределами замкнутого круга отдельных школ многие выдающиеся люди совершенно различных направлений были одинаково привлечены и навсегда очарованы старым мыслителем; действительно, после того как независимая спекулятивная деятельность распалась на множество зачастую резко противоположных систем и различные цивилизованные народы становились все более и более разделенными, аристотелевская философия предложила поле, на котором исследователи всех направлений и всех национальностей могли объединиться в общей плодотворной деятельности. Возрождение и расцвет аристотелевских исследований – характерный признак современной философии, но ответ на вопрос, как его интерпретировать, вероятно, не так прост. На первый взгляд, кажется весьма примечательным, что в эпоху, которая во всем остальном принимает прогресс за свое знамя, философия обращает свой взор к прошлому, столь отдаленному в своих взглядах и начинаниях. Мы, конечно, не хотим встать на точку зрения средневековых схоластов, считавших, что полная научная истина уже найдена у Аристотеля, и не согласимся с появляющимся то тут, то там мнением, что философия отчаялась в успешном продолжении и окончательном решении своих задач и поэтому, отказавшись от своего будущего, ограничивается изучением своего прошлого. Должны быть и другие причины, заставляющие мыслителей современности возвращаться к Аристотелю; обсудить их и будет нашей задачей.

Прежде всего, это общее направление нашего века к научному исследованию прошлого, которое, получая распространение и в философии, прежде всего способствовало изучению нашего философа. Ибо, как только ставишь перед собой задачу выяснить ход развития нашей науки в контексте, везде приходится обращаться к Аристотелю, признать, что без глубокого проникновения в него невозможно ни полное понимание предшествующих ему мыслителей, ни последующих, что в истории философии в целом он занимает уникальное положение в своем роде. Так как принцип изучения предшественников заключается в том, что прежде чем приступить к собственному исследованию, его труды являются важным, можно сказать, самым важным – потому что самым чистым – источником знаний о досократовских философах, чьи работы дошли до нас. Он знакомит нас с ходом развития древнегреческой философии и показывает богатое содержание интеллектуальной жизни, которая в ней выражалась. Но он умеет использовать все, что он разворачивает перед нами, для своего мировоззрения; он не оставляет ни одного значительного результата своих предшественников неиспользованным для своих собственных исследований. И когда он хочет вобрать в себя все, что было достигнуто до него, он не ограничивает свой взгляд кругом философов, он направляет его дальше, на факты всего исторического опыта: Он внимательно наблюдает за многообразными законами и учреждениями государств и зорко следит за их историческим развитием, он обращает внимание на афоризмы поэтов и изречения знаменитых людей, он подслушивает народ в его повседневной жизни, в его обычаях и привычках, и все, что кажется ему сколько-нибудь ценным, можно сказать, содержание всей греческой жизни, он использует для создания большой картины мира, которую он нам набрасывает. Но то, что этот богатейший материал приобрел под его руками такое выдающееся значение для истории науки, объясняется прежде всего формой, в которой он его излагает: он впервые рассматривает философию и связанные с ней дисциплины в строго научной и методической манере. В результате даже то, что он заимствует у других, приобретает иную форму и универсальное значение. Этот научный и точный характер исследования проявляется во всей своей специфике, когда мы сравниваем Аристотеля с его великим учителем Платоном. Платон с самобытным гением установил основные черты мировоззрения, которое есть и у Аристотеля, и в этом отношении он остается абсолютным учителем и хозяином; кроме того, он гораздо больше возвышает нас магией своего изложения и идеальной силой своего ума, силой личности, светящейся чистой любовью ко всему высокому и прекрасному, сметающей даже нежелающих и укрепляющей силу нравственных намерений и побуждений. Если, охваченные подобными впечатлениями, мы обратимся теперь непосредственно к Аристотелю, то первое чувство, которое мы испытаем, неизменно окажется разочарованием, и это, конечно, одна из причин, почему к нему не всегда относились с полной справедливостью: к нему применяли стандарт, заимствованный у Платона, вместо того чтобы измерять великого человека самим собой, как это следовало бы делать.

Если Платона можно сравнить с юношей, который был увлечен всем высоким и беспечно относился к противоположной действительности, отдаваясь ей всей душой, то Аристотель – это спокойный, уравновешенный человек, который, пройдя через жизненные испытания, сохранил идеалы юности и теперь благоразумно и энергично стремится воплотить их в реальности. Цель, по сути, осталась прежней, но изменился путь, по которому человек стремится ее достичь. В аристотелевской философии личность отступает на задний план, но на первый выходит простое, прямолинейное отношение к делу; по некоторым мелким признакам мы можем видеть, что живое участие ума сопровождает научные исследования, но это только мелкие признаки, случайные, почти непроизвольные проявления, которые, при всей их ценности для суждения о личности мыслителя, не оказывают прямого влияния на характер его научных исследований. При таком строго фактическом изложении философских вопросов изложение теряет очарование и художественное совершенство платоновского, но зато приобретает резкость и ясность, образ воображения не занимает места научно точного выражения, и чистота мысли не нарушается.

Итак, прежде всего, отдельные дисциплины точно отделены друг от друга по предмету и трактуются в форме, соответствующей особенностям этого предмета, отдельные части объединены в хорошо продуманный порядок, все второстепенное устранено, но и то, что принадлежит предмету, дано как можно полнее и трактовано исчерпывающе. Ибо таков именно путь нашего философа – ничего не схватывать, не проводя последовательно во всех направлениях, не только предлагать богатый материал в каждой области, но и организовывать его в соответствии с определенными точками зрения. И эта великая формирующая и организующая сила, подобно тому как она объединяет отдельные элементы в различных областях в прочную структуру научной дисциплины, также объединяет все отдельные науки в великую систему, в которой все взаимосвязано и каждой отведено свое место. То, что Аристотель говорит о природе, что она не эпизодична, как плохая трагедия, можно применить и к его собственной философии, которая с ясностью и глубиной отражает вселенную в незамутненной картине. Таким образом, построив сначала философскую систему на основе отдельных наук, а затем пропитав их всех своим единым духом, Аристотель отметил их все печатью своего духа, как это ясно видно из того, что самые существенные элементы философской терминологии, самые важные общенаучные выражения восходят к нему, и что они становятся полностью понятными нам только благодаря проникновению в его мировоззрение.

Все это объясняет огромное историческое значение нашего философа и его влияние на все последующие века. Платоновская философия, однако, оказывала более непосредственное стимулирующее воздействие – в том числе и благодаря своей форме: в те времена, когда люди стремились освободиться от жестких, шаблонных взглядов и обрести новую цель в жизни из глубин разума, они стремились укрепить свои силы, следуя за Платоном – иногда в противовес Аристотелю; Но влияние Аристотеля, именно в силу универсального, методического и систематического характера его философии, было более всеобъемлющим, непрерывным и вмешивающимся в формирование отдельных наук. В то время как Платон увлекал за собой умы, он обычно покорял их медленнее, но затем все более прочно. В поздней античности, однако, его философия в целом отошла на второй план перед направлениями, непосредственно связанными с удовлетворением практических потребностей жизни и этических желаний разума, которые побуждали людей к философии больше, чем стремление к теоретическим знаниям, но Аристотель не только оказал выдающееся влияние на некоторые отдельные дисциплины, но и на формирование систем, которые последовали за ним, значительное, иногда решающее влияние его философии обычно может быть продемонстрировано. Однако своего пика его влияние достигло лишь в Средние века. Хотя великие отцы церкви Востока и Запада поначалу гораздо больше тяготели к Платону, как только основное содержание христианской веры было установлено и закреплено, стремление к формальному развитию и систематическому изложению привело к Аристотелю, который теперь надолго вышел на первый план. На Востоке Иоанн Дамаскин основывал свое учение о вере, которое было образцовым для греческой церкви, на логических и метафизических принципах Аристотеля, а когда на Западе потоп переселения народов похоронил почти все труды Аристотеля на несколько веков вместе со многими ценными произведениями, так что к середине XII века сохранилась лишь меньшая часть логических трудов Аристотеля. Хотя до середины XII века была известна лишь малая часть его логических трудов, даже эта малая часть его учения оказала решающее влияние на трактовку наук. Однако более всеобъемлющее влияние он оказал в эти времена в магометанском мире, среди арабов. Познакомившись с ним при посредничестве сирийских христиан, они безоговорочно последовали за ним в естествознании и философии и распространили изучение его трудов от далекого Востока до далекого Запада во всех странах, которые покорил их меч. Таким образом, Аристотель, после странного круговорота по Средиземноморью, впервые стал известен западному христианскому миру из Испании и при посредничестве еврейских ученых в своих основных трудах, для которых в XIII веке началась новая научная жизнь.

Если до тех пор он мог работать только с логико-формальной стороны, то теперь открылось все реальное содержание его философии, а так как средневековая наука не имела теперь ни стремления, ни сил для самостоятельных исследований, то величайшие умы беспрекословно следовали его авторитету и не ставили себе более высокой цели, чем проводить его мысли в связи с церковной доктриной во всех направлениях. Аристотель теперь господствовал в духовном мире самым всеобъемлющим образом, и поэтому в таких кругах, которые не были существенно затронуты научным подъемом последних столетий, его влияние остается преобладающим без перерыва вплоть до сегодняшнего дня. Даже когда схоластическая наука была отброшена назад в своем общем значении, а вместе с ней и философ, на котором она основывалась, подвергся нападкам, отношение к нему вполне могло измениться, но, несмотря на многие колебания в деталях, его влияние оставалось мощным. В эпоху возрождения античности его этика и политика получили более широкое распространение, чем когда-либо прежде, и даже в новых протестантских церквях его репутация оставалась практически непоколебимой. Только в XVII веке Аристотель начал отступать, когда, с одной стороны, в естественных науках возобладало направление на независимые наблюдения и исследования, и люди теперь хотели освободиться от влияния старого философа, словно от невыносимого давления, но, с другой стороны, примерно в это же время философия также порвала со своей прежней историей и начала новую серию развития в Декарте. Если раньше Аристотеля почитали как безусловный авторитет, то теперь страсть борьбы часто делала людей предвзятыми и несправедливыми по отношению к нему; только такой всеобъемлющий ум, как Лейбниц, смог сохранить здесь беспристрастное отношение, не приобретя, однако, общего влияния. Хотя более глубокое проникновение в Аристотеля становится все более редким, мы все же утверждаем, что без него невозможно полное понимание философии XVII и XVIII веков. Сначала его влияние всегда остается преобладающим в отдельных дисциплинах, как в логике и поэтике; но затем все своеобразие и цель современной философии становятся понятными только через него, поскольку она исходит из самого резкого контраста со Средними веками, в которых он доминировал2; и, наконец, можно сказать, что, даже если новейшие философии дают ответы на фундаментальные вопросы своей науки, сильно отличающиеся от ответов Аристотеля, форма, в которой эти вопросы ставятся, все же в значительной степени определяется Аристотелем, и таким образом его влияние распространяется, пусть даже косвенно, даже на его противников, пока, наконец, в нашем веке его не попытались оценить беспристрастно во всем его значении. Таким образом, Аристотель оказывал огромное влияние на протяжении веков, утверждая общее значение над отдельными народами и даже над различными религиями. И как бы ни менялся характер его влияния в разные времена и у разных народов, мы все равно находим связи с ним, откуда бы мы ни начинали. Как мы видели, что в нем соединились нити античной философии, так от него исходят самые разнообразные предположения и влияния, так что история влияния Аристотеля составляет важную часть общей истории наук. Поэтому мы можем утверждать, что нигде, как у него, мы не находимся в центре всего философского движения, и поэтому только через тщательное изучение его философии мы можем понять историю нашей науки. Многое из того, что впоследствии передается из поколения в поколение по наследству и часто неправильно понимается, мы видим у него в первозданном виде и поэтому можем узнать только в его истинном значении; как властитель в царстве духа, он чеканит монеты, которыми пользуются тысячелетия. Так мы понимаем ценность для нас погружения в творчество Аристотеля с чисто исторической точки зрения. Она может помочь нам понять стоящие перед нами задачи в их историческом контексте и рассматривать их не как мимолетные вопросы дня – и как таковые, подверженные влиянию переменчивых настроений, – а как постоянные задачи человечества, по выражению Спинозы, «под формой вечности» (sub specie aeternitatis). Уже по одной этой причине мы с радостью приветствуем возрождение аристотелевских исследований; но вопрос в том, достаточно ли их для объяснения того, что мы ищем. Если бы мы только восхищались в Аристотеле великой силой, чье влияние осталось позади как завершенное, мы не смогли бы понять, с каким пылом его взгляды все еще утверждаются одной стороной и опровергаются другой, с каким жаром, иногда даже до страсти, все еще оспаривается правильное понимание его мыслей и их значение для науки. Поэтому философия, которая и сегодня возбуждает умы к живому участию, не может принадлежать только прошлому, и поэтому мы должны предположить, что гигантское дерево, которое на протяжении веков собрало под себя столько народов и освежило их, все еще распускает свежие цветы. Но, возразите вы, как это возможно, чтобы одна личность, чьи взгляды и начинания зависят от современного состояния знаний, могла сохранять столь длительное влияние даже сейчас, после грандиозного подъема всех отдельных наук? Такое возражение соответствовало бы взглядам эпохи, которая, гордясь результатами своей деятельности и сознавая свою испытанную силу, требует повсюду прогресса до бесконечности, но не признает пределов, однажды поставленных нашему знанию, и забывает, что есть области, где одно только наблюдение и точное исследование не имеют решающего значения, а где наряду с ними принимаются во внимание совершенно другие факторы. Но именно это мы и требуем от философии. Поскольку она стремится объединить результаты опыта во всех доступных нам областях в единый взгляд на мир, она, с одной стороны, зависит от материала, предоставляемого ей позитивными науками, и, таким образом, обусловлена ими в своем развитии, но само единство мировоззрения и его конечные основания все же являются самостоятельным актом мысли, свободно формирующая деятельность которой более близка к творческому воображению художника, чем к точному исследованию ученого. Мы находимся здесь в области, где личность мыслителя решает больше, чем факты внешнего опыта, где энергия интеллектуального взгляда, направление воли, настроение ума, личный жизненный опыт оказывают влияние больше, чем просто интеллектуальная острота и тщательность наблюдений. Вот почему достижения отдельных людей не следуют непосредственно друг за другом и не образуют непрерывной цепи, но вот почему и отдельные значительные личности выделяются гораздо больше, чем в других науках; несмотря на весь прогресс отдельного человека, несмотря на все перемены и изменения времени, совокупность его мировоззрения может сохранить непреходящее значение. Здесь, где мы имеем дело с вечными проблемами, которые никогда не устаревают, нам ближе всего не то, что непосредственно касается нас во времени и пространстве, а то, что решает эти вопросы так, что затрагивает вечное и неизменное в нашем существе, и поэтому, как искусство черпает мужество и силы для решения задач дня из погружения во времена наивысшего расцвета, так и в философии произведения великих мыслителей остаются неиссякаемым источником свежей жизни. Таким образом, мировоззрение, которое Платон и Аристотель впервые научно обосновали и реализовали простым, но великим способом, всегда будет сохранять свое значение, несмотря на все меняющиеся течения. Они стремятся постичь непреходящую сущность вещей поверх непостоянства явлений и соизмерить с ней все отдельные вещи; они ставят форму и дух выше материи как определяющие и формирующие ее, цель – выше движущей причины, единство целого – выше отдельных частей; из центральной точки они стремятся охватить различные области знания и жизни в их контексте, а также соединить противоположности в гармонию. Такое органико-синтетическое мировоззрение в основных чертах было впервые заложено Платоном с гениальным творческим подходом, а Аристотель проводил его в жизнь с критическим благоразумием и самыми обширными познаниями в различных отраслях науки, заложив тем самым прочный фундамент. Но почему то, чего они достигли, навсегда сохранилось в таком виде, почему оно остается, по выражению величайшего античного историка, ktema es aei [достоянием на все времена – wp], позвольте мне ответить отрывком из «Клейне шрифтен» Тренделенбурга (т. II, стр. 258). Он говорит там, обсуждая исторические мотивы «Афинской школы» Рафаэля:

«В греческой античности дух творит изначально, и поэтому ее фигуры не являются, как это обычно бывает с фигурами современной жизни, пестрыми и искусственными, но ясными и простыми, не отшлифованными и меняющимися сами по себе, но спокойными и отчетливыми. – И в поэзии, и в скульптуре, и в архитектуре творения греков остаются вечными, и в философии их мысли, став сухими и старыми, вновь обретают свежесть и молодость благодаря связи с греками. Ведь греческий век – это не седая древность, а молодость нашего духа».

Философия в ее нынешнем состоянии, по-видимому, очень нуждается в таком освежении и омоложении через античность, как мне позволено объяснить более подробно только в одном направлении. Современная философия развилась в своем происхождении из резкого контраста со Средними веками, когда в научной области жесткая общность, основанная на авторитете, доминировала над отдельными областями, не стремясь даже в некоторой степени адекватно оценить частное и дать индивидуальности свободный простор. Когда с таким взглядом на мир было покончено, первое чувство, вдохновлявшее исследователей, заключалось в том, что нужно начать с сомнения во всем, что непосредственно представляется знанию, чтобы затем путем напряженных усилий и проницательного изучения получить надежную отправную точку для исследования, что важно самым тщательным образом препарировать все, что собрано и связано в единство, чтобы прийти к окончательным причинам. Таким образом, современная философия с самого начала имела преимущественно критический и аналитический характер, в отличие от старой философии, которая в своих главных представителях стремилась постичь единство и связность вещей и шла к своей цели с твердой уверенностью во всеобщей победоносной силе истины. Новая философия, благодаря своему своеобразному направлению, в существенных пунктах превзошла старую и привела к результатам, которые никогда не будут потеряны для человечества, но как бы мы ни признавали огромное значение возникающего в ней духовного движения, мы не должны забывать об опасностях, которые таит в себе это односторонне утверждаемое направление.

Стремление разложить все на элементы и схватить каждое отдельное в его своеобразии часто приводило к неправильной оценке естественной связи, к отрицанию общего и единства вещей; часто разделяли то, что органически связано по своей природе, и хотели распознать отдельно то, что получило свет только через связь. Таким образом, отдельные науки обогащались самым разнообразным образом в своей конкретной области, но единство мировоззрения все больше и больше терялось, и эта опасность была тем больше, что наша современная культурная и интеллектуальная жизнь по своему происхождению не является единой в религии, науке и национальности, как это было у греков, а скорее состоит из различных элементов. В Средние века они, по крайней мере, удерживались в единстве, хотя и более механическим способом и иногда в чахлой форме, но в более поздние времена это, кажется, все больше теряется. Хотели отделить область практического от теоретического, государственную и правовую жизнь от этики, а ее, в свою очередь, от религии, хотели отделить мышление от бытия, субъект от объекта в познании. Наиболее последовательное развитие и наиболее проникновенное углубление, а значит и кульминация, были достигнуты у Канта, но именно поэтому ему стала ясна невозможность продолжать пройденный до сих пор путь и достичь цели. Именно та неумолимая резкость, с которой он подчеркивал противоположности, неизбежно привела его к стремлению примирить их. Так получилось, что, подобно тому, как огромный масштаб философии Канта был признан всеми, она перестала быть конечным результатом исследований, а стремление к синтетико-органическому взгляду на мир привело к блестящему движению в философской области, свидетелем которого стало наше столетие. Но хотя в решении этой задачи принимали участие выдающиеся люди, несомненно, что она не увенчалась в целом удовлетворительным успехом, и нам не представляется возможным вдаваться в причины этой неудачи. Результаты этого движения, безусловно, принесли большую пользу отдельным дисциплинам, таким как философия права и философия искусства, но в целом ни одной из различных школ мысли не удалось возвыситься до общефилософского убеждения. Непримиримые и, казалось бы, непримиримые, они и сегодня противостоят друг другу, но всеобщее участие все больше отворачивается от философии, и поэтому даже действительно значительные достижения, которыми настоящее богаче, чем часто думают, не приобретают того общего влияния, которого они заслуживают. Нельзя отрицать: период самой бурной деятельности, почти лихорадочного напряжения всех сил сменился полным расслаблением, но у нас нет ни малейших оснований отчаиваться в будущем нашей науки. Настроение нескольких десятилетий, которое мы находим вполне объяснимым после того, что только что было сказано, ни в малейшей степени не является решающим для великого хода науки; если мы заглянем в ее историю, то часто встретим жалобы на упадок философии и вскоре после этого, тем не менее, увидим новый подъем, свежую, невообразимую жизнь. Так, мы считаем, что слышим описание современного состояния философии, когда слышим сетования Канта в предисловии к «Критике чистого разума»: «Теперь, после того как все способы (как убедить себя) были испробованы тщетно, царят усталость и полный индифферентизм, мать хаоса и ночь наук», а также «Теперь модетон века приводит его таким образом, чтобы доказать все презрение к нему (метафизике), и матрона плачет, отвергнутая и покинутая, как Гекуба в «Метаморфозах» Овидия: modo maxims rerum, tot generis natisque potens – nunc trahor exul, inops. [Только что Всевышний, могучий через столько трудностей и детей, меня теперь, отвергнутого и беспомощного, уводит. – wp] и, тем не менее, само произведение, из которого заимствованы эти слова, вызвало такое движение в философии, какого не было со времен Платона и Аристотеля.