Солнце больше солнца
- -
- 100%
- +
– У белых в какой части служили? – спросил он парней придирчиво-грозным тоном, переводя с одного на другого требовательный взгляд.
– Не-е, мы у них не служили, мы скрывались, товарищ, – сказал с теплом в голосе Илья и улыбнулся.
– А не врёшь? – отрывисто бросил военный, явно любящий устраивать выволочку.
Обреев, став собранно-сосредоточенным, произнёс:
– На такие вопросы я не вру! – и убеждённо-сурово добавил: – Нельзя!
Он напустил на себя почтительный трепет перед красным начальником, что тот принял как должное и привычно повысил голос:
– Я провер-рю!
Упёр тяжёлый взгляд в Маркела:
– Сам не богатырь, а шея толстая, что молчишь? Робкий?
– Я не по робости к белым не пошёл, – твёрдо заявил Маркел и заключил пренебрежительно: – Нужны они мне!
– А им ты так о нас говорил! – произнёс красный, напирающе крикнул: – А-аа?! Не-ет?!
– Никогда! – крикнул вдруг и парень в душевном подъёме. – У них на уме элеваторы, дороги, ну, может, больницы тоже. А идея мировой силы?!
Красный начальник, не вникая, обрезал:
– Ладно! Проверю!
Пошёл по двору, кивнул на баню и флигелёк, которые стояли без крыши, чернея обугленными поверху стенами.
– Почему горело?
Илья заговорил доверительно-сердечно:
– Мы тут были батраками, а когда весной пришли красные товарищи, они дали нам пользоваться, – он указал взглядом на конюшню, на хлев, пояснил: – нам двоим и кухарке – двух, значит, лошадей и корову. Ну, прочих лошадей, скот и хлеб взяли. А при белых, – продолжил парень уже мрачно, с нотой осуждения, – здешние богачи по своей зависти сделали поджог.
– А хозяин-то где? Сбежал? – произнёс начальник резко, со злобой на хозяина.
Илья потупился – вмешался Маркел.
– Расстрелян! – сказал он с важностью. – Красный командир товарищ Москанин исполнил.
Начальник уставился на парня.
– Ну что, – обронил в затруднении, не находя, видимо, повода прикрикнуть на него, но тут же нашёл, на кого излить гнев: – Кто поджигал – покар-раем!
Он обернулся к двоим красноармейцам:
– Поглядите, сколько зерна в амбаре!
И кинул Илье и Маркелу:
– Пошли в дом!
В горнице, расстегнув шинель, достал из внутреннего кармана свёрнутую пополам пачку листков, карандаш, положил на стол, рядом поместил пояс с кобурой. Илья принял у строгого пришельца шинель, под ней на том оказалась тужурка серой замши.
Усевшись за стол, начальник записал фамилию парня, имя и «как по отцу», вывел дату рождения. Стоявший по другую сторону стола Маркел проговорил тоном некой особенной серьёзности:
– Вот тут, где вы, сидел товарищ Москанин Лев Павлович. Вы его знаете?
Пришелец поднял от бумаг испытующий взгляд:
– Когда он тут был?
– В самую весну, с ним было много товарищей, он у нас проводил революцию… – начал Маркел воодушевлённо, в порыве говорить, говорить о Москанине, но сидящий за столом перебил:
– Весной мы далеко отсюда воевали! – держа карандаш короткими пальцами, приказал: – Отвечай по вопросам!
Он записывал ответы Маркела и, услышав, что тому недавно исполнилось восемнадцать, выкрикнул грубо и едко:
– Сколько?! Тебе по лицу – полных двадцать два!
Парень молча вышел, принёс из своей комнаты метрическое свидетельство. Начальник прочитал его, сказал:
– Ты, умный, и ты! – глянул на Илью. – Завтра в семь утра вам быть на площади! Там все годные соберутся. Пойдёте за мной в село Боровое, там дадут назначения.
Надев шинель, сказал как выбранил парней за проступок:
– Сейчас прибудут наши с подводами – сдадите продразвёрстку! И одну лошадь мы заберём!
30
Ночью в комнату к Маркелу вошёл Илья, полнозвучно жалобно застонал, сгибаясь до полу:
– Кишки будто кошки когтями дерут! – прижал руки к животу, проговорил прерывисто: – Пойду кого-нибудь найму… чтобы отвёз меня… в Бузулук в больницу… – и ушёл.
Маркел спокойно отметил причину недуга, перевернулся на другой бок. До этого он томился без сна: поедом ел страх войны, на которую надо идти. Но сбежать, скрываться, как от мобилизации в Белую армию, не давало засевшее внутри. Воевать за красных, стать красным его призвал Лев Павлович Москанин, благодаря кому он, Маркел, сделался тем Маркелом Неделяевым, который незыблемо чувствует себя выше всех прочих – всех тех, в ком нет идеи всемирного могущества.
Он мысленно смаковал произнесённое Москаниным слово «средства». Наука, которая откроет для красных средства всемирного могущества – великие силы, – представлялась как некое тайное умение, особенное волшебство, сами же силы воображались неясными – то темноватыми, то светловатыми – полосами высоко-высоко в небе, где они плывут и завиваются.
Иногда он воображал средства всемирного могущества облаком, которое должно же было отличаться от обычных облаков – и потому состояло, к примеру, из массы сухих песчинок; густое, оно пучилось, медленно вращалось.
Маркелу верилось в его судьбу: в то, что перед ним простирается его определённая жизнь, где ему уготовано в некие моменты увидеть невероятное, о котором рассказывал Москанин. Идти к этим моментам невозможно иначе, как в рядах Красной армии. Ему дадут винтовку, и уж он не выпустит из рук оружие, показывая кто он есть, – несчётным сусликам, которые запасают, прячут пищу, мечтая о счастье: без помех варить, жарить, печь её в своих жилищах. Его наполняла злоба и начинало тянуть в армию, несмотря на страх перед пулями, снарядами, шашками. «Не всех же на войне убивают», – говорил он себе, – а, значит, почему должны убить его, особенного человека, который в этом случае не увидит открытия великих сил? тогда зачем дана ему его особенность: то, что он часа не живёт без мысли о средствах всемирного могущества?
Душа ёжилась оттого, что на войне его могут искалечить. Но и на это он находил возражения: калека скорее всего порадуется, если великие силы будут губить не далёкие страны, а тех, кто живёт вокруг. Разве же для этой радости он такой особенный?
По всему по тому, вновь и вновь убеждал он себя, не должен он быть ни убит, ни искалечен. Однако вдруг издевательски пронимало противное сомнение: пули засвистят, снаряды начнут рваться – и как так сделается, что его не заденет? не в сказку ли он верит? Ну, если так, то сказка – и те же великие силы, а такого, мысленно негодовал он, не может быть! Не верить в них – значит не верить, что он, Маркел Неделяев, ходит по земле, ест, пьёт, видит сны.
Сон в эту ночь так и не приблизился. Маркел ворочался на койке, вставал и выходил взглянуть на ходики, пока, наконец, не встал, чтобы взять у Марии мешок с вещами и едой, попрощаться с ней и пойти к месту сбора, на площадь.
Под гонимыми ветром низкими мрачными тучами выросла толпа тех, кто уходил воевать, и тех, кто провожал. Многие обнимались, тягостно разносился женский плач. Давила пасмурь, было сосуще-промозгло. Прибежавшая Варвара обхватила Маркела, ненасытно-отчаянно целовала, содрогаясь в рыдании, залила его лицо слезами, у неё вырывалось исступлённое:
– Р-родненький!.. р-р-ро-одненький! – на миг замерев, запалённо прошептала ему в ухо: – Упустила я ночь – не знала, что тебя угонят! Вот только узнала!
Лихо подкатила таратайка, в которой сидел красный начальник в офицерской, со срезанными погонами, шинели на меху, подъехали конники. Начальник ожесточённо прокричал в нагло дующий ветер:
– Кто не явился, тех не ждём! Они будут наказаны!
Таратайка развернулась, покатила из села с такой скоростью, чтобы толпа пеших, которая последовала за ней, вытягиваясь по дороге в колонну, не отставала. Позади шагом двигались верховые.
Варвара с полчаса шла рядом с Маркелом, потом, встав на обочине, смотрела ему вслед, махала рукой, хотя он не оглядывался.
Под мятежным небом стелящееся жнивьё, дальние перелески, потом потянувшийся справа лес отвечали своим видом смутному волнению Маркела: будущее то ли влекло его страша, то ли влекуще страшило. Но с каждой пройденной верстой в нём устаивалось сознание, что становится он не просто красноармейцем, а солдатом того будущего, в котором откроются средства всемирного господства.
И когда впереди за выгоном показалась околица села Борового, ему вообразилось над ней – вместо уныло-скучных ноябрьских туч – ярчайшее сияние, высоко-высоко повисший таинственный плот, увиделось не похожее ни на пар, ни на дым, ни на все прочие облака и тучи странное плотное облако: будто некое небывалое живое существо.
31
Новобранцев в Боровом развели по трое-четверо по избам, предупредив, что у селянок едой не разживёшься: тут до вчерашнего дня стоял полк красноармейцев и после себя мало чего оставил. В доме священника была устроена столовая, но прежде чем отправиться туда, следовало предстать перед доктором, который принимал в здании школы.
Маркел, подойдя, увидел на крыльце человека в шинели с откинутым башлыком, в барашковой шапке, у него была тёмная подстриженная борода, он потирал руки в перчатках.
– Кто на что жалуется, заходи по очереди! – объявил он и ушёл в здание.
Первым за ним шагнул, припадая на ногу, парень, с которым Маркел в своё время учился в Саврухе в школе. Потоптавшись, переступили порог ещё несколько новобранцев. Маркелу жаловаться было не на что, пришёл он из любопытства и теперь поджидал, что расскажут побывавшие на приёме. Один за другим выходили недовольные: они говорили доктору, что «грудь от хрипа разрывается», а он, по их словам, послушал через трубочку и пригрозил наказанием за выдумку. Одному новобранцу, однако же, велел скорее возвращаться в Савруху, но не из-за хрипа.
– Гляжу, чего-то он мне в глаз взырился, потом в другой, велел пальцем веко задрать на том и на другом. Говорит: «Белок жёлтый в обоих! Высунь язык!» Я высунул, а он: «И язык снизу жёлтый. У тебя желтуха!» – передавал парень слова доктора. – Велел: «Чтобы на других не переходила, удались откуда пришёл!» – отпущенный радостно добавил: – А ведь правда тошно мне! – и пошёл в избу за пожитками, чтобы поспеть до темноты вернуться в Савруху.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.