- -
- 100%
- +
Поднимаясь по лестнице, Алик исподволь поглядывала на Виктора. «Куда меня понесло?» – повторяла она в себе, при этом чувствуя: парень и пожилой вряд ли станут сообща душить крик о помощи.
– Вы не всегда ездите в лес без… – она чуть сильнее оперлась на руку блондина, – без никого?
– Лонгин Антонович – убеждённый женоненавистник, – с улыбкой ответил Виктор.
– А вы?
– А он – неубеждённый, – пробурчал пожилой, казавшийся сейчас в своих чёрных очках киношной криминальной личностью.
«Женоненавистники!» – Алик беззвучно хихикнула. Опять встретилась взглядом с парнем и ощутила покалывание в мышцах от зуда затанцевать на ступеньках. В этом старом парадном чувствовала себя героиней фильма-ретро: она в загадочном особняке в гостях, влиятельный слепой и его племянник… в ушах зазвучал обворожительный джаз пятидесятых… она невольно ускорила шаг, буксируя старика.
Виктор остановился на площадке третьего этажа.
– Мы пришли, – указал на обшитую кожей дверь, на табличку полированной стали, и девушка прочла фамилию – она была на слуху, такую же носил пребольшой военачальник.
Случайность?.. И Алик, отнесясь к случайности бережно, спросила Лонгина Антоновича:
– Вы не родственник маршала?
– Младший брат.
Разгадка, приглашающая разгрызть крепкий орех загадок. В этой квартире не придётся кричать, но не обернётся ли тем, о чём нельзя будет не умалчивать?
Ниже фамилии было выгравировано: «профессор».
– Проходите, Альхен, – пригласил Лонгин Антонович и, помедлив из-за того, что опасался наступить ей на ногу, шагнул вбок от двери.
6
В просторном, с паркетным полом коридоре она увидела слева ряд дверей. Темновато, Виктор включил свет, белесые волосы матово блеснули. Стоячее зеркало – чуть повернуться перед ним, поправить мозаичный обруч на волосах. Силуэт отнюдь не скрадывается воздушными шальварами…
Глаза парня. Они кажутся фиолетово-чёрными, в них – её крохотное отражение.
– Виктор, не держи девушку на больной ноге, – недовольно сказал профессор.
Она выразила голосом ласку:
– Спасибо, Лонгин Антонович, я выдержу…
Осторожно ступила – гримаска, как от боли. Взгляд парня скользнул с её лица на стопу – участливый, почти горячий.
– Извините, что это я… – он чуть наклонился… секунда-вторая, третья… сейчас возьмёт её на руки.
– Идёмте, сядете в кресло, – руки протянуты, но он намерен лишь поддерживать её.
– Я дохромаю. Куда – в эту дверь? – адресовала ему тоном упрёка.
Он поспешил за ней, хромающей, в комнату: у стен – стеллажи с книгами от пола до потолка, палас во весь пол, венские стулья, поодаль от окна – тахта. Кресло стояло в другой стороне, Алик замешкалась:
– Лонгин Антонович?
Тот отозвался из коридора, что ополоснёт руки и приведёт себя в порядок с дороги. Она отвернулась от кресла, направилась к тахте и села, шальвары приходились чуть ниже середины икр. Осторожно сняв босоножку, вытянула упругую крепкую ногу на тахте, взглянула на Виктора:
– Растяжение… побаливает.
– Наверно, надо приложить холодное.
Она вскинула ресницы:
– У вас есть лёд в холодильнике? Можно сделать компресс?
Кивнул, сумев, не улыбаясь, выразить трогающую чистосердечную учтивость. Он отправился за льдом, Алик внимательно оглядывала комнату: книги, книги. Их много и в квартире её лучистого воздыхателя Гаплова, но там, нетронутые, они на полках то и дело расступаются, и из уютных промежутков глядят морские раковины, статуэтки, кораллы, шкатулки. Гаплов лечил неутолимое сердце окружающими вещицами.
Виктор вернулся, и она в ветреной злости на себя подумала: ей не помешал бы компресс на сердце! Малый принёс льда в вафельном полотенце и целлофан. Она произнесла с вызывающим ехидством:
– Чудесно! Вы не поверите, как я вам благодарна!
– Да ради Бога, – отреагировал он дежурной фразой, постелил на тахту под ногу девушки целлофан и поместил на лодыжку завёрнутый в полотенце лёд.
Какие деловитые движения. Пальцы ни на миг не прильнули к её коже. Неужели его взгляд только что был почти жарок?.. Он из терпеливых удильщиков, и когда подсечёт – уже не сорваться. Вещь с двойным дном.
– Вы родственник профессора? – спросила она равнодушно.
– Нет.
– Но живёте тут?
– Да.
– Вы домработник? – бросила, внутренне негодуя: «Это не может быть так обыкновенно!»
– Я у Лонгина Антоновича в штате института, – он стоял перед нею с видом, что сейчас сунет руки в карманы брюк и ухмыльнётся: «Ну так какие ещё вопросы?»
Алик устроила ногу на тахте поудобнее, шевельнула пальчиками с малиновыми ногтями. Её интересовал профиль института, и она услышала: нефтепереработка, нефтехимия.
– А с профессором… – начала она, выражением и тоном намекая, что спрашивает о слепоте, – как это случилось?
– Было до меня. Он не любит рассказывать, – небрежно поставил точку Виктор.
– Его работе не мешает?
Молодой человек объяснил: работает, дай Бог каждому! В науке и не только в ней достаточно подобных примеров.
– А почему он не в Москве живёт?
– Мог бы – сам не хочет. Как-нибудь потом расскажу…
«Потом» гарантировано, отметила она. Какая отточенная уравновешенность в нём, невозмутимо стоящем уже несколько минут!
Брюки, рубашка на нём импортные, но надо бы – от портного. Ах, как она одела бы его!
– Ни о чём не хотите меня спросить? – сказала и вдруг смутилась.
Он с любезной готовностью спросил:
– В каком институте учитесь?
В технологическом, но теперь уже – училась! Её ждёт работа в Доме моделей, сообщила она, кстати, там скоро показ мужских новинок осеннего сезона – можно достать ему билет. А если его интересуют женские модели, то это в будущую пятницу… между прочим, она сама манекенщица и покажет модели того парня, что в лесу проводил её к машине. Денис – он окончил их институт в прошлом году.
Сняв компресс, принялась растирать щиколотку. Выдержка иссякла, тело требовало движения. Вдев стопу в босоножку, Алик встала, пошла к стеллажу, зная, что малому видны сквозь лёгонькую ткань шальвар очертания трусиков на её подвижных ягодицах. Корешок одной из книг выступает из их ряда, на корешке – латинские буквы, она протянула руку. О, Кама-сутра… на английском? Нет, кажется, на немецком. Она раскрыла книжку, основательно зачитанную, иллюстрации – одна, вторая, третья… обнажённые парочки в позах… Алик повернулась к нему, не исключая, что он заберёт Кама-сутру. Но Виктор сделал только шаг, в нём уже не было бесстрастности, он охватывал её всю красноречивым взглядом. Она тоже повела глазами по его фигуре сверху вниз, заметила кое-что: о, парень в порядке! Подумала – глаза её наверняка блеснули; держа книжку в руке на отлёте, сказала тихо и доверительно-серьёзно:
– Если бы не нога, я бы сейчас вам станцевала… танец живота.
Ну, подойди же! Нет, не двинувшись, обронил вопрос:
– Любите танцевать?
Она возвратила книгу на полку и поведала, что в институте занималась в кружке современного танца. Спросила:
– Вы, наверно, любите меланхоличную музыку?
– Необязательно… люблю и темп.
«Поверю тебе на слово!» – мысленно воскликнула она.
7
Ему пора на кухню, сказал он, а она может тут посмотреть книги – окинул стеллаж взглядом. Есть поэзия, вон Бальмонт, а там – томик Гумилёва из букинистического… Точно так официант в ресторане предлагает: есть суп харчо, бефстроганов… Нет, объявила Алик, она пойдёт с ним.
В коридоре указала на двустворчатую дверь: здесь у вас что?
– Как вам угодно – столовая или гостиная. – Виктор толкнул застеклённую створку: в глубине комнаты – резной ореховый буфет; сколько хрусталя! Часы-шкаф. Принадлежало всё это купцам? графам? Посреди комнаты – большой полированный стол морёного дуба; а сколько лет этой люстре? хрустальные подвески в три ряда – висячий трёхступенчатый пьедестал да и только. Какая милая во всём надёжность!
Вошли в кухню, Алик оценила её вместительность, царящую в ней чистоту, воскликнула, словно прищёлкнув языком:
– Порядочек!
– О, я польщён, – соскользнул он на игривость, наконец-то! – А у вас разве не так?
– Так… увидите. – И ясный прямой взгляд ему в глаза.
Глаза ответили. Теперь можно легко обратиться к нему на «ты» – непринуждённо подхватит. «Виктор!» – мысленно произнесла она по-своему, с ударением на втором слоге, услышь, как я называю тебя! моё отражение в твоих глазах до того чётко, что я вижу обруч на волосах. Брось играть, расслабься, ведь я же не играю: вот она я – как на ладошке. Мы поняли друг друга. Мы одни здесь, мы рядом, нам просто и хорошо – разве нет? Молчание, до предела насыщенное смыслом. Ничто не мешает – звуки за окном отдалились и пригасли, по тенистому переулку почти нет движения. Из соседних домов донеслась музыка – видимо, магнитофонная запись, искренне грустящий юношеский голос выводил:
Я тебя называл самой лучшей на свете девчонкоюИ не думал, что будешь ты зваться чужою женой…– Подпоём? – произнесла она с бархатистой ноткой, запела: – Я тебя называл… – и оба вдруг захохотали, едва не сталкиваясь лицами.
Обещала танец, сказал он, а начала с вокала. И как? О!.. – кивнул и затем ещё картинно поклонился. Обмен комплиментами, милая болтовня о любимых мелодиях, о фильмах. Он зажёг газ, поставил на плиту кастрюлю:
– Собственно, обед уже готов – только подогреть.
Что будем есть? Украинскую солянку с копчёной свининой. Хо, никогда не пробовала! Понравится – научу варить. Она воскликнула: тебе цены нет! окончил кулинарный техникум? Нет, кулинарией занимается приходящий человек, а я только подучился немного… Она помолчала. И:
– Ты разведён?
– Я не был женат.
Алик глядела тепло, внимательно:
– Я тоже не спешу…
Спросила: ты местный? Если она имеет в виду Урал, то да. Я из города-призрака – дал он понять, что названия города нет на карте по причине находящихся в нём объектов. На одном из них отец был главным инженером, умер в прошлом году. Мать уже вышла замуж. У него две сестры, у них свои семьи. Почему он оказался здесь? Отец был другом Лонгина Антоновича… Замолчал. Она подумала: «У тебя тут какая-то выгода и немалая». Пауза. Алик спросила с запинкой:
– Тебе здесь… удобно?
Он слегка пожал плечами. Расскажешь, подумала она, всему своё время… А у неё папа – начальник цеха почтового ящика (почтовыми ящиками называли предприятия, которые по соображениям секретности обозначали лишь как почтовые абоненты). Мама – врач-косметолог.
– Я одна у родителей…
Продолжим о себе, переход не очень плавный, но сойдёт: блузка на ней – чуть повернуться – носит название индийской, а укороченные шальвары – творение её собственной фантазии.
– А для тебя я придумала бы что-то военного стиля: свободные брюки цвета майского неба, того же цвета приталенную рубашку с чёрными прострочками, с розовой окантовкой кармашков и погончиков…
«Свободные брюки» – он увидел, куда она смотрит, и тут же повернулся к ней спиной, снял крышку с кастрюли, будто это срочно понадобилось.
– Поможешь отнести тарелки? – повернул к ней голову.
Алик глядела с улыбчивым вызовом, обхватив себя за красиво оголённые плечи. Он подождал, когда она возьмёт стопку тарелок, и пошёл за нею в столовую накрывать на стол.
8
Алик не бывала за столом со слепыми и была впечатлена тем, как управляется профессор, как безошибочно находит вилку, нож, рюмку… Моментами ей казалось даже, что он видит.
Заправив салфетку, он поднял стопку, налитую ему Виктором:
– Нашему другу нельзя – он будет за рулём, а вы, Альхен, должны хлопнуть «ерофеича»!
Она не слыхала названия и обогатилась сведением: не бывающая в продаже «посольская» водка, настоянная на мяте, померанцевых орехах и других штуках, и есть «ерофеич».
Алик в компаниях не отказывалась от сухого вина, ей нравилось крымское шампанское, довелось попробовать и водку, отчего сейчас к ней никак не тянуло. Но чтобы угодить профессору, она торопливо чокнулась с ним и с трогательной смелостью «хлопнула» полрюмки.
Он аппетитно поглощал солянку и говорил:
– Жаль, осень на носу. Был бы апрель, я угостил бы вас весенним лесным вином. Уверен – не пробовали. Оно приготавливается из берёзового сока. А-аа, ка-а-кой у него запах! Я чувствую ваши флюиды, Альхен, и слышу аромат лесного вина. Благодаря ему я вижу вас! – обратив к ней лицо, он выделил слово «вижу», и она чуть не поверила, что этот человек в тёмных очках зряч.
– Женское очарование есть творческая миссия, – произнёс проникновенно, – оно побуждает лучших из мужчин стремиться к тому, чтобы их выбирали создания, пахнущие лесным вином. Стремиться – значит творить свою личность. Преодолевая препятствия, делаться сложнее, глубже, тоньше. За тем и посылаются в жизнь мужчины, наделённые талантами: чтобы бороться за прелестную женщину, сдавая экзамены. Раскрывай то, что заложено в тебе, и набирай баллы. Чем больше их, тем интереснее личность, которую ты творишь. Максимум баллов к уходу из жизни – вот ответ на извечный вопрос о её смысле.
Девушка восприняла сказанное как блестяще закрученный комплимент, она подобного не слыхала. Взгляд на Виктора – занят своей тарелкой или делает вид. Алик сказала:
– А люди живут и ничего этого не думают… и хотят не препятствий, а тепла, гармонии.
Профессор выпил рюмку и нашёл вилкой малосольный огурчик.
– Гармонии… поэтичное выражение… – он вдруг словно отстранился от разговора, и Алик рискнула тронуть поводья:
– У вас столько поэзии собрано… Гумилёв…
Лонгин Антонович издал одобрительное «угу». Иногда он просит Виктора почитать ему Гумилёва.
– И сейчас, Альхен, Виктор мог бы прочесть, если бы помнил наизусть:
Да, я знаю – я Вам не пара,Я пришёл из другой страны,И мне нравится не гитара,А дикарский напев зурны…Алик обласкала молодого человека глазами: обожаю восточное! это мой стиль, я бы станцевала под зурну и бубен!.. Прелестно! – подхватил профессор: имейте в виду, я вам прочёл сейчас о Викторе. А теперь представьте, Альхен, вы с ним… дружите. И представьте – у нас разрешены поединки. Какой-то наглец сказал что-то, бросающее на вас тень. Виктор вызовет его? Встанет под его пулю? Пусть всего этого нет, но – сможете вы жить с Виктором в гармонии, не зная ответа на вопрос?
Она при словах «жить с Виктором» ощутила жар на лице, слабо улыбнулась:
– Но ведь этого действительно нет… – миг-другой думала: «Неужели не встанет?»
Профессор ждал. Она сказала чуть слышно:
– Для меня не было бы вопроса.
– Спасибо, – произнёс, не глядя на неё, парень, поднялся, чтобы переменить блюда, и вдруг обратился к Лонгину Антоновичу: – Пока меня не будет, вы Бальмонта почитайте.
Профессор, казалось, вперил в малого взгляд сквозь очки.
– Боюсь, я ничего не помню…
– А вот это… – начал Виктор и с наигранной театральностью выдал:
Хочу быть дерзким, хочу быть смелым,Из сочных гроздий венки свивать.Хочу упиться роскошным телом…Алик замерла в ощущении скандала, но молодой человек замолчал и вышел. Лонгин Антонович благодушно гмыкнул и ничего не сказал. Молчала и гостья – чувствуя гнёт каких-то трений, каких-то счётов.
Когда вернулся Виктор с подносом, хозяин застолья сказал с безоблачной заботливостью:
– Альхен, вам должен прийтись заливной судак! Нравится с лимонным соком? Виктор, будь добр – полей. А я, с вашего позволения, ещё чуточку «ерофеича»…
Принялись за судака. Профессор заговорил, словно припоминая: да… о чём бишь я хотел? Вот… Ему рассказали о случае, разбиравшемся в суде. Муж и жена возвращались из поездки, ночью шли с вокзала домой по глухому месту. На них напали два хулигана. Муж убежал. Они схватили женщину, та в крик. Подбежал прохожий, крепкий мужик, стал её отбивать и подвернувшимся под руку кирпичом двинул одного из хулиганов по хребту. Сделал инвалидом. И попал под суд. Женщина была свидетелем. Между прочим, её спросили: как она смотрит на то, что муж убежал? Оказалось, нормально смотрит: правильно сделал. Не убеги он, его могли бы ударить кирпичом и сделать инвалидом. А стукни он – то был бы под судом.
– Прохожего осудили, хотя и условно, – с расстановкой проговорил профессор. – А как ему помотали нервы!
Лонгин Антонович ждал, что скажет Алик, но она посчитала – разве же и так не понятно? она всей душой за прохожего!
Повисшую на несколько секунд тишину вновь оборвал густой баритон хозяина:
– Я рассказал о паре людей, которые, как вы, Альхен, выразились, не думают, а хотят тепла и гармонии. Они и живут в гармонии, неисчислимые массы простых людей. Это удобно тем, кто, может, и непрост, но о себе знает: добровольно он под пулю не встанет. Эти знающие укрепили мнение, будто дуэли глупы, смешны. Как удалось трусам навязать всем такую гадость? Благодаря несчётным, живущим в гармонии!
Он сказал вдруг потеплевшим до ласковости голосом:
– Что-то мы замолчали…
Девушка меж тем открыла невероятную для себя важность в услышанном: ради неё встанет под выстрел Боб? Дэн? Данков? Гаплов? Взглянула на Виктора: не поспешила она со своим заверением о нём? Заговорила с тихим напряжением:
– Я не хочу, чтобы тот, кого… кто мне нравится… чтобы его убили. Поэтому я рада, что дуэлей нет. – Она тряхнула головой, отчего метнулись змейками её пряди цвета южного солнца. – Но… но мне не надо, чтобы он побоялся вызвать того, кто меня оскорбит.
Профессор проговорил с добродушной подковыркой:
– А ведь одно исключает другое… какая уж гармония?.. – покачал головой и вдруг произнёс другим тоном: – Скажите, Альхен, эта женщина ничтожна?
В Алике забродило что-то горькое и сильное, она не скрыла страстности:
– Но вы не можете знать, что переживает та женщина – сравнивая мужа и другого… того подбежавшего человека!
Виктор, с ленцой ковырявшийся в тарелке, живо заметил:
– Женская психология! Свои тонкости.
Лонгин Антонович в рассеянной задумчивости сказал:
– Она не могла не сравнить… Альхен, вы замечательно поправили меня, – Ну да, – продолжил он, – от сравнений бывает больно. Чем лечиться? Не забывать войну.
«О, Боже… – девушку облило тоской, – съехали!» Он, разумеется, воевал, и потянется рассказ… На войне были оба её деда, заслужили ордена, медали, один особенно охотно рассказывал, как поднимал роту в атаку, шёл грудью на… как правильно-то – дот? дзот?
Профессор проговорил с едва заметным лукавством:
– Война, о которой я, хм… это осмысленная повседневность…
Алика прохватил острый сквознячок недосказанности, она ждала продолжения. Вдруг Виктор обратился к хозяину:
– А почему вы никогда не рассказываете о той войне? Вы как-то сказали – были в партизанах…
Вопрос окрашивала вкрадчивость, близость некоего намёка. Девушка почувствовала невнятную тревогу. Парень с неотступной настойчивостью ждал ответа. Не выдержав, добавил:
– Вы… убивали?
Лонгин Антонович с осторожностью повёл пальцами по столу, нащупал нож, приподнял его, говоря с фальшивой игривостью:
– Крови!.. После рассказа об избиении нужен рассказ о кровопролитии – по нарастающей… – он издал смешок.
– Интересно, каким вы сами-то были… – невинным тоном обронил Виктор.
Профессор сделал вид, будто сосредотачивается на чём-то необыкновенно значимом и вдруг искренне просто сказал:
– Выпьем за псковские леса!
Он выпил стопку медленно, словно мысленно уносясь в далёкое уединение, молодой человек неохотно хлебнул нарзана, Алик лишь пригубила рюмку.
Беседу следовало возобновить, дабы гостья не решила, что пора прощаться, и хозяин задал ей вопрос с удавшейся непринуждённостью:
– Альхен, если парень вертит в пальцах спичку, а девушка её отнимает, что сие значит?
Удивлённая быстротой перехода, Алик улыбнулась:
– Она согласна с ним дружить.
– Видите, какой я эрудит! – с нарочитым самодовольством произнёс Лонгин Антонович.
9
Хозяин желал затеять чаепитие, но Алик почувствовала в себе тончайшую границу, отмерявшую время визита. Стала прощаться, а он перечислял названия варений, которые она могла бы отведать, и вдруг на её: – Я не в силах, профессор! – воскликнул:
– Назовите меня Велимир-заде!
– Что, что?
– Покличьте Велимиром-заде!
– Ну почему?
– Ум-мереть можно, до чего прелестно это ваше «ну почему»!
Сидя в машине рядом с Виктором, отвозившим её домой, Алик не могла не вспоминать вслух о настроении слепого, столь необычном для калеки.
– Велимир-заде – и придумал же! Ему действительно идёт.
Парень помалкивал, небрежно держа руки на руле. Глядя на дорогу, попросил:
– Можешь дать ему характеристику?
Она взглянула на Виктора сбоку в чувстве: он зол на профессора. Волевой, властный, тот может этим надоесть и предстать деспотом.
– Тебя глубоко волнует моё мнение? – спросила неторопливо.
– Интересно…
Понимая: он изучает её, Алик стала подбирать слова. Её затрудняет его слепота. Если о ней не думать, то налицо: пример птицы высокого полёта. Привык к тому, что преуспевает. Выражаясь по-книжному, произнесла она, светский лев. Добавила: «в прошлом». И заключила:
– Хотя и теперь ещё бабник.
Виктор чуть заметно кивнул и покривил губы, не дав себе улыбнуться. Она спросила:
– Зачем тебе, как он воевал в партизанах?
Остановив «волгу» перед светофором, парень повернул голову и вдруг показался расслабленно-понурым:
– Хотелось услышать что-то…
Дом, где она жила, был уже недалеко, девушка занервничала – миг прощания! – и завернула в фантастику:
– Он был штурмбаннфюрер, прятался в лесах, одичал, обрусел и проник в советскую науку!
Виктор сказал без тени иронии:
– Куда до него штурмбаннфюреру.
Она указала на дом, парень подрулил к подъезду. Вряд ли он дерзнёт с поцелуем, полагала она, но всё же поспешила выпорхнуть из машины и, уже стоя на тротуаре, назвала свой номер телефона и поблагодарила «за всё сегодняшнее».
Он чувствовал, как сердце отсчитывает каждый её удаляющийся шаг, и упрямо хотел быть насмешливым и злым. Вспоминался рассказ профессора о муже, что бросил жену, убегая от хулиганов, и думалось – он обязательно напал бы на них: и лишь потом, наверное, стал бы считать, будто причиной была женщина… Кирпич необходимо метко направлять в голову, как нож – в подреберье. Услышь он это в детстве – чтил бы как зарок.
10
Физически очень развитый, Виктор и в двенадцать лет не допускал неосторожности к себе, особенно при неблагоприятном встречном ветре.
Приятного ему недоставало и чаще – при его избытке, а ветер охотно кидался навстречу, и можно взять мутный зимний день, когда Виктор с приятелями бежал на каток по выглаженному позёмкой скользкому тротуару. Гнулись тонкие ветви деревьев, и мальчики отворачивали лица от прокалённых стужей порывов. Товарищ отчего-то сплюнул на бегу, и плевок прибило к рукаву Виктора. От омерзения натянулась под шапкой кожа головы.
Виновник наспех крикнул: – Случайно! – что надо было понять как извинение.
– Эй! Вытри!
Тот не внял, и Виктор поймал его за конец шарфа.
– Отстань, я не хотел! Это ветер! – мальчик начинал злиться, а по виду был он не слабее приятеля.
– Вынь платок и вытри.
– Нет у меня платка!
– Шарфом! – и Виктор за рукав потянул его с тротуара на глубокий снег.
Другие мальчики окружили их, уважая сшибку и ценя случай вынести приговор.
– Драться хочешь? – сказал угрожающе виновный, заводя себя, чтобы не отступить.
Виктор дурашливо сорвал шапку и кинул на снег. Кто-то хохотнул – оказывается, они ошиблись и ожидалась комическая выходка. А он взаправду улыбался и широко, кладя руки приятелю на плечи… ладони переместились тому на затылок в дружеской фамильярности, рывок – и нос расплющился о лоб Виктора. Для чего и была предварительно сброшена шапка.
Мальчик обмяк – оттого что напружился от боли, какой ещё не испытывал. Горло не сумело крикнуть, тело клонилось вперёд, и Виктор, сцепив пятерни «в замок», развернулся влево и изо всей силы ударил его в лицо. Кулаки заходили по упавшему, брызги крови отлетали на снег, и все услышали:
– Прости-ии!!!
Мальчики-зрители имели крепкие холки, что отвечало назначению ходить в упряжке, и пока ещё были не прочь полягаться и даже выбить копытцем кровь из податливого. Но сейчас бляшки их глаз отразили некий иной проблеск. Над ними возымело власть деяние леопарда…
Избитый, самозабвенно отвечая какой-то болезненно разгоревшейся потребности, объяснил дома, будто вблизи катка, в тёмном проходе, на него бросился неизвестный наголо обритый мужик. Товарищи это подтвердили с жаром, вдохновляемые чувством, что они по-своему честны и верны чему-то зловеще-священному и повелительному.