- -
- 100%
- +
Первая роль принадлежала Алику. Так в компании звали Аллочку Батанову, склоняя её имя, будто она парень. О её фигурке однажды было сказано – «восточного типа!» Выразительная женственность форм, покатые плечики, округлённость линий… Этим удачно украшалась загадка – или сама загадка была украшением? Не она ли делала походку томно-скользящей, движения – покоряюще-пластичными?
Девушка представала тщеславной, так как в ней таилась неприручаемая колкая застенчивость. С ранних лет Алика охватывала робость, когда она начинала думать, чего нужно ей от любви. Уже в двенадцать лет она чувствовала непомерность требований и смущалась перед собой. Из страха за себя она научилась хорошо играть изменчивую и заносчивую, лукавую и упрямую играющую девочку.
Стеснительный дух должен был питаться восхищёнными взглядами, чтобы не нудили маленькие неудовольствия: личико хорошенькое, но несколько широковатое, глаза не изумрудно-зелёные, а серо-зелёные, нос не прямой и чуть вздёрнутый, а с горбинкой.
Алик была талантлива, и её щепетильный вкус оставался неподкупным для неё. Ах, если бы она была заурядностью, восклицая: «Нет яблока розовее Аллочки Батановой!»
Кто знал, как боязливо давалась девушке независимая непринуждённость? Придумывать себя, влиянием на зрителей кормить уверенность – и лишь тогда сердце произнесёт не запинаясь: «Блондинка раффинэ».
«Волосы цвета южного солнца» ниспадают на спину, одна прядь переброшена через плечо и скользит по правой груди. Губы обворожительны: выпуклые, дразнящие. Она подразнивала себя как бы готовностью без стыда раздеться, что, на деле, было неотъемлемо от превосходного умения переодеваться. Алик – художник-модельер, получила в это лето 1974 года диплом с отличием.
Её компания собралась насладиться истомой полуденного леса, миндально-праздного от солнечного жара. В отяжелевшей лени сочилась смола из трещин сосновой коры, но хвоя не вяла, а маслянисто блестела, обильно испуская тягучий аромат. Быть может, зной уже не расщедрится столь рьяно: глядишь, завтра выпадет холодная роса, что обычно для этой поры на Южном Урале. Конец сенокосу, отцветают розы, отлетают стрижи. Пасечники подрезают соты, чтобы, как предостерегает поверье, чужие пчёлы не повытаскали мёд.
Пятеро расположились метрах в полуста от грунтовой дороги: Боб и Дэн сладили большой костёр, запылавший почти бездымно. Перед ним раскинут брезент, а поверх постланы одеяла: на них полулежат Алик, Галя и малознакомая ещё им девушка Енбаева.
Боб, футболист областной команды, крепко сбитый, с мощными икрами, молниеносно бросил руку наземь, смотря на Алика.
– Убил? – болезненно вырвалось у неё.
Он хохотнул:
– Я знаю, ты не любишь. – Поднял впечатляющий кулак и осторожно разжал: с ладони невредимо снялся кузнечик.
– Молодец! – порадовалась Алик вслед скакуну, и Боб с полным правом присвоил поощрение.
Просительно-жарко ухмыльнулся:
– Кобылка!
– Что-что-о? – навострилась Галя.
– В деревне так этих зовут, – объяснил он, имея в виду кузнечиков и стараясь заглянуть в глаза Алику.
Она же прошептала мысленно: «Голубоватый конёк ускакал в мураву. Кому я могла бы послать с ним бисерную весточку?» Она думала, какая у Боба короткая шея, а на груди – довольно-таки ужасная мышья шёрстка.
Второй молодой человек, высокий и привлекательный, правда, сырого сложения, подсовывал в костёр веточки и подумал об Алике: «Как идёт ей эта ненавязчивая меланхолия!»
Он, как и она, – художник-модельер.
– Я завидую Бориному натурализму, – сказал Дэн и слегка повернулся к футболисту. – Ты – сама стихия, Боря!
Боб в таких случаях затруднялся и в манере, которую завёл для подобного, бросил самоуверенно и небрежно:
– А ты думал!
На того и на другого неутешно досадовала Галя, яркая шатенка, не лишённая пикантности, с холодноватыми колючими глазками и себе на уме.
– Ты молчала про эти шароварчики, – обратилась она к Алику. – А почему не те брюки, которые были почти готовы?
– Надену в другой раз, – ответила подруга, а Дэн пояснил за неё:
– Это не шароварчики, а «шальвары» – так называют на Кавказе и вообще на Востоке. Они и блузка – самое удачное для воскресного выезда на шашлык.
– Ну да, – вяло сказала Галя.
Она работала кассиром Аэрофлота, и каждый день кому-то удавался полёт, который без неё бы не удался. Поэтому она могла носить то, что хотели бы носить многие и многие девушки. Сейчас на ней были модные дорогие брючки и рубашка: но Алик в своих небесно-голубых шальварах и бледно-розовой блузке похитила эффект. Она воистину заявила стиль. Подкупающе-женственная нега представала как бы стыдливой: при том, что шальвары были воздушными и коротковатыми, а блузка – куцей.
Тесный же наряд Гали впечатления целомудрия не производил. Её задевала эта несправедливость, девушка едва удерживала возмущение: «Я, конечно, обтянулась! А она не оголилась? У кого пуп на обозрении? Любуйтесь! И как полёживает изнеженно – принцессой-недотрогой…»
Тем временем молодые люди извлекали из уксуса со специями и нарезанным луком куски мяса и нанизывали на шампуры.
Во взгляде Гали мешались обида, тоска и сожаление. У неё выплеснулось:
– Пятунчик! – нервно обратилась она к Дэну, чьё имя было Денис Пятунин: – Почему твой Вано нас на косогор не отвёз?
Их доставил сюда на микроавтобусе человек с грузинской кровью Вано, шофёр овощной базы и приятель Дениса.
Тот терпеливо ответил:
– Туда проезда нет. Газопровод ведут, траншею прорыли.
– И всё равно проезжают! Другие могут, а твой Вано – нет?
Дэн взглянул на Алика, чтобы она увидела: ему понятно, отчего девушка размахалась плёткой. Затем снисходительно укорил Галю:
– Я не комсорг, Галенька. «За всё в ответе!» – не мой девиз.
Та перевела дух и смолчала, а Алик подумала и уже не в первый раз, как кипуча её подруга. Они росли в одном дворе, вместе ходили в детский сад. Что будет со сладкой привычкой чувствовать себя то голубкой, то ястребком, если прогнать горластую галку? Алик могла бы сказать себе: «Она ревнует ко мне мужчин – потому что дотошно и цепко ревнует к ним меня. И оттого не хочет отвернуться в сторону, где нашлись бы готовые и подходящие».
2
Не понимала Галю и понимать не собиралась девушка Енбаева. Это была недурненькая завитая брюнетка, дальняя сельская родственница Боба – Бориса Чугунова. Она приехала в город поступать в пединститут, на втором экзамене срезалась и сейчас гостила у родителей Боба, не решаясь открыть, что никак не дождётся грусти по дому. Наивно, вяжуще-ласково упросила взять её в лес, и, когда Боб представлял её друзьям, широко улыбаясь, протягивала руку:
– Енбаева.
Больше всего она боялась, что судьба и дальше будет кормить её крупами и картофелем, от которых спокойно дыхание. А ей так недоставало мясного коричневого переперчённого соуса, чтобы дышать запально – задыхаясь.
Полупрозрачные шальвары Алика вызывали в ней сосредоточение: она не знала, завидовать – восхищаясь? или она вправе облегчить зависть осуждением? Всё это время девушка молчала, но вдруг, встав, стянула платье через голову:
– Кончик лета остался – позагорать напоследок! – и вышла из тени на солнцепёк.
В купальных трусиках и лифчике, она тряхнула обильными вороными кудельками, зажмурилась, раскинула руки и потянулась. Развитое гладкое чувственно-влекущее тело не смущалось мечты.
Боб пренебрегал невзрачно одетой простушкой и теперь напомнил сластёну, который в хлебнице обнаружил эклер.
– Людка… – сказал он и мысленно договорил: «Какая ты гладкая да титястая колхозница!»
А Дэн напоминал крадущегося полуночника, что заглянул в незанавешенное окно. Из-за присутствия Алика он опустил глаза, воровски поводя ими.
– Чтобы на тебя дым не шёл, – проговорил заискивающе и осторожно тронул несгоревшую ветку, – какое-то от меня не зависящее бессистемное движение воздуха… Отодвинем вот этот сучочек и направим дымок левее…
– На меня не идёт, – голос у Алика оказался неожиданно грубоватым.
А Галя в эти минуты смотрела на Енбаеву, как на казнокрадку, обнаружившую свои намерения. «И ведь удастся!» – с этой волнующей мыслью, скосив глаза на Дэна, она проговорила проникновенно:
– Пятунчик, разденемся наперегонки? На спор?
Дэн деланно рассмеялся. А Енбаева инстинктивно выбрала самое удачное – поддержала с прямодушием:
– Ага, давайте! Так приятно! – и повела плечами.
Боб, которому пришла некая мысль, позвал:
– Людка, сбегаем искупаемся? Тут недалеко.
Озеро находилось в километре и для купания подходило плохо, имея топкие заросшие берега. Люда знать этого не могла, но она понимала другое: на подобные радости и деревня щедра и не только в купальный сезон.
– Если все вместе! – воскликнула она с обезоруживающим подъёмом.
Галя ослепительно улыбнулась ей, а Бобу проворковала понимающе-интимно:
– Тут родственное… сбегайте вдвоём…
Люда увидела, что ей подставили ножку, и не нашла ничего иного, как схватиться в открытую:
– Каждый понимает в меру своей испорченности!
Галя подалась к Бобу:
– А ну – как я понимаю?
Он, словно озорной мальчуган, пойманный девочкой на пустячной шалости, с ухмылкой показал кулак, чьи размеры, правда, нарушали впечатление невинности.
И тут Алик вкрадчиво шевельнулась на одеяле. Глубоко запрятанная робость, которая делала её тщеславной, заговорила о себе дурно. Душа домогалась, чтобы некто редкостный вместил непорочную греховодницу. И оттого, что его не было вблизи, она тем злее показывала себя негодницей.
Она положила одну ножку на другую и подвигала пальчиками, чьи ноготки блестели малиновым лаком: босоножка соскользнула с изящной ступни, зацепившись ремешком за мизинец…
Боба взвило рёвом сирены. Перед ним бушевало багровое пламя. На него опрокидывалось море. То есть это было нечто более важное, чем пламя и море. Он выбросил ручищу и завладел туфлей, сумев каким-то чудом не полапать ножку.
Алик видела возбуждённого пса с мокрым носом и высунутым языком, невыразимо-блистающий взгляд впился в неё, щекоча кожу. Алик с внезапной для её вида страстной грубостью приказала:
– Отдай!
– Не-е!
Она лениво привстала на одеяле, схватила босоножку и попыталась выдернуть её из пятерни спортсмена. Краем глаза видела приготовленный для костра обломок толстого сука. Кто спорит, что поцелуи сладки? С какой усладой поцеловала бы она Боба в переносицу этим обломком!
Галя, перегорая в переживаниях, швырнула в них травинкой:
– Кончайте, футболист и Цирцея!
Незвано принёсся откуда-то звук мотора и властно навязал себя. Боб нехотя, вслед за остальными, повернул голову и выпустил туфлю.
– Вано? – предположила Галя.
Дэн неуверенно кивнул. Приятель, занятый каким-то коммерческим делом, обещал развезти их по домам, но было ещё рано. Разве что он освободился…
Боба отягощал темперамент, и он с лёгкостью вскочил, ища просветы между ветвями:
– Нет – чёрная «волга», старая модель. – Подпрыгивал на месте, топча жилистыми ногами валежник и всматриваясь в сторону машины.
Хлопнула дверца, между деревьями замелькала фигура, забирая в сторону, и скрылась среди теснящегося мелколесья.
– Мужчина… – вырвалось у Енбаевой.
– Да? – тонко усмехнулась Галя, напряжённая, ехидная, теряющаяся от эмоций и интереса.
3
Он шагнул из гущи ветвей, и ни одна не шелохнулась. Какое умение ходить окольными путями по лесу! Он сумел незаметно обогнуть их уголок, появившись со стороны, противоположной дороге. У малого была стать, подобающая орлу на скале над всеми, кто не в силах не бегать.
Он сказал, словно никого не видя и спрашивая самого себя:
– Малина тут есть?
Дух Боба захотел схватки. Любя силу своих мышц, спортсмен испытывал удовольствие от жестокости желаний.
– Не искали! – ответил он сумрачно и похвалил себя за бесстрашие задиры.
– Ясно, – сказал незнакомец как терпеливый бедняк и, не глядя на Боба, едва не задев его, прошёл мимо как повелитель.
Безотрывные взгляды провожали его, пока он не пропал за деревьями. Галя, пытаясь скрыть то, что закипало в ней, произнесла тоном неохотно соглашающейся покупательницы:
– Цвет волос оригинальный. Вроде альбиноса, но брови, ресницы…
– Я подумала – он седой, а – нет! – с честной радостью призналась Енбаева.
Алик отвернулась от трогательно занятной полуголой девушки, оценив предательскую естественность её чувства: «Для меня! для меня! для меня!»
Алик чувствовала себя нелегальной собственницей всего самого драгоценного и, лёжа на одеяле, полузакрыв глаза, произнесла немного громче, чем хотела:
– Я – золотая блондинка, а он – платиновый!
Сидевшая подле Галя как-то и мило, и некрасиво искривила губы:
– Как же…
Алик, стоически преодолевая себя, сказала заносчиво:
– Что?
– Лишь то, что ты – золотая блондинка, а он – платиновый, – проговорила Галя неровным от натяжения нервов голосом.
Всё понимающий Дэн глянул на неё и пристально посмотрел на Алика.
– Симпатичный парень, а одет банально, – сказал нарочито отстранённо. – И, скорее всего, эта неброскость не от ума, а весьма объяснима.
– А приехал на чёрной «волге»! – высказала Енбаева то, что почти уже полчаса бередило всех. Она добавила лучезарно: – Он выше Бори!
– Метр восемьдесят… – сказала Галя выжидательно.
Алик благосклонно согласилась:
– Да.
Боб стоял, подбоченившись, и заботливо бросил родственнице:
– Ну ты, голая, не обгори до температуры! – а от других потребовал: – Скиньте три сантиметра!
Девушки молчали, и тогда Дэн изрёк:
– Взяли лишку.
Алику жгуче желалось, чтобы стало жарче-жарче! Она поднялась, извлекла из рюкзака портативный катушечный магнитофон. Музыка возникла плавно крепнущим проникновенным натиском. Медлительный блюз затопил уголок леса детской влюблённостью.
Алик стояла пренебрежительно расслабленная, слегка запрокинув голову с тонким мозаичным обручем на волосах, прикрыв глаза, и выглядело кричащим то, как чувственно падки к ритму её возбуждённые ноги. Они будто вняли соизволяющему кивку – девушка затанцевала…
И другая, в богатой шапке вороных куделек, подставляя солнцу застоявшееся тело, безыскусно поведала:
– Как раз и он поспеет обратно – машина-то вон.
Танцуя, Алик переживала укус, в то время как белые зубки продолжали скалиться, а потускневшие глазки – буравить её из-под свесившихся чёрных завитков.
Галя изумлённо и злорадно поставила Енбаевой огромный плюс, меж тем как в телодвижениях Алика изнывало искание неотразимого лунного блика, нежно-молочная полоска живота сияла, в ритме колебались округлые ягодицы, над локтем покачивался серебряный браслет с подвесками. Близ неё родилось неистовство: пятки Боба покинули землю – он приземлился на носки перед Аликом и вильнул низом туловища. Она едва не отпрянула, но стерпела и в самый миг – иначе он схватил бы её.
Теснился к ней и танцующий Дэн, изгибаясь искусно, женственно и несколько приторно…
Точно оголтелый буян смял зазевавшуюся Галю: трепеща и без желания опомниться, она извивно двигалась в танце. Уже и Енбаева оказалась в согласном упоительном движении со всеми: неумелая, угловатая и оттого избыточно вольная.
Капризный блюз разъярял упругость тел, и не пальцы ли чьих-то ножек, переступавших на цыпочках, вслушивались во что-то сквозь музыку? Алика вело, ею владело приближение скрытого лесом незнакомца. Она столь осторожно переместилась в танце, куда было нужно, что их увидели уже друг против друга, разделённых какими-то двумя шагами.
Мгновение-второе, третье – ей всё ещё удаётся очаровательная беззастенчивость… У него славное лицо, неломкий взгляд умных тёмно-синих глаз; при светлых волосах броско выделяются густые темноватые брови и ресницы.
Она ощущала себя нагой и всем телом круто покрасневшей как рак. Внутренняя безжалостная дрожь душила в сердце отчаянный лепет: о, ей необходимо это свершение!
Кому было по силам догадаться о её пронзительной стыдливости? Кто мог оценить её мужество?
Она вдруг резко ступила в сторону, странно неуклюже и криво поставив стопу, и упала на колено.
– Это шутка? – он смотрел на неё, словно размышляя над законом тяготения.
– Не могу встать… – она улыбнулась ему загнанно, – каблук по корню скользнул – нога подвернулась.
– Играется! – сказала за спиной Енбаева.
Он глядел на полуголую взволнованно подтянувшуюся девушку, и Алик произнесла виновато:
– Я, кажется, вывихнула ногу…
Она оперлась на его локоть и встала на левую стопу, но, попытавшись шагнуть, взмыкнула и закусила губу. Боб и Дэн уже топтались возле, она оттолкнула Боба:
– Твои шутки – застёжку порвал: нога с колодки соскользнула! на вывихнутой ковылять? – слова хлестали злостью, но в душе Алика горячела весёлая снисходительность.
– Я отвезу вас в город, – предложил незнакомец так, будто ему и самому не нравилось, как мало он предлагает. А ей не много ли было того, что она сейчас шагнёт в безрассудство? Даль окажется близкой до беспощадно вульгарного. «Куда? К кому? Что – произойдёт?»
Боком к нему, в независимой позе стояла Галя. Она чуть прищурилась:
– Без малины остались?
– Тут уже прошли и всё собрали, – сказал он неожиданно по-приятельски, словно отдавая должное юмору Гали, которая-то и собрала малину.
Алик обхватила за шеи его и Дэна, и они понесли её к машине. Боб, забегая вперёд, отводил перед ними ветви, и было видно, как ненавидит он тот миг, когда ухватил босоножку.
А Галя и Енбаева смотрели в глаза друг другу, почувствовав острую необходимость в этом. Им было легче от того, что Алик – безнравственная нахалка, и они выцарапали бы глаза любому, кто неопровержимо бы доказал глубину её скромности.
4
На переднем сиденье «волги» она увидела немолодого широкоплечего мужчину в пёстрой рубашке с короткими рукавами. Зеркало отражало его тёмные очки, продолговатое лицо, выступающий ребром как бы сжатый с боков нос. Блондин, садясь за руль, сказал ему с той обходительностью, когда не ожидают возражений:
– Забросим девушку в город? Она ногу повредила.
– Забросим? – переспросил пожилой словно бы в брюзгливом полусне, что выражало подтрунивающую игривость.
Губы Алика слегка тронула улыбка.
– Забросим, закинем, запулим… – проговорил мужчина так, будто начинал читать стихотворение.
Молодой словно обиделся:
– Извиняюсь, мы её не будем забрасывать. Мы отвезём её в город, как положено, – и включил зажигание.
Она положила обнажённые руки на спинку переднего сиденья и смущённо потёрлась носиком о своё запястье:
– Мне неловко… помешала вам искать ягоды…
Человек в тёмных очках сказал серьёзно и веско, будто осаживая с трибуны:
– Не много ли извинений с обеих сторон? – Всё это время он не двинул шеей, и, поглядывая на его лицо в зеркале, Алик подумала, что очки что-то чересчур темны.
Блондин, аккуратно ведя машину по тряской грунтовке, на миг обернулся. Кожа у него была чистая, смугловатая, а во взгляде удлинённых глаз отсутствовала неопределённость.
«Ты вспоминаешь, считаешь, сравниваешь, задаёшься вопросами, – понимала Алик, – и благосклонно глядишь на луговую дорогу. Но зря не опасаешься заблудиться».
Пожилой, ни на сантиметр не повернув голову, спросил:
– Вывих в каком месте?
– Где щиколотка.
– Опухоль? – спросил он, не шелохнувшись, и ей стало ясно, что уже не легкомыслие говорит его устами. Говорила пасмурная тяжесть, и Алика всколыхнуло: «Ведь он же слепой!»
– Опухоли нет… извините… – её тут же покоробило: он понял, за что она извиняется. Как бы устраивая поудобнее больную ногу, пересела, чтобы не видеть в зеркале непроницаемые очки.
Молодой за рулём адресовал ей:
– Пропал ваш денёк на природе! Жалко?
– Жалко. Мне так жалко… – сказала она кротко.
«Волга» выкатила из леса, водитель притормозил перед перегруженным шоссе и, обернувшись, не сразу отвёл глаза от девушки.
Пожилой произнёс густым баритоном:
– Как малину-то не любить… – и добавил назидательно: – Рясная малина – богатые хлеба!
Рясная, пояснил, значит обильная. Уходят, забываются выразительные слова.
Не двинувшись, он спросил:
– А пироги с гречневой кашей и мёдом вы любите?
– Не пробовала… – уронила Алик тоном вины.
Блондин мягко ввёл «волгу» в поток несущегося к городу транспорта. Спутник проговорил, будто изумляясь тому, о чём сообщал:
– В моих родных местах в эти дни, бывало, да… пекли пироги с гречневой кашей и мёдом и созывали соседей.
Алику показалось, что водитель втихомолку улыбнулся. Человек же в тёмных очках заговорил, будто ссорясь:
– Чтобы вам ещё больше стало жалко, чтобы вы очень жалели об этом дне – вы должны с нами пообедать! – и адресовал парню: – А, Виктор?
«Викто-ор!» – мысленно повторила она, перенося ударение на второй слог.
Следя за дорогой, блондин сказал девушке:
– Насчёт вашей ноги… Лонгин Антонович может из дома позвонить врачу. У него лучшие в друзьях.
«Лонгин» похоже на ангину, мелькнуло в уме девушки.
– Записано в святцах, часто встречалось у староверов, – сказал человек в очках, привыкший, что его имя кажется странным, – в юности, а я на три года моложе советской власти, мне бывало неприятно.
«Ему пятьдесят четыре», – мимоходом отметила Алик, встретила в зеркале взгляд водителя. Оба прислушивались к иному, к своему напеву.
Виктор двинул баранку, глядя в задний борт мчавшегося впереди «газика» и намереваясь его обогнать.
– А вас как зовут?
– Алик, – вырвалось у неё.
– Ага, – заинтересовался Лонгин Антонович, – и если кто-то собрался с вами в кино, он говорит: иду в кино с Аликом?
– Да.
Виктор, не спеша обгонять «газик», поднял глаза к зеркалу и обменялся с нею улыбкой. Пожилой между тем говорил:
– Александра? Алла? Альбина?
Ему ответили, и он так, будто это вытекало из ответа, уведомил:
– Едем к нам на воскресный обед.
«Волга» катила по улицам города.
– Ну… я не могу… – пролепетала Алик с выраженной нерешительностью.
Машина встала в тенистом переулке, над нею нависала заматерело-глухая состарившаяся листва деревьев, за которыми в некотором отдалении были видны внушительное закрытое парадное и барельеф над ним: кажется, античная богиня. Не сказать, чтобы казённо-индустриальный, неуютный город насчитывал десятки таких зданий.
5
Лонгин Антонович обратился к Алику:
– Как ваша нога? Пошевелите-ка! Нажмите на щиколотку – больно? Можете наступать?
– Кажется, смогу… наверно, растяжение.
Виктор обошёл машину и хотел открыть дверцу Лонгину Антоновичу, но тот обронил:
– Не мне!
И тогда была распахнута другая дверца. Молодой человек, наклонившись, галантно подставил руку девушке. Она оперлась на неё в мысли о некой заграничной мелодраме, которые пропускали иногда на советские экраны. Девица, повредившая ногу, доверчиво принимает помощь богатенького слепого и его племянника, слепой оказывается главой мафиози, племянник же…
Она взглянула в глаза Виктору брыкливо и, наслаждаясь своей несправедливостью, презрительно. Её тревога бежала впереди неё и спрашивала: где справедливость, если эта детски сияющая кожа, это приманчивое мужество пошленько обманут?
Тем временем хозяин неспешно, немного неуверенно вылез из автомобиля. Сухощавая с широкими плечами и узкими бёдрами фигура сохраняла стройность. Густые русые волосы перебивались сединой. Чёрные очки отвлекали внимание, но можно было заметить чувственность твёрдо очерченного рта с длинной верхней губой. В этом лице интеллигента выдавала себя порода.
Он повернулся – очевидно, угадывая, где стоит девушка.
– Обед с очаровательной гостьей! – произнёс в неподдельном удовольствии. – Я и сам знаю, вы восхитительны! И по обращению Виктора чувствую…
Алик и молодой человек одарили друг друга взглядами.
– Альхен, – ласково на немецкий манер обратился к девушке Лонгин Антонович, – с ногой осторожнее. Виктор, ты что оставил Альхен?
Парень запирал машину. Алик шагнула к беспомощному человеку, прикоснулась пальцами к его локтю:
– Тут как раз бордюр…
– Я ориентируюсь… этот маршрут усвоен, – сказал слепой поникшим голосом и грустно заключил: – Спасибо вам!
Виктор в ожидании стоял перед ними. Лонгин Антонович, точно осерчав на себя за раскислость, распорядился с отчаянной категоричностью:
– Алла, обопритесь на моё плечо! Смелее, не стесняйтесь! А другой рукой – на молодого человека. И мы вас поведём…
Она левой рукой обняла слепого, плечу же блондина предпочла его локоть. Символически опираясь на него и легонько направляя шаг Лонгина Антоновича, двинулась к дому. Парадное раздалось перед нею в приятно затемнённом прохладном объёме, повеяло многолетним уходом за здешней жизнью и досадливо представились тесные подъезды пятиэтажек, в которых живут Боб, Дэн и ещё один её приятель актёр Данков, живёт она. Да и подъезд модернового девятиэтажного дома, где проживает Аркадий Петрович Гаплов, безнадёжно проиграл.