Солнце больше солнца

Гробы, что не канули в Лету,

зовут человечество к свету.

Я родился в ста километрах от Тоцких военных лагерей, где 14 сентября 1954 провели испытание атомной бомбы. 29 сентября 1957 в соседней области, в засекреченном городе Челябинск-40, недалеко от которого жили мои родные, произошла катастрофа, оставившая Восточно-Уральский радиационный след. С детства я слышал разговоры об этих двух взрывах, нагляделся на умиравших от их последствий. Я даю развёрнутую предысторию происшедшего, показываю жизнь села в Оренбуржье до рокового рубежа. Опираясь на свидетельства очевидцев, на документы, описываю сами события и то, что было после них. Сказано также о том, что мы видим сегодня, чего можно ждать и во что верить.

1

Отряд конников, рассыпавшийся по полю, преследовал двоих верховых; они вынеслись на гребень холма и скрылись за ним. Преследователи сберегали силы приморённых лошадей, трусили нешибкой рысью. Было за полдень; сентябрьское солнце улыбалось жалостно, в густо синеющей выси белые облачка гляделись дремотной лаской.

Маркел Неделяев выехал на холм одним из первых. Впереди по пологому склону далеко стлался в осеннем смирении бурый с желтизной луг, слева вздымал крону молодой дуб в медно-рыжей листве, окружённый десятком младших братцев. С правой стороны луга полоса кустарника и сплошняк леса за ней являли все оттенки жёлтого, розового, рудого цветов.

По лугу шла лошадь без всадника, подальше рысью уходил вправо к кустарнику верховой. Все, кроме Неделяева, пустились за ним в погоню. Маркел направил коня вперёд лугом; посадка в седле выказывала привычку к езде верхом. Он проворный парень, но не сказать, что ладно скроен, шея толстовата для его туловища, слишком большие кисти рук и ступни; лицо с мясистым носом малоподвижно.

Привстав на стременах, слегка клонясь вперёд, он приближался к потерявшей всадника лошади, не поворачивая голову влево, к семейству дубов, куда влекло его внутреннее сторожкое чутьё. Поравнявшись с молодым красавцем-дубом, до которого было около ста шагов, соскользнул с коня и спрятался за ним – на случай выстрела со стороны деревьев. Немолодой умный мерин, слушаясь хозяина, державшего его за уздечку, пошёл к дубам. Неделяев продолжал укрываться за ним, прочёсывая острым взглядом пространство впереди. Он заметил на жухлом лопухе и на земле рядом кровь, достал из-за спины казачью, без штыка, винтовку.

– Выходи-и! никуда не денешься! – прокричал в радостно-свирепом азарте.

Подождав, шлёпнул мерина ладонью по крупу, подгоняя к деревьям, – пригибаясь, всё так же прячась за ним, крался некоторое время, потом прилёг в увядшую траву, затвором дослал патрон в ствол, выставил винтовку. И тогда из-за дуба выполз, упираясь руками в землю, человек в потрёпанном кителе, отросшие чёрные спутанные волосы свешивались на глаза. Он приподнялся, встал на левое колено: поддерживая рукой правую ногу, переместил её, не сгибая, вперёд и сел, тяжело прижался спиной к дубу. Неделяев видел – штанина почернела от крови.

– Где твоя винтовка? – крикнул, вставая.

– Когда ранили, обронил! – громко сказал человек, рукой откинул волосы со лба.

– А револьвер? – Маркел привычно сделал ударение на «о».

– Там за дубом лежит, – раненый слабо взмахнул рукой, указывая назад большим пальцем, – я все патроны расстрелял.

Неделяев, дёрнув затвор, выбросив патрон, закинул винтовку за спину и, придерживая рукой ножны шашки, подошёл к раненому:

– А чо для себя последний не оставил? Ты – Кережков?

Человек сидел под дубом, прислонясь к нему спиной, левая нога согнута в колене, правая, простреленная, вытянута вперёд, земля под ней мокрая от крови.

– Я – Андрей Кережков, командующий армией восставших! – проговорил он громко, упрямо, смотря тёмными глазами в лицо Неделяеву.

Тот, расставив ноги в разношенных сапогах, сказал возбуждённо:

– Наши говорят, что вся твоя агитация – хитрая брехаловка. А я тебе верю! Верю, что ты правда хочешь, чтобы каждый человек жил для своего дома и его не отвлекали бы от обеда и сна, чтоб он был в безопасности и в своей воле. Вот это и есть самый вредный вред!

Кережков, чуть морщась от боли раны, всматривался в Маркела:

– Ты не хочешь, чтобы твоему дому никто не мог угрожать?

– А он у меня есть – дом?.. Ну ладно, положим, он у меня будет. Но ты ж хочешь, чтоб и те, кто ходили по городу в чесучовых пинжаках, в шляпах и с часами, тоже были в безопасности, пили чай за разговорами, умничали, как им охота… – заговорил, напрягаясь в переживании, Неделяев.

– Чем они тебе мешают?

– Тем, какую хотят жизнь! Им бы хорошо, чтоб каждый человечек старался для себя, довольный, что ест яйца, сальце, а в воскресенье будет кушать курятинку. Мечта у него – накопить на новый костюм, на комод, на прибавку имущества. Неуж для этого должен жить мир? – крикнул Маркел угрюмо, словно выругал Кережкова матом. – Мир должен жить для идеи великих сил! Против неё человечек с его жизнью – свинячий бздёх! Конечно, он не хочет жить для идеи – его надо заставить… – Неделяев сглотнул слюну, выдохнул с рвущейся злобой: – А ты захотел помешать… От наших тебя ждёт расстрел, но я хочу, чтобы ты принял от меня кару! – он потянул из ножен шашку.

Кережков усмехнулся просто и спокойно, отчего Неделяев потрясённо замер. Раненый извлёк из-за отворота кителя пачку листков, протянул:

– Возьми. Будет у тебя, что оспаривать.

Маркел схватил листки левой рукой, скомкал, сунул в карман, правой сжимая рукоять шашки: в эти секунды Кережков вынул из-за голенища сапога маленький плоский пистолет. Неделяев утробно ахнул, отшатнулся, а раненый левой рукой быстро оттянул затвор, приставил дуло к голове – не к самому виску, а чуть ближе к затылку, – стегнул резкий звонкий хлопок, прижавшаяся к дубу спина Кережкова чуть сползла, голова в отросших спутанных волосах легла на плечо, державшая пистолет рука выпустила его, упала наземь.

Неделяев не двигался, уставившись на тело, потом быстро нагнулся, заглянул в застывшие глаза. Его взбесило, что от его кары враг ускользнул. Он распрямился, занося шашку, – она вошла в голову мертвеца по стоки, тело подалось вбок, но осталось в прежнем сидячем положении. Неделяев схватил мёртвого левой рукой за грудки, оттащил от дуба, несколькими ударами шашки, кривя рот и роняя слюну, отделил окровавленную голову от туловища. Подняв её за волосы, другой рукой держа шашку на отлёте, сосредоточенно смотрел в остекленевшие глаза, потом пошёл в одну сторону, в другую – словно искал, где спрятать. За дубом увидел на земле кобуру с австрийским восьмизарядным пистолетом «штейр»; опустил наземь ношу, поднял кобуру, вынул пистолет, убедился – патронов нет.

2

Сев на мерина, Неделяев пустил его шагом через луг к выезжавшим из леса верховым, своим товарищам: курсантам оренбургских кавалерийских курсов. Командир отряда на серой в яблоках тонконогой, с широкой грудью кобыле, что-то бранчливо говоривший другому коннику, заметил Маркела, крикнул:

– А ну живо ко мне!

Тот подъехал крупной рысью, и командир, молодой, с задиристо-спесивым лицом, сказал недобро:

– Почему не был с отрядом?

– Я Кережкова настиг! – доложил Маркел, повернулся в седле, показал на дуб. – Там он. От меня не ушёл!

– Что – там он? что-о? – не веря, крикнул командир, глядя на парня как на придурка, и тут заметил на его рукаве кровь.

Все поскакали к семейству дубов, чтобы убедиться, как закончилось дело, вписавшееся в историю Южного Урала.

Шёл 1920 год, край усыхал под насевшей силой красных, в Оренбурге, в соседней Самаре, по уездам и волостям заглавную роль играла вгоняемая в затылки пуля, укореняя страх в населении. Продовольственные отряды навещали каждую станицу, деревню, хутор – забирали зерно, картошку, яйца, угоняли скот. Ограбляемый люд с голодухи варил похлёбку с выползками и лягушками, а на стенах изб, занятых под ревкомы, сельсоветы и комитеты бедноты, наклеивались плакаты: «Вперёд к заре новой жизни», «Нам светит маяк светлого будущего», «Ура мировой власти коммуны!»

И при этом торжестве революции 14 июля 1920 года 9-я кавалерийская дивизия, которая расположилась близ уездного города Самарской губернии Бузулука в сёлах Медведке, Каменной Сорме, Липовке, Ново-Александровке, восстала. Сюда дивизию отвели с низовьев Урала, когда там задохнулось сопротивление уральских казаков; её должны были пополнить людьми, лошадьми и оружием, чтобы забросить в дымную даль советско-польской войны. Но люди замитинговали.

Около десяти утра ревком Бузулука получил требования, доставленные делегатами дивизии, которых сопровождала неслабая охрана. В комнату с длинным голым столом набились главные лица власти. Секретарь уездного комитета партии, предполагая естественный вопрос – уведомлено ли губернское начальство и какие поступили указания? – сказал, что телеграфные провода перерезаны, город окружают восставшие. Затем он перечитал – теперь уже вслух, раздельно, для всех – напечатанное на ундервуде:

«Упразднить продовольственные отряды. Разрешить земледельцам продажу хлеба, масла, яиц и всех остальных продуктов их труда. Выдать особо виновных в насилии и кровопролитии…» Следовали пятнадцать фамилий, большинство названных командовали продотрядами.

Под требованиями стояла колонка подписей, первая – «Начальник 9-й кавдивизии Кережков».

Услышавшие это впали в мучительное беспокойство, перебирая свои тайные догадки. Кережков, большевик с дореволюционным стажем, в ноябре семнадцатого года командовал первым в Оренбуржье отрядом красной гвардии, который одержал первую, опять же, победу над сторонниками Дутова – юнкерами, – отбив у них станцию Ново-Сергиевка.

– Куда Саламатин глядел? – был задан вопрос председателю уездной ЧК.

Саламатин возглавлял в 9-й кавдивизии Особый отдел, чьё прямое назначение: слежкой, вынюхиванием обнаруживать гнильцо и плесень, не говоря уже о червоточине измены.

– От него ничего не поступало. Наверно, он устранён, – ответил руководитель людей с чистыми руками и горячим сердцем.

– Если бы так… Его подпись вот! Вторым поставил, – проговорил, с тяжкой мрачной задумчивостью уставясь в бумагу, секретарь уездного комитета партии.

Его спросили, кто ещё подписался, и он стал зачитывать:

– Военком дивизии Трифонов, военком штаба дивизии Зайцев…

Подписались начальник штаба, комбриги, командиры полков, комиссары бригад и полков.

Острая озабоченность так уплотнилась в комнате с закрытыми из предосторожности окнами, что резко запахло потом, обильно выделяемым заседающими. На каждого давило: а не узнано ли коммунистами кавдивизии что-то, пока неизвестное в бузулукском ревкоме? Тут в аккурат прибежал посыльный из гарнизона, доложил: среди солдат ходят слухи, что в Самаре восстали стоящие там части и что в самой Москве «власть разделилась».

– Подкинули агитаторы от Кережкова, – сказал странно мирно партийный секретарь.

Председатель ревкома предложил отобрать у солдат винтовки и раздать тем коммунистам, на кого можно надеяться. С ним согласились, стали вставать со стульев, и секретарь громко произнёс:

– Надо записать, чтобы осталось на случай отчёта, что мы создали военно-революционный комитет для борьбы с мятежом!

Запись заняла несколько минут, все повалили из комнаты. Уездный военком Сучков сел в большой открытый автомобиль, куда поместилось ещё пятеро из тех, чьей выдачи требовали восставшие, взревел мотор – машина, поднимая по улице пыль, унеслась в сторону, противоположную селу Ново-Александровка, где стоял штаб 9-й кавдивизии.

По полевым дорогам на Бузулук в обдающий зноем день надвигалась конница, катили на высоких колёсах двуколки с пулемётами, шестёрки рослых лошадей тянули трёхдюймовые пушки. По сторонам вызревшие хлеба поднимались лишь отдельными участками, остальная земля заросла сорняками, оставшись незасеянной, – мало кто сумел уберечь семенное зерно от продотрядников, да и не тянуло сеять ради того, чтобы людям с винтовками и маузерами было что выгребать.

3

К ревкому подскакали конники, из-за двери выглядывал служащий. Один из верховых подозвал его взмахом руки и, наклонившись с седла, передал ему пакет. Служащий побежал к секретарю уездного комитета, который прочитал: «Сложить оружие в течение двадцати минут. Иначе город будет взят с боем и виновные в сопротивлении предстанут перед судом. Кережков».

Секретарь обмакнул перо в чернильницу и на чистом листе торопливо написал: «Начдиву за 20 минут вернуть воинские части на место стоянки. Выслать представителя для переговоров. За кровопролитие ответственность ляжет на Вас». Показал лист председателю ревкома:

– Будем подписываться?

– Напиши просто: ревком.

Секретарь написал, протянул бумагу служащему:

– Они придут, и им передашь. Тебя не должны тронуть.

Второй автомобиль унёс из города партийного секретаря, председателя ревкома, председателя уездной ЧК и несколько персон помельче.

Через полчаса по Бузулуку промчалась к вокзалу конная разведка восставших. Затем в улицу, на которой забрал себе здание ревком, стала втягиваться колонна всадников. Передний – сухопарый, мужественно красивый – был в гимнастёрке, перехваченной крест-накрест кожаными ремнями, при шашке и кобуре с пистолетом «штейр»; из-под мягкой фуражки с алой звёздочкой выбивались чёрные густые волосы. Это тридцатилетний начальник 9-й кавалерийской дивизии Андрей Кережков. Конник справа от него держал знамя, упирая его древко в стремя, по красному полотнищу было выведено густо зелёным: «Соц. Южноуральская Респ.»

Кережков, натянув поводья, развернул коня хвостом к ревкому и, оглядывая собиравшихся на улице солдат бузулукского гарнизона, зычно обратился к ним:

– Нашему краю хватает пахотных земель и пастбищ, чтобы всё население имело вдоволь хлеба, мяса, масла! Но Москва, центральная власть, – вы знаете лучше меня – забирает у нас наше продовольствие, чтобы кормить своих людей в городах. Какой простой и удобный найден выход!

Человек разгорячась, нервно сняв и надев фуражку, произносил тяжкое в своей простоте:

– Власть должна уметь налаживать городскую жизнь так, чтобы у горожан было, что отдавать за продукты. Так всегда жили город и деревня, и так они и живут во всех странах мира. Но в нашем Центре засели люди, не способные к управлению. С голодом в городах они борются средством, на которое хватит ума последнему дураку: силой отбирать продукты у земледельцев.

Слушавшие Кережкова – в основном, мобилизованные крестьяне – откликнулись рокотом согласия. Он похлопал по шее лошадь, которая беспокойно переступала под ним, и заговорил снова:

– Я сам коммунист, товарищи, и я не отрекаюсь от коммунизма. Он приманчив тем, что это – общество сытых, счастливых людей. А коммунисты из Центра куда нас ведут? Мы окончили победой жестокую войну в нашем крае, но на этом нет конца и перехода к устройству жизни. Нас посылают воевать с Польшей, а затем будет снова война с немцами и с другими европейцами – до победы, как нам говорят, мировой революции.

Кережков окинул вопрошающим взглядом толпу, которая быстро росла. Ладный и видный, он продолжил речь в подмывающей искренности:

– Царь и его окружение, ради своих интересов, гнали нас на войну с германцами, с австрийцами, с турками. Многие из вас хлебнули этой войны. А теперь московское руководство, Центр, снова гонят нас на войну – не на такую же самую? Только вывески сменились. Вот почему мы восстали, товарищи!

Он поднял сжатый кулак:

– Долой войну за всемирную революцию! То будет война без конца, война, которая прикончит каждого из нас! Кто может представить эту самую победу всемирной революции? Что это за рай земной? Мы с детства слышали про рай на небе, а теперь нам сулят рай в будущем, и за него мы должны класть жизнь…

Из толпы отозвались:

– Брехню враками заменили!

Полная народа улица исторгала: «Заводы остановили, деревню грабят и обещают счастье всего мира!», «Это каким нас считают дурачьём!», «Ложку у тебя изо рта хвать – и гонят умирать за новую жизнь!», «Какая была старая – знаем. Какая настала после – узнали. А что за чудо – заря новой жизни?»

Кережков, поворачиваясь в седле вправо и влево, ответил громко и отчётливо:

– Её обещают те, кто дал нам нынешнюю. Вот и понимайте, какую они хотят дать новую!

Митинги забурлили по всему Бузулуку, восставшие выпустили из тюрьмы заключённых. Типографию загрузили до отказа – печатались воззвания: «Центр! Руки прочь от продуктов труда!», «Пусть Центр питается идеями мировой революции». Кережков сам прочитал корректуру написанного им своеобразного трактата, который позже называли также манифестом: «Созидатели домашних солнц».

Началась запись добровольцев в ряды Армии Правды – название дружно одобрили на одном из митингов. Повстанцами уже были заняты железнодорожные станции Тоцк и Погромная, часть конницы устремилась к станции Колтубанка и там перехватила автомобиль с уездным военкомом Сучковым и его спутниками.

Оренбург послал против повстанцев войска по железной дороге, 18 июля они выгрузились из поездов недалеко от деревни Курманаевки, куда эскадрон восставших привёз на подводах оружие для жителей. Эскадрон при поддержке спешно созданной крестьянской пехоты врасплох ударил по частям противника, были взяты трофеи и десятки пленных. Оренбург подбросил своим подкрепления. Силы повстанцев под началом Кережкова сосредоточились у деревни Антоновки – день, и без того жаркий, раскаляли стычки, переросшие в бой, когда шесть часов подряд пот смешивался с кровью. С обеих сторон била артиллерия, рвавшиеся над цепями атакующих снаряды разили их шрапнелью; конница восставших и их усевшаяся на телеги пехота стали обходить правый фланг врага – красноармейцы отступили перед Армией Правды.

22 июля повстанцы отрезали от основных сил противника карательный батальон ВОХРа, погнали его к заранее устроенной засаде за кряжком, выступающим над ельником. Внезапно подувший ветер примчал огромную тучу, она зачастила слепяще белыми вспышками изломистых молний, гром рвал перепонки, стеной рушился ливень. Вохровцы скопились в ельнике, молния ударила в старую ель – у той расщепилась, рухнула вершина, ель запылала, но огонь залило водой с неба. Повстанцы наседали на врага так неистово, будто буря была на их стороне. Красные попытались уйти, огибая кряжок, наткнулись на засаду, и кто не был убит, сдался.

Восстание перебрасывалось из уезда в уезд, агитаторы развозили воззвания; состав ревкомов, сельсоветов, комитетов продовольствия разбегался.

Армия Правды ринулась на Уральск, быстрое движение растянуло её, те, кто был впереди, не подождав приотставшие части, атаковали противника, который, оказалось, втрое превосходил повстанцев числом и имел вдоволь снарядов. Взять Уральск повстанцы не сумели и обошли его. И тут стало замечаться, как не хочет население долгой войны; горевшие тут и там костры зачадили, потух один, второй, третий.

Меж тем из Самары на силы Кережкова были брошены полки наёмных китайцев и красных венгров, бывших военнопленных австро-венгерской армии, с ними шли полки рабочих, чьи семьи в городах кормились хлебом, отнимаемым у деревни. Города напрягали мускулы, снабжая красноармейцев винтовками, пулемётами, патронами и снарядами, а восставшие располагали только тем, что отбивали у врага.

К середине августа части Армии Правды, вырываясь из окружения по разным дорогам, соединились у деревни Кинзягулово, здесь было всё, что уцелело: две тысячи сабель, семьсот штыков, восемь пулемётов и четыре орудия, при них шестьдесят снарядов.

Кережков настоял на контрнаступлении. 16 августа на рассвете восставшие устремились на Умёт Иргизский, накануне занятый тремя полками красных. Те выступили навстречу – тогда запряжки повстанцев понеслись к их флангам, доставили на удобные позиции пулемёты, и под их перекрёстным огнём красноармейцы отхлынули.

Однако с тыла на восставших двигались ещё три красных полка с десятью пушками, противник был и справа и слева – на расстоянии дневного перехода.

Кережков решил провести своих в Закаспийский край, там сентябрьским днём у озера Губачье весьма сократившаяся Армия Правды застала рыбаков на их промысле. Часть повстанцев смешалась с ними, спрятав оружие в рыбачьих шалашах, в двух из них были укрыты пулемёты. Остальные армейцы, уводя лошадей, оттянулись на некоторое расстояние.

Эскадроны оренбургских кавалерийских курсов первыми из красных частей приблизились к озеру, высланная вперёд разведка, завидев рыбаков с сетями возле лодок, поскакала к ним узнать о кережковцах. Рыбаки сказали, что те ушли на юго-восток. Курсанты стали съезжаться на берегу, и тут из шалашей заколотили пулемёты, а принятые за рыбаков кережковцы бросились к винтовкам, стали в упор расстреливать кавалеристов. Масса их галопом пустилась прочь, и когда прискакали из отдаления конники Армии Правды, курсантов было уже не догнать. Но не имелось и сил воевать с красными полками.

Повстанцы ушли в Туркестан, где против большевиков вели партизанскую войну басмачи.

Вскоре, однако, Кережков с маленьким отрядом вновь появился в Оренбургском крае, раздавая трактат о неприкосновенности дома, труда, его плодов под изумляюще не похожим на ходовые лозунги названием «Созидатели домашних солнц». За упрямцем повели ярую охоту, он, теряя людей, ускользал от загонщиков сутки за сутками, час за часом, пока – в свой последний земной миг под осенним медно-рыжим дубом – не ушёл совсем.

4

Неделяев, сидя в седле, смотрел на тело под дубом с затаённым торжеством. У командира отряда, по-молодому несдержанного, исказилось лицо, лошадь под ним подалась назад гладким крупом.

– Ты зачем голову отрезал? – парень вглядывался в Маркела с гадливо-злой подозрительностью.

Тот молчал, презрительно думая: «Нет в тебе переживания за идею мировой силы и оттого нет моих чувств».

Командир сошёл с лошади, нагнулся над обезглавленным телом, осмотрел.

– Он был раненый и ничего не мог. Куда ты голову дел?

Неделяев объехал дуб, указал рукой на лежащую на земле голову.

Командир, подойдя и поглядев, с враждебностью приказал Маркелу:

– Возьми, отнеси к трупу, положи вверх лицом!

Съехавшиеся курсанты наблюдали, как Неделяев, спешившись, поднимает одной рукой за волосы голову, огибает дуб и опускает её у обезображенного тела – в кровь, натёкшую из перерубленных сосудов шеи.

Командир отряда, приняв важный вид, произнёс:

– Это действительно Кережков! – и обратился к курсантам: – Кто ещё видал его раньше? Это он?

Двое после осмотра подтвердили; о том же говорили документы, найденные в карманах кителя.

Неделяеву было приказано сдать оружие – один из курсантов взял его винтовку, шашку и принадлежавший Кережкову пистолет.

– Разберутся с тобой, откуда у тебя интерес – вытворять… – объявил Маркелу командир.

Он вынул из планшета бумагу, карандаш и записал: «28 сентября 1920 г. в 2 часа дня 10 минут в 5 верстах от деревни Маховки, где примечаема группа дубов, под самым большим обнаружен труп Кережкова, убитого самовольно и без свидетелей курсантом Неделяевым».

Положив документ в планшет, командир вскочил на лошадь, приказал троим курсантам охранять тело и отправился с отрядом в деревню Елшанку. Там Маркела заперли в сарае около избы ревкома, поставили часового, а за останками Кережкова была послана подвода. Через два дня их осмотрели приехавшие в деревню следователи уездной и губернской ЧК и распорядились закопать не на кладбище, а в степи.

Неделяева допрашивал следователь с двумя помощниками. Его интересовало, почему Маркел отделился от отряда.

– Тут значение идейное… – медленно проговорил Неделяев и многозначительно умолк, выдерживая взгляд следователя.

– Отвечайте яснее! – приказал тот.

– Я понимал, что от этого врага – самый большой вред. Такое у меня понимание вредных идей, – убеждённо уведомил чекиста Маркел. – И я знал, что достану его… – он ушёл отвлёкшимся взглядом в недоступную другим даль и счастливо улыбнулся.

Затем проговорил рассудительным голосом:

– Они двое от нас уходили – Кережков и его ординарец. И я как увидал лошадь без ездока, а недалеко – дубы, – ну, думаю, он под ними захотел скрыться.

– Почему не мог быть ординарец? – въедливо сказал следователь, не сводя глаз с допрашиваемого.

– Ординарец – это не то. Дубы подходят Кережкову! – произнёс Неделяев как о чём-то, понятном именно ему, лицо тронула самодовольно-хитрая улыбка.

Следователь переглянулся с помощниками. На вопрос, стрелял ли в него Кережков, Маркел ответил:

– Да нет, у него уже патронов не было. А дамский пистолетик он для себя приберегал. – Малый вдруг привстал с табуретки, отводя в сторону правую руку, глаза побелели: – О-о-ох, принял бы он от меня…