Дерево черных ангелов

Тихая, тихая вода. Вода в темноте. Она не журчит – скрипит, продирается. Она не впадает в реки и не питает землю. В ней нет рыбы, только черные водоросли на глубине. Гнилые, движимые подводным течением, лоскуты. Прислушайся. С глубины поднимается сюда… Что? Что поднимается? Звук. Звук? Крик… Вой. Да, вой. Жуткий вой, где-то там, где-то под лохмотьями водорослей. Шум, свист. Ничего не разглядеть. Горький вой. Какой страшный звук. Не слушай, малютка. Не слушай.

***

Остап всегда хотел увидеть Их. С самого детства, всю свою жизнь. Он всегда знал, что Они есть. Сейчас парень вспоминает детство, Новый год. Кажется, пришел нарядный 1996-й. Семейство в гостях у друзей отца. Дети играют в сторонке – сидят на полу, прижавшись к бетонной стене комнаты и представляют, что за ней находится неведомая страна, полная чудес и тайн. По телевизору показывают звезд постсоветской эстрады, они жемчужно улыбаются, сжимая высокие бокалы, и поздравляют дорогих россиян с новым счастьем. Стенка на уровне плинтуса (которого нет) побитая, со сколами. Кажется, что там можно ухватиться и тянуть вверх. Стенку можно поднять, правда. Только нет сил.

Детская фантазия? Вот вы думаете, что они просто… воображают. Играют – то есть делают что-то бессмысленное, не имеющее отношения к реальности. Но они работают, они моделируют мир, они попадают в переделки и спасаются от чудовищ. И пока взрослая реальность еще не обступила их нежное существование, для них собственный мир гораздо ближе и функциональнее. Здесь можно что-то делать, влиять на что-то. Остап не играл, Остап видел и чувствовал. За стеной – вовсе не соседский коридор. Там – непознанный мир, совсем не похожий на этот, где папа с дядей Пашей допивают большущую бутылку, делающую их громкими, резкими и неуклюжими. Пахнет от них неприятно. Играет кассета в магнитофоне, какая-то женщина грубоватым голосом распевает о том, что кому-то чего-то не дала. Взгляд хмельного отца становится рассеянным и чужим. Он как бы и не он. Зовет Остапчика, чтобы обнять, но не столько от любви, вернее, не от чистого чувства, а от выпитого. Он редко обнимает сына, когда трезвый. Мама через стол смотрит на папу мрачно. Смотрит мрачно и дотягивает очередную сигарету. Всего пару лет, и мамы не станет, перед смертью она будет смотреть мрачно и на Остапа. Просто, потому что болезнь не оставит никаких других ноток в этих когда-то светлых глазах. Папы у ее смертного одра не будет, ведь от тяжести переживаний он храпит в соседней комнате, не добравшись до кровати. Праздничные бутылки превратятся в повседневные. Теперь от него будет все время пахнуть так, как в Новый год, когда все это было просто слишком уж громким весельем под мерцающий телевизор и импортный кассетник, скандал с мамой, который на следующий день как-то утрясется сам собой, когда все отоспятся. Остап сидит у стены, за которой есть что-то другое. Оно видит его, слышит его боль и зовет. Ему хочется туда. А с этой, его стороны: «Остапчик, ну иди, иди обними папку! Кому говорят?». Не хочу, только не это! Мальчик обнимал бы папу, хоть весь день, но настоящего, не того, у которого все повадки, все чувства и мысли – спутанные и подожженные спиртным. Мертвой водой. Она делает взрослых мертвыми.

***

Однажды ночью, в том же детстве, Остап проснулся. Писать не хотелось. Пить тоже. Он смотрел в потолок и на своем, детском, пытался понять, чего же это он не спит. Что-то снилось. А что? По комнатке гуляет холодок, ночной свет легонько освещает скудный интерьер. В дальнем уголке что-то скрипнуло. А чему же там скрипеть? Остап увидел. Там кружилась маленькая спираль из звездочек. Яркие желтые огоньки блуждали вместе, не теряя общий строй, перемещались влево-вправо. А потом они, как бы все вместе, заметили Остапа и замерли. Мальчик смотрел на них и ему казалось, что он исчезает в их свечение. Они вбирали его в себя. Чего только не узнал мальчишка за эти секунды. Информация на неизвестном ему языке проникала прямо в мозг, во все уголки сознания. Вскоре Остап ослабел, откинулся на подушку и уснул. Если бы его попросили рассказать, чего такого ему показали огоньки, он не смог бы и одного предложения собрать. Но никто не спрашивал, ведь никто и не знал. Он никогда никому не рассказывал об этом событии. Да и кому было? Все дети брешут друг другу какие-нибудь байки, верно? Иногда даже сами в них верят немножко (или полностью верят, или это даже не байки), но все мы знаем правду, да? Такой рассказ стал бы еще одной страшилкой и более ничем.

Одно Остап вынес из той ночи, что мог сам себе объяснить словами – Они есть, и он должен встретиться с Ними снова. Всю жизнь, вплоть до сего дня, он никогда-никогда не сомневался в том, что видел. Всю жизнь Остап искал вести о них. Старинные книги, рассказы путешественников, байки деревенщин. Он словно стоял у той стены из детства. Они – за тонким слоем бетона и кирпича, а я здесь. Не достаю, опять не достаю до них. Школа, училище, после – время шло.

Когда кто-то говорит вам, что видел Их, общался с Ними – не верьте. Эти люди, скорее всего. заблуждаются. Может врут. История Остапа – одна на миллион. Извлечете ли вы из нее что-то? Вряд ли. Завтра вы, наверное, сможете всё забыть. Но, может быть, хоть кто-нибудь… Хоть каплю… Будущее покажет.

Жизнь Остапа складывалась так себе. У него не было ничего. Ни приличной работы, ни жены, ни машины, даже ветхая однушка и та съемная. Все блага и стандарты мира проходили мимо. А когда шли в его сторону, он не был способен их взять. Он бы сказал, что просто не имел права на них. На мирское и суетное. Потому что единственным благом для себя, единственной целью, он считал Встречу. Знаете, мир сплетен из очень тонких нитей, образующих картину невообразимых размеров. Каждый из нас что-то вплетает туда и что-то берет себе. И как-то получается, что, если вы не взяли вот там, а вот там – отдали, тогда вы имеете право на особенные вещи. По крайней мере, вам может так показаться.

Остап сидел на лавке около своего подъезда и разглядывал листву. Листва успокаивает. Летняя, самая зеленая и полная жизни. Утром он дочитал толстую тетрадь записок местного краеведа-любителя по имени Натан Борисович Лиц. Тот исходил наш донской край вдоль и поперек, много чего пронаблюдал. Видел и наши Шаминские горы, и Зайцевские скалы, присутствовал на начальных этапах раскопок Танаиса. Любил неординарные истории и места.

Рукопись была объемной. Только рукопись. При жизни Натан не отдал ее в печать, а потом уже некому было с ней возиться. По счастью, единственному приятелю Остапа, антиквару и старьевщику, родственники покойного краеведа притащили много всякого барахла. В том числе и бумаги. Дедовские записки, ничего интересного. Остап, забежав посмотреть новые поступления барахла, зачитался рукописью, и приятель отдал ее парню на изучение. Текст был написан плохо и корявым почерком, но прочесть было можно. Находились в нем забавные места.

Лиц писал, например, что заночевал однажды близ тогда еще почти не раскопанного Танаиса. Ночью его разбудило пятеро человек. По всему их виду было ясно, что они не местные. Странная одежда, малый рост. А главное, говорили на странном языке, ни слова не разобрать. Что-то всё пытались ему втолковать. Потом ушли. Позже он воспроизвел некоторые слова незнакомцев другу-филологу, и тот с удивление заметил, что похоже всё это на диалект греческого. Натан Борисович сделал вывод, что каким-то чудным образом встретил местных греков, живших здесь эдак три тысячи лет назад или около того.

Но дальше было еще интересней. Лиц рассказывал о Щепкинском в том роде, что насажен он был не просто так, а для того, чтобы скрыть в своих уделах некую невидаль. В тех местах, по словам Лица, близ Щепкина села, места были странные. Как и речной остров (думаю, что речь о Зеленом острове), это место «странное», с «чертовщиной». В подобных издревле строили христиане если и не монастыри, то хотя бы скиты [так считает Лиц], чтобы бороться с нечистью и закалять веру. К моменту посадки Щепкинского леса времена были уже совсем не те, поэтому – просто лес, без лишней сакрализации. [Лес ограждающий]. И где-то, на окраине, растет необычное дерево. Тогда Лиц гостил в одном местном хозяйстве. Рядом располагалось старое имение, частично заброшенное и частично освоенное крестьянами. В былые времена, по словам автора, им владела некая графиня и гнездилось там общество, вроде теософского, центром своего внимания имевшее доктрину некого каменного змея или червя. Местные говорили, что большую часть этого общества (не последних людей в окрестностях), расстреляли в революционную пору. Впрочем, никто о них не горевал. И вот, Лиц в ночи вышел на прогулку и наткнулся на странное дерево, из которого выглянуло на него нечто страшное. «Голова черта светилась огнями и показывалась прямо из дерева, из него вырастала. Сам он мелькал и моргал так, что болели глаза». И больше ничего автор не стал пояснять. Остап прочел внимательно всю последующую писанину. Ничего. Огни… Это не совпадение, не теперь. Он сидел на лавке и решался. На секунду Остапу показалось, что листья клена, на который он смотрел, стали чернеть. Он тряхнул головой. Показалось.

***

До Щепки рукой подать. Только вот это большой лес. Обычно горожане отдыхают на его окраине, в хвойной части, и только отважные пробираются вглубь. Чаще это велосипедисты и местные. Ничего трудного, чтобы пройти сквозь лес, нет – там широкие прочерченные дороги. Потеряться почти невозможно. Он рукотворный, как мы уже узнали, не дикий. Но вот найти определенное дерево… Остап посмотрел карты в интернете, чтобы определить, где могло быть то хозяйство, где располагалось старое имение. Об этом информации не было. А почему? Потому что наши края не Италия, и никому не интересны. Хотя, если знать – чего тут только нет, в Ростове и области. И природного, и рукотворного. Но публика жаждет видеть удивительное только в культурной Европе и духовной Индии, так?

Жаркое лето. Отработав свои две смены на погрузках, Остап, отоспавшись, собрал рюкзак – немного еды, вода, термос. Жил Остап на Северном, на самой окраине, до леса можно было дойти пешком минут за сорок, если идти неспешно. Так он и решил сделать, срезав через поля, вдоль гигантского и гостеприимного Северного кладбища. Кладбища, как говорят, самого огромного во всей Европе. Растет оно не только вширь, но и вертикально – захоронят там кого, подзабудут навещать, и ничто уже не мешает через время туда же подхоронить кого-то еще, такая есть славная традиция. Пойдете искать могилу родственника и можете просто не найти ее – другой памятник, другая табличка. Такое удивительное место. А вокруг него – поля. В зарослях бегают фазаны, а также более привычные голуби и грачи. Да, настоящие фазаны.

Солнце давало о себе знать. Остап приподнял кепку и утер пот мятым платком. Всё ближе полоса Щепки, ее хвойный пояс с высокими соснами. Запах, когда бродишь там – одно удовольствие. Но сосны опасно потрескивают, ходить нужно бдительно – сушняк может упасть прямо на голову. Остап цедил воду из фляги, покуривал самодельную трубку, заправленную дешевым табаком, и просто брел вперед. Чем дальше в лес – тем меньше отдыхающих с шашлыками, детьми и собаками.

Сверялся с невнятной картой, ходил до заката. Сколько перевидал деревьев, сколько раз выходил из чащи на небольшие поселки – ничего похожего на то, что описывал Лиц. Ночью в таком месте случайный городской путник вдруг понимает, что в темноте и безлюдии нет ничего страшного. Остап это точно ощутил. Если и есть здесь опасность, то только в лице другого человека, замыслившего недоброе. Но парню никто не встретился. Привыкая к темноте, Остап даже погасил фонарик. Решил заночевать на одной из окраин. Бросил каремат, глотнул теплого и порядочно заварившегося за часы блуждания чая, проглотил бутерброд и залег. Небо – звездное. От города не так далеко, но уже здесь оно куда чище и яснее. Звезды потихоньку начали кружиться, заворачиваться в спирали… и Остап, не приметив того, уснул. Крепко, как и положено после долгой прогулки на свежем воздухе. И снилось ему дерево. Всё как-то в тумане да в помехах, мелькает и дергается, увеличивается и уменьшается. Крона с корявыми, большими ветками. Темный ствол, листьев не разобрать. Беспокойный сон, жутковатый. И непонятно, что так пугает твое существо и твой разум. Казалось, что сон этот, состоящий из различных образов дерева, длился бесконечно.

Проснулся Остап – как выплыл из омута. Было тяжело на сердце. Дерево сразу улетучилось из памяти, а тревожное ощущение держалось. Безотчетная, предательская тревога. Но и она стала отступать. Он сел на своей лежанке, открутил крышку термоса, сделал пару глотков – теперь чай стал поистине варевом, но сработал как нужно. Над Щепкинским лесом было утро.

Разочарование? Наверное. Остап не знал, куда идти, но верил, что знаки и ноги выведут его на нужное место. Стенка, за которой сказка – она звала, она была где-то здесь. Но теперь пора была направляться домой, ведь даже у отшельника бывают будничные дела. Бродить еще день по лесу, хотя это и приятно, пожалуй, не имело смысла. Он должен был сделать паузу.

На тропинке, ведущей из леса, Остапу встретился мужчина. Он был без рюкзака и вообще без каких-либо вещей, выдающих городского. Значит местный. Средних лет, с облысевшей головой, довольно плотный мужчина, одетый в синюю олимпийку, джинсы и заношенные кроссовки. Широкое лицо было спокойным и жестковатым, глаза серыми и суровыми. Он посмотрел на Остапа, и на секунду даже приостановился, как будто бы что-то разглядев. Чуть заметно улыбнулся и пошел дальше. Мало ли… Может быть просто думал о своем.

***

Второй свободный день. Сходить за продуктами, зайти к отцу. Да, отец до сих пор был жив, только был очень плох. Он обитал в их старенькой квартире. Сын давно уже сбежал из этого болота, хотя собственное жилище неумолимо напоминало ему прежнее, родное. Тяжелый, собиравшийся годами запах табака, старый паркет, тысячи и тысячи раз испытывавший стопы жителей, пыльные и пожухлые обои. Всё как и у Остапа. Только в его логове не пахло спиртом и перегаром. Отец не всегда узнавал сына, не всегда понимал, чего от него хотят. От него почти ничего не осталось. Он валялся на раскладушке или тонул в ободранном кресле. Изредка, почти ползком (потому что ноги толком уже не работали), он перемещался в туалет или на кухню. Остап принес ему куриных голеней, пару бутылок пива и буханку хлеба. Поставил сковородку на огонь, обнаружил, что постное масло закончилось, чертыхнулся. Погасил печку, пошел в магазин, снова.

– В магаз?  – проскрипел тихий голос отца.

– Да.

– Сигарет возьми. И… И пива там какого. И себе возьми, – голос плотоядно потеплел.

– Принято.

На лестничной клетке встретил одного из собутыльников отца. Остап толкнул его и гаркнул, чтобы тот свалил и больше не приходил. Пьяный ничего не ответил и поплелся на этаж выше. Снова придет. Не сегодня, так завтра. Необратимо.

Вернулся с маслом и тремя пачками курева. Пива не докупил, отцу придется перебиться тем, что уже принес. Пожарил курицу, съел над сковородой одну голень.

– На кухне курица, хлеб. В холодильнике найдешь еще что-то. Сигареты на столе.

Отец невзрачно посмотрел в его сторону и слабо закивал. В телевизоре мельтешили новости, но вряд ли он на самом деле понимал, о чем там речь. Это просто шумела жизнь, бывшая теперь не картиной с деталями, а лужей блеклых цветов и звуков. Поглядев пару секунд на отца и ощутив привычную горечь, Остап ушел, заперев дверь за собой.

После таких визитов каждый раз приходилось собирать себя заново. Помогало просто идти куда-то и молчать, покуривая трубку. Час или около того, и всё придет в норму. Мимо проходит девушка и бросает на Остапа испытывающий взгляд. Он чувствует это, но никак не реагирует. Идет дальше. Дальше и дальше от девушки, которая, в свою очередь, возможно оскорбившись, что такой увалень не размяк от ее внимания, тоже идет дальше и дальше от него. Вечером Остап продолжил читать в сети про Щепкинский лес, но не нашел ничего нового и интересного. А ночью ему снова снилось дерево.

***

Два рабочих дня – как будто бы и не жил. Хватай, грузи, слушай отвратительные шуточки других грузчиков, узнавай об их надеждах и амбициях. Один собирался накопить на машину, другой – хоть как-то прокормить семью, еще один просто зарабатывал на выпивку. Каждый получал по заслугам – мало. Иногда и всё чаще – с задержками. Иногда даже меньше, чем раньше. Цены же никогда и никуда не падают в наше время, поэтому, получил меньше – съел меньше. Остапа вся эта ситуация, которая некоторых доводила, возможно, до истерик в глубокой ночи, когда никому не нужно демонстрировать свою мужественность, не трогала. Как говорилось раньше, его интересовала только Встреча с Ними. А до тех пор нужно было просто быть живым, для этого хватало и того, что давали на разгрузках. Окружение тоже можно вытерпеть. Вряд ли стоит говорить о том, что Остапа воспринимали здесь как чудика. Он им и был. Он об этом знал.

***

Он проснулся утром первого выходного, будучи точно уверенным – снова снилось дерево. Это что-то должно значить. Что же делать? Закурил, не вылезая из-под одеяла. Глаза рассеяно шарили по потолку, он размышлял. Пока что стоит сбегать на рынок и купить немного яблок. Почему яблок? Откуда вообще эта мысль? Если повспоминать, то яблок он не ел уже очень давно и никогда их не любил. Но сейчас подумалось о сочных румяных яблочках. Хотя бы пару-тройку. Да и табаку перехватить у знакомого в ларьке. Остап лениво умылся, собрался и побрел на рынок. Это недалеко, через две дороги.

Он шел мимо прилавков, разглядывая россыпи фруктов и овощей. Картонки с ценниками, острые взгляды продавцов. Вот яблоки, вон там тоже. Зеленые, желтые, красные. Голден, Антоновка, какие-то «Дачные», «Сладкие», «Красные». Еще было не пора, нужно еще ходить. Выбирать, смотреть. Почему? Так надо. «Мужчина, подходи за арбузом, смотри, какой красный, надрежу!». Не подошел, даже не посмотрел. Но вот, спустя полчаса блужданий, он остановился у стойки с ящиками – вот они, такие как надо, яблоки. Взял пакет, отобрал туда пять средних по величине яблок с красными ожогами и отдал старенькой продавщице, взвесить. «Восемьдесят». Достал стольник, выдал ей. Получил металлическую сдачу. Остап раскрыл пакет и понюхал яблоки. Свежий аромат, сладкий. А когда поднял нос – буквально врезался взглядом в серые знакомые глаза. Пару секунд на узнавание. Мужчина, слегка полноватый. Довольно простой на вид. Деревенская хитринка во взгляде и выражении лица. Он смотрел на Остапа, смотрел ему прямо в глаза и слегка улыбался. Остап подошел поближе. Тот кивнул, а потом, поманив рукой, развернулся и пошел прочь. Чудик с яблоками потихоньку нагнал его.

– Ну что, снова встретились, выходит, – голос у мужчины низкий, грубоватый.

– Я вас в Щепке видел, да?

– Спрашиваешь? Ну да. А я тебя, – он хитро посматривал на Остапа.

Вышли с рынка.

– Я сюда иногда наезжаю, покупаю всякое. Далеко от поселка, да просто мать раньше тут жила, царствие ей небесное, привык я к этому рынку. Видишь, какой я рюкзак всего набрал – он указал себе за спину. Там красовался здоровенный походный рюкзак, набитый под завязку.  – Вот, ну и тебя повстречать, а то ты теперь в наши края не скоро бы заглянул, – хитринка не сходила с лица Олега.

– А вы меня там ждете что ли?  – спросил Остап озадаченно.

– Тебе дерево снилось? Говори скорее, – мужчина остановился, и при этих словах его взгляд стал серьезнее.

– Снилось… – промямлил Остап.

– Нормально. Хорошо!  – мужик хлопнул его по плечу крепкой ручищей и пошел дальше.

Прошли еще немного.

– В общем так. Меня Олегом звать

– Остап.

– Остап, ага. Вот, я тебе напишу на бумажке свой номер. Ты приезжай к лесу, на Героической выйдешь. А меня набери минут за пятнадцать. И сделать это нужно будет завтра. Где-то к часу дня. Приедешь, потолкуем. Бывай.

Олег пошел прочь, отсалютовав. Остап посмотрел на бумажку и понял, что это тот самый момент в жизни, который называют поворотным, главным, судьбоносным. Или долгожданным. Или роковым? Ну, всяко уж не роковым.

***

Весь оставшийся день прошел для Остапа как несколько лет. Время тянулось невыносимо. Потом, ночь, он не мог заснуть часа два и ужасно злился на себя за это. А дальше сон – снова дерево мелькало и искажалось, вертелось и исчезало.

И вот, Остап садится на маршрутку, чтобы доехать до нужной остановки. Платит мятыми десятками за проезд, находит пустое сидение. Ехать минут пятнадцать, а высадится он буквально у первых деревьев Щепкинского леса. Набирает Олега. Во рту сухо, язык не слушается.

– Слухаю вас!  – голос у Олега уверенный и веселый.

 —… Это Остап… Здравствуйте… Это Остап, вчера вы.. Ну… Я еду, – слова не давались Остапу, он был смущен, даже больше, чем вчера.

– Да, да, брат, – ободрительно повысил и без того выразительный голос Олег.  – Ждем тебя. Уже в пути? Хорошо. Встречу на остановке.

– Спасибо, – отозвался Остап, и отключил вызов. Сердце стучало дико. Нередко он представлял себе какой-то такой момент, но никогда не думал, что будет буквально трепетать. После стольких лет он идет прямо к своей цели. Неужели же Олег может быть кем-то, кроме проводника к предназначению? Не может. Сомнений быть не может. Остап вдруг понял, что руки у него ледяные. Потер их друг о дружку – не помогло.

Остановка представляла собой лавочку и небольшой навес, ничего необычного. Олега он разглядел еще подъезжая. Тот стоял и выглядывал транспорт. Они встретились глазами.

– Ну, хорошо, что приехал, – Олег протянул руку.  – Голодный небось? Чего ты такой худой вообще? Плохо ешь?  – они шли вдоль лесной полосы.

– Вот сейчас придем, первым делом поешь. У меня жена готовит так, что мимо стола никогда не пройдешь. Ну, ты видишь, какое у меня пузо, да? – он довольно хохотнул и стукнул себя по выступающему, хотя и не слишком сильно, животу. Остап вяло ухмылялся и шел в ногу с собеседником.

– Олег… Так расскажите… Я тут зачем?

– Э, погоди. Зачем вот так, посреди дороги, общаться о важных вопросах, м? Сейчас придем, сядем, поедим. Ты не боись, не обидим. И о нашей встрече ты не пожалеешь, гарантирую.

Говорить что-то поперек буквально не было сил, настолько этот мужик владел ситуацией. Этот – знал. Знал и видел что-то. И мог показать. Он видел Их. Он Их видел!

– Здесь у нас небольшое хозяйство. Утки, куры, немного свинок – рассказывал, не спеша, Олег. Они вошли в частный сектор, буквально растущий из леса и продолжающий его. Ворота, выкрашенные уже выгоревшей зеленой краской. За ними двор и одноэтажный длинный дом. Рядом – хозяйственные постройки, курятники и прочее.

Они обошли дом и попали напрямик под высокую крышу большой беседки. Здесь был стол, накрытый, обеденный, с готовыми угощениями. За столом сидели две девочки, лет навскидку по шестнадцать, и женщина, ей, как и Олегу, было больше сорока. Она оглянулась на мужа с гостем, улыбнулась и встала поприветствовать их.

– Моя жена, Валентина. Это Остап, прошу принимать гостя. Там наши дочки – Алена и Вера.

– Здравствуй, Остапчик. Я тебе очень рада. Мы как раз обедать садимся, вот и тебе местечко.

Остап криво улыбался, но ничего толком не находил сказать. Он редко бывал в гостях у кого-либо, разве что в детстве. А тут еще и такой добрый прием, ему были рады как родному. Он сел за стол, где показали, ссутулился и уставился в тарелку.

– Ну что, начнем с окрошки? Или ты, Остап, предпочел бы винца, пивка для начала? – спросил Олег серьезно. Жена глянула на него с укором.

– Нет, я не… пью. Не пью.

– Вот и правильно. Мы тоже. Не подаем детям плохого примера. Выпивка для слабых духом, – это Олег говорил с нажимом, серьезно, поглядывая и на Остапа, и на своих.

Две сестрицы сидели молча. То ли присутствие Остапа их смутило, то ли, что более вероятно, они просто были тихими, даже флегматичными. Вряд ли папа давал им сильно забаловать. Тишина устраивала гостя, ведь он не любил шумных компаний и детей не любил, и подростков. Насмотрелся на последних в школе – с ними всегда были проблемы.

Окрошка с зеленью, кусочками отварной курицы и редиской, на ледяном кефире – блюдо пошло отлично. Остап, неожиданно для себя, забылся в процессе, и только закончив тарелку, вдруг опомнился. Олег поглядывал на него с довольным лицом.

– Не смущайся, Остап. Ешь, сколько хочешь. Угощайся.

Потом Валентина с дочками убрали тарелки и бадью с остатками окрошки, принесли жаровню с уткой и запеченными овощами. Гостю захотелось заплакать, когда он положил в рот кусочек нежного мяса с похрустывающей шкуркой.

На десерт был чай с яблочным пирогом. Пока ели, – так никто особенно и не разговорился. Пару раз Валентина перебросилась с мужем какими-то планами и задачами на ближайшие дни.