- -
- 100%
- +
Наконец всё стихло. Пытка для родни Рогнеды закончилась. Дверь распахнулась, вышли молодые. Владимир держал в руках заострённую палку с белоснежной сорочкой жены. На сорочке кровавое пятно. Палку с сорочкой передал Добрыне, и он с ней пошёл в зал, где продолжался пир, хвастать победой князя. Была бы свадьба по согласию и доброй воле, то этим можно было бы гордиться родителям невесты, а теперь это позор.
После свадьбы Владимир приказал раскатать город по брёвнышку. Дружине Рогволода сказал:
– Чем вы недовольны? Ваши пожитки и семьи в телегах нетронутые, а дома ваши в Киеве.
И двинулся большой поезд из телег по лесным дорогам, через земли дреговичей и древлян в сторону Киева. Договорились встретиться в Вышгороде.
Князю Рогволоду и его сыновьям Владимир приказал перерезать горло. Мать Рогнеды оставил жить.
– Зачем ты мне, стара́? Живи.
Полоцких князей с почестями похоронили, и основная дружина Владимира водой направилась к Вышгороду.
Заскрипели, прогнулись доски моста через Лыбедь. Весёлые всадники въехали в ворота усадьбы княгини Рогнеды.
Муж её, князь Владимир, решил не ехать в город, а заночевать здесь, у своей жены. До Киева версты три, он всегда так делал, когда охотился в тех местах.
На волокушах привезли разделанную ещё в лесу тушу тура.
Челядь Рогнеды забегала, готовя пир хозяину.
А хозяин был в прекрасном настроении – шутил, смеялся с охотниками. Рогнеду своим вниманием не удостоил.
Начался пир. Рогнеда пошла наверх, в свою горенку, спать.
Владимир заявился под утро, пьяный, тяжело дышал, когда раздевался. Тяжело стукнулись об пол меч и нож в ножнах. Вытащил плётку из правого сапога, бросил её сверху на одежду, стянул сапоги, а потом снял штаны. Полез в одной рубахе на кровать. Забрался под одеяло, притянул к себе жену, перевернул на спину, задрал ей сорочку до подмышек. Навалился на Рогнеду пьяный, мерзкий, мычал что-то непонятное, слюнявил лицо, шею. Рогнеда закусила нижнюю губу, тело её поддавалось на толчки мужа, ходило под ним взад-вперёд, а душа её летала где-то далеко, она отреклась от своего тела. За десять лет могла бы, и привыкнуть к такому. А не смогла. Князь закончил своё мужское дело, пробормотал что-то, отвернулся к стене и тут же заснул мёртвым сном.
Рогнеда лежала на спине и смотрела в темноту, слёзы наполняли глаза.
«Ах, зачем меня маменька любила, ах, зачем меня тятенька баловал?»
Злоба и ненависть ходили толчками в её теле, обида застилала разум. Убить и отмучиться. Всё лучше, чем терпеть такое. Мальчишки, достигнут семилетнего возраста – отнимут их, в Киев увезут, одного уже увезли. А её не пустят. Как собака бездомная княжна полоцкая.
Владимир во сне перевернулся на спину. Как же она его ненавидела. За отца, за братьев, за мать, за жизнь свою исковерканную. Убила бы.
Взгляд Рогнеды упал на охотничий нож мужа. Большой обоюдоострый нож. Им и медведя можно зарезать с одного удара, и на тура пойдёт. Его только направить, он сам в плоть войдёт. До чего острый.
Она выскочила из-под одеяла, оправила на себе сорочку, подошла к ножу. Вытащила его из ножен, он заблестел в предрассветных лучах. Рогнеда смотрела на него, примеряясь. Нож всё-таки мужской, а она женщина. Наконец она решилась, взяла нож двумя руками, остриём вниз. Влезла на кровать, встала на колени рядом с телом мужа, выпрямилась, подняла нож над головой, выискивая взглядом, куда ударить. И на выдохе с силой опустила нож, целя в сердце Владимира.
Нож не успел долететь до груди князя, как тот открыл глаза и резким движением перехватил руками её руки у запястья и сбросил её с кровати. Она отлетела к противоположной стене, ударилась головой о лавку, вскочила и с яростью дикой кошки с визгом бросилась на Владимира. Он уже поднялся и успел отклониться в сторону. Рогнеда споткнулась, упала на кровать. Он схватил её за сорочку у шеи и чуть пониже спины и опять отбросил на лавку.
Рогнеда поднялась, глаза горят, рот искривился в оскале, в руке тяжёлый нож. Она медленно двинулась на него.
Владимир отыскал глазами плеть, взял её и лениво хлестнул жену. Кожаный хвост плети ожёг ей спину. Она взвизгнула, крутанулась и отскочила. Но опять упрямо пошла на него.
Презрительная улыбка кривила губы князя. Он хлестнул по груди. Она согнулась от боли, в глазах страдание, но нож не выпустила и сделала ещё одну попытку достать ножом мужа. Князь со всей силой хлестнул её. Она прогнулась от боли, уронила нож, упала на пол у лавки и зарыдала, подвывая от обиды.
Владимир вытащил из ножен меч. Нехорошо, конечно, женской кровью меч осквернять, ну да ничего, у него ещё мечи есть, а этот перекуют.
Раздался шум в сенях, распахнулась дверь, и в горницу влетел княжич Изяслав, в одной рубашонке, босоногий, с мечом в руках, небольшим, детским, но как настоящий и хорошо заточенный.
– Это ты, тятя, мамку обижаешь?! – звонко крикнул.
Глаза горят, смотрит волчонком исподлобья, меч держит, как учили – остриём сердце прикрывает.
Владимир широко улыбнулся, сел на кровать, вложил меч в ножны:
– Сын, если уж ты берёшься за меч, то не забывай и о щите. Мечом ты наносишь удары, а щитом отбиваешь удары. А иначе тебя убьют.
– Я сам, кого хочешь, убью, – дерзко ответил мальчик.
– Конечно, но со щитом, это ты сделаешь наверняка.
Рогнеда с изумлением и страхом глядела на сына.
Владимир не спеша оделся, позвал слуг:
– Никого не выпускать отсюда, – приказал и – жене: – Жди. К вечеру решим твою участь.
Рогнеда услышала, как заплакали испуганно дети. Владимир, тяжело шагая, ушёл. Она проводила его взглядом, села на кровать, привлекла к себе Изяслава, из глаз её катились слёзы.
– Не плачь, мама, я тебя никому в обиду не дам.
– Я знаю, Изюшка, – сказала Рогнеда и заплакала ещё сильней.
В Киеве собрался небольшой совет только из ближних бояр. На счастье, Владимира, дней десять назад прибыл Добрыня, дядя Владимира по матери, сейчас наместник князя в Новгороде. К его мнению князь с детства привык прислушиваться. И ещё пять ближних бояр, включая Варяжко, непримиримого врага, старшего дружинника и друга покойного брата Ярополка. Лет восемь ратились Владимир с Варяжко и вот недавно примирились. И два ещё отцовых боярина, ходивших с ним в Болгарию, – боярин Василий и боярин Волк.
– Наказать их надо обязательно, но убивать не надо, – сказал Добрыня. – Понять её можно. В Полоцке-то обидели мы её знатно.
– Я тогда защищал честь своей матери и твоей сестры, – возразил князь.
– Да, – согласился Добрыня, – и твой сын и мой двоюродный внук Изяслав защищал свою мать. Тебе можно, а ему нельзя?
– Есть в кого быть таким, – сказали бояре. – От хорошего корня – хороший росток!
– Рогволод мной пренебрёг, – сказал Владимир. – Отказался от союза со мной.
– Как же ему не пренебречь? – удивился Добрыня. – Ты князь без княжества. Кем ты тогда был? Наместником великого князя в Новгороде. Как сейчас я. Боярин княжеских кровей.
– Как ты сейчас, дядя.
– Как я сейчас, – согласился с племянником Добрыня и продолжил. – Как же было отдать Рогволоду дочь за тебя? Ни кола, ни двора! А если бы Ярополк тебя победил? Дочь превратилась бы во вдову. Зачем это Рогволоду было надо?
– А оскорблять нас было зачем?
– Силу свою чувствовал, – сказал Добрыня. – Думал, что Ярополк к нему на помощь придёт.
– Ярополк стал великим князем по праву, – сказал Варяжко.
– Да. Но Ярополк убил Олега, – ответил Владимир.
– По наущению Сведельда, – упорствовал Варяжко.
– Это не важно. Следующий был бы я.
– Я так не думаю, но Святополк будет великим князем после тебя по праву старшинства.
– Да, как я и обещал тебе. Я считаю Святополка своим старшим сыном. Но я собрал вас не для этого. Кто будет великим князем после меня, обсудим в следующий раз.
– Княгине надо отдать землю её отца Рогволода, а князем в Полоцк посадить твоего сына Изяслава, – сказал молчавший до сих пор седовласый боярин Василий. – Это будет справедливо и по-христиански.
– Я не христианин, – возразил Владимир.
– Это не важно, – продолжил боярин. – Ятвяги и литва выползают из своих болот и нападают на земли полочан и дреговичей. У земли должен быть заступник. И это будет твой сын, внук Рогволода.
– Это мудро и справедливо, – согласились бояре.
– Что ж, пусть будет по-вашему, бояре, – сказал князь, – только княжить он будет не в Полоцке. Когда в последний раз отбивали набег ятвягов, я на реке Свислочь приметил место. Срубим там город, назовём Изяславль. Пусть там и княжит. А пока город строится, Рогнеда с сыном в деревеньке поживут.
– Я думаю, – сказал Добрыня, – это всё равно, где будет стол у князя полоцкого. Пусть будет так, как хочет великий князь.
– Пусть будет так, – согласились бояре.
– Но, – продолжил Добрыня, – две жены у тебя умерли, третья уезжает. Негоже князю без жены.
– Греки просят у нас помощи против Варды Фоки, – сказал боярин Василий. – Если им так нужна наша помощь, пусть царь отдаст за тебя свою сестру Анну.
– Не дадут, – возразил боярин Волк. – У греков свои законы. Царевну можно выдать замуж только за царя. А где его взять? Болгария перестала быть царством, а немецкое царство греки за царство не признают. Но, хотя, прошлый царь греков отдал за царя немцев свою сестру.
– Ну, вот, – сказал боярин Василий. – Отдал же! И нам отдадут. Хорошо попросим, и отдадут.
Владимир улыбался.
– Так у нас князь, а не царь, – сказал боярин Волк.
– Только наше княжество побольше немецкого царства будет, – сказал Добрыня.
– И посильней, – добавил Владимир. – За помощью греки не к немцам, а к нам обратились. Можно и посвататься.
– Царевне, правда, двадцать пять лет, – сказал боярин Волк, – старая.
– Ничего, – улыбнулся тридцатилетний великий князь. – Польза-то хоть будет от этой женитьбы?
– Это потом можно обсудить, – сказал Добрыня.
Солнечным утром Владимир провожал бывшую жену и сына.
– Сын, – сказал Владимир, – ты правильно поступил. И впредь всегда защищай свою мать, свою землю и всех, кто тебе дорог. И я буду гордиться тобой.
Рогнеда стояла гордая в соболиной шубе и шапке, из-под намётки выбилась прядь золотых волос, глаза большие васильковые, губы алые.
«Какая красивая у меня жена, оказывается, была, что ж я раньше-то не замечал?» – с запоздалой горечью подумал князь.
– Рогнеда, не держи зла. Замуж можешь выйти за любого своего боярина, кто по сердцу будет. Я возражать не буду.
Рогнеда смерила бывшего мужа презрительным взглядом:
– Я родилась в княжеской семье, жила княгиней и умру княгиней, а боярыней не буду никогда!
Развернулась, взяла Изяслава за руку и повела в возок. Усадила сына, уселась сама и накрыла его и себя медвежьей шкурой.
– Трогай! – махнул рукой князь, и поезд княгини Рогнеды, подымая снежную пыль, тронулся на северо-запад, на реку Свислочь, где будет воздвигнут город Изяславль.
Больше они не увидятся.
27 сентября 2018 г.
Невеста князя Владимира
Варда Склир в 987 году, уже глубокий старик, с арабским войском появился в пределах ромейской державы и объявил себя императором Второго Рима. Многие из знати восточных провинций империи присоединились к его войску. И это было не удивительно – Варда Склир в своё время был лучшим и удачливым полководцем империи, победителем вместе с василевсом Иоанном Цимисхием воинственных скифов Сфендослава.
Действующий император Василий, впоследствии прозванный Болгаробойцей, послал против него другого прославленного полководца и бывшего мятежника Варду Фоку.
Два войска встретились и объединились, договорившись по-честному поделить империю. Но вскоре, улучив момент, Варда Фока, схватил своего тёзку Склира и бросил в темницу и уже себя единолично объявил императором Второго Рима.
Василевс Василий был в ужасе. Полцарства в руках узурпатора, большая часть армии поддерживает Варду Фоку. Василевсу в срочном порядке требовалось войско. Вопрос: у кого попросить и что за это предложить? К болгарам не обратишься. Год назад, будущий Болгаробойца, проиграл болгарам битву у Трояновых ворот. И, к тому же, а если болгарам, воспользовавшись временными трудностями империи, взбредёт в голову отбить свои восточные земли, которые у них отобрал предыдущий император Иоанн Цимисхий? Это тоже надо учитывать после такого разгрома. Немцы, угры и печенеги тоже не подходят, остались скифы, которые сами себя называют росы. Росы считались умелыми воинами, свирепыми и храбрыми до безумия. Ну, а если Сфендославу, отцу нынешнего архонта скифов, на Дунае бока намяли? Так что ж? С кем не бывает? Расстались росы и ромеи если и не дружески, то вполне довольные собой. Иоанн Цимисхий получил победу и восточные болгарские земли, а Сфендослав – жизнь и немалую добычу. И кто намял бока росам? Склир! Есть прекрасная возможность отомстить. А то, что Варда Склир в темнице у Варды Фоки, об этом можно не упоминать. Какая разница этим варварам, какого Варду бить?
Решение было принято, и к холодным северным берегам Русского моря помчался дромон – быстроходный корабль с посольством на борту.
Русский князь Владимир и его бояре выслушали греков с сочувствием, но никакого желания помочь императору Василию не проявили.
Греки не теряли надежды, сулили богатую будущую добычу (больше сулить было нечего) и всё уговаривали и уговаривали. Соблазняли и местью. Говорили, что сыну за отца неплохо было бы и отомстить Варде Склиру. Но всё напрасно! Воинственные росы воевать не хотели.
И вот зимой русские вдруг согласились, выставив пустяковое, по их мнению, условие: отдать в жёны киевскому князю Анну – сестру императора Василия.
Но ромейских принцесс не выдавали замуж за варваров!
Это строго-настрого запретил Константин Багрянородный, дед василевса, и вообще это было не в обычаях греков. Да, были два исключения, но родственницы императоров не были багрянородными. А Анна родилась в Багряном (порфирном) зале императорского дворца. Её родители, Роман и Феофания, были в этот момент императорами, то есть уже являлись носителями божественной власти.
Подумав, хитроумные греки согласились, выдвинув своё условие: архонт росов Владимир должен принять крещение. Поэтому во второе посольство греков вошёл митрополит Севастий, который и должен был крестить князя.
Князь Владимир, к удивлению греков, согласился, тем более что он уже был один раз крещён своей бабкой, княгиней Ольгой. И зимой на помощь василевсу Василию из Киева были посланы шесть тысяч русских воинов и письмо, что князь крестился на Крещение, взял имя Василий в честь своего заочного крёстного отца, императора Василия, в чём митрополит Севастий свидетель. И он будет ждать свою невесту Анну летом у днепровских порогов.
Император Василий с помощью русской дружины разбил часть войск Варды Фоки у Хрисополя. Дальше он решил, что справится сам. Русская дружина, нагружённая добычей, отправилась домой. У днепровских порогов её встретил князь. Но невесты для князя с ними не оказалось. Не было и письма от василевса, объясняющее это странное явление.
Князь Владимир очень сильно огорчился и решил, не мешкая, отправиться в Таврию, в ромейскую провинцию Климаты, в город Херсонес, в русском произношении – Корсунь. Благо, что дружину собирать не надо – она уже собрана, и находиться на полпути от Херсонеса.
Русское войско двинулось через печенежские степи. Печенегам была обещана часть добычи на обратном пути. То же самое было обещано и княжеству го́тов Феодоро, что находилось в горах в непосредственной близости от Корсуни.
Осенью город был взят в осаду и ближе к следующему лету, после того, как было обнаружено его слабое место, а точнее – водопровод, попал в руки удачливого киевского князя. О чём радостный князь Владимир не преминул сообщить своему заочному крёстному отцу, василевсу Василию.
В письме сообщалось, что он, князь Владимир, он же Василий, с пониманием относится к греческому обычаю – не отдавать замуж порфирородных принцесс, таким, как он, варварам. Но свои провинции ромеи отдают тем же варварам довольно-таки часто, что, наверное, уже вошло в обычай. И русы ничуть не хуже арабов или немцев, и поэтому, он забирает провинцию Климаты себе, если, конечно, император не передумает и не отдаст свою сестру за него замуж.
– Да он над нами издевается! – вскричал василевс Василий.
В малом тронном зале собрались только свои: собственно, василевс, его младший брат Константин, их мать Феофания и паракимомен – глава правительства империи.
– Но мы же согласились, что он возьмёт себе в жёны нашу сестру, – сказал Константин, – если поможет нам и примет нашу веру. Архонт скифов крестился, воинов прислал.
– Да, мы согласились. Но у нас не было выхода! – воскликнул Василий.
– А теперь архонт скифов требует своё, – продолжил Константин. – Он в своём праве.
– В каком ещё своём праве? Он должен же понимать! Кто он? Архонт какой-то варварской страны! – Василий кипел от злости. – И мы! Порфирородные правители! И сестра наша тоже порфирородная! Кстати, мать, всегда хотел спросить. А кто отец нашей сестры? Твой второй муж Никифор Фока или всё же наш отец Роман?
– И ты такие вопросы задаёшь матери? – вскипела Феофания.
– А что тут такого? – удивился василевс. – Сестра наша рыжая, как и сестра василевса Никифора Фоки. Упокой, Господи, его душу. Отца я не помню. Никифора помню смутно, он был черноволосый. Но Яниса Цимисхия я помню хорошо, как и его мать, сестру Никифора. А она была рыжая, как и сам Янис. Фокиды в большинстве своём рыжие, в отличие от Куркуасов, которые чёрные, как и большинство армян.
– Вот видишь, сын. Всё в руках Господа, – ответила Феофания. – Янис Цимисхий из Куркуасов был рыжим, хотя все в его армянском роду чёрные, а Никифор Фока, наоборот, чёрный, хотя все в его роду рыжие. К тому же он стал моим мужем уже после рождения Анны.
– Это ничего не значит, мать, – усмехнулся василевс.
– Не сметь так говорить о матери! – вскричала бывшая василиса.
Она вскочила, и сквозь мафорий и прочие христианские одеяния явственно проступила разгневанная спартанская царица.
– И даже думать! – жёлтые рысьи глаза сорока восьмилетней василисы горели былым огнём.
– Ладно, мать, прости, – примирительно сказал василевс. – Ты, наверное, действительно происходишь от спартанских царей, – он улыбнулся. – Ты же из Спарты.
– Да, это так, – сказала Феофания, успокаиваясь. – Из Спарты.
– Дочь нашей матери в любые случаи нам сестра, – вставил Константин.
– И даже если её отец Никифор Фока, – подал голос паракимомен, – то всё равно он был императором. И родилась Анна в Багряном зале.
Василий посмотрел хмуро на собравшихся. Во взгляде тридцатилетнего василевса чувствовалась будущая грозная сила. Все невольно примолкли. Он встал с трона и подошёл к окну, вдохнул морской воздух с Пропонтиды. Вздохнул и вернулся назад.
– И всё же надо что-то решить, – сказал он. – Или отдать сестру за варвара, или всё тому же варвару отдать нашу провинцию Климаты.
Ответом было молчание. Понятно, что василевс думает, размышляет вслух.
– Сил драться с варваром, у нас нет. С мятежом мы ещё не покончили. Союзников против росов в Таврике у нас нет. Кто посмеет поднять руку на архонта этого дикого и сильного народа? Готы слишком слабы. Да и зачем это им? Печенеги? Десять лет назад Варяжко, дружинник и друг архонта Руси Ярополка, старшего сына Сфендислава, поднял печенегов на борьбу с узурпатором Владимиром. И печенеги его поддержали, считая справедливым, если Русью будет править, если не старший сын Сфендислава, то хотя бы его старший внук. И мы, Второй Рим, поддержали их в этом благородном деле. И вот они помирились. Архонт Владимир пообещал, что после него будет править усыновлённый им сын Ярополка, Святополк. Жаль, – Василий сделал паузу. – Сейчас бы нам эта вражда очень бы пригодилась. Как не вовремя случился этот мир. Придётся отдать сестру. Но породнившись со скифами, мы приобретаем союзников. Грозных союзников! Одного их имени страшатся даже арабы. Не говоря уж о болгарах, которых бил и отец, и дед нынешнего архонта росов. А это немало.
– Так легко сдаваться, выполняя требования варвара, мне кажется, нельзя, – сказал паракимомен, – надо с них что-нибудь потребовать, кроме освобождения Херсонеса.
– Это правильно, – одобрил паракимомена василевс.
– Пусть крестится вся земля росов, – подсказал Константин.
– Хорошая идея, брат мой, – сказал Василий. – А если он откажется, то и от нашей сестры ему придётся отказаться. Но Херсонес ему надо будет вернуть.
И опять помчался дромон к суровым северным берегам Таврики.
А через десять дней пришёл гордый ответ:
«Я не хитрый грек, а русский князь. Моё слово, как и мой меч, – прямое и твёрдое. Если я пообещаю – я сделаю. Я обещаю отдать вам Херсонес и крестить мою землю, если вы отдадите за меня вашу сестру».
Опять василевс Василий собрал тот же малый совет в том же зале.
– И что? Поверим ему на слово?
– Варвары наивны и простодушны, цезарь, – сказал паракимомен, – если они обещают, то они действительно делают.
– Что ж, мать, – вздохнул Василий, – порадуй сестру. Она выходит замуж.
– А если она откажется? – засомневалась Феофания. – Анна – богобоязненная девушка, и стать женой варвара для неё будет невыносимо.
– Что значит – «откажется»? – Василий нахмурил брови. – Мы решили, а значит, так тому и быть. Она дочь императора Второго Рима. И должна понимать всю ответственность. К тому же он уже крещён. А сделать его хорошим христианином – задача ей вполне по силам.
– А если не послушается? – настаивала Феофания. – Тогда что же? Её в ковёр заматывать и на корабль нести?
– Если надо будет – так и сделаем. Но лучше, всё-таки, чтобы пошла добровольно.
Феофания вздохнула, поклонилась сыну-василевсу и направилась на женскую половину Большого Дворца к дочери.
Она шла и думала о своей судьбе. Дочь трактирщика, по имени Анастасия, ставшая василисой и взявшая имя Феофания, дважды василисой, какое-то время управлявшая империей, но отвергнутая сначала первым мужем, василевсом Романом, а затем вторым, василевсом Никифором Фокой, и преданная своим любовником Иоанном Цимисхием, которого она своей глупостью возвела на трон, удалённая им в ссылку в дальнюю провинцию, в горы Армении, вместе с дочерью. Но, слава Господу, после смерти Цимисхия, сын вернул их. И все эти годы единственной радостью, единственной отрадой была её доченька, рождённая ей за два дня до смерти Романа. И вот она идёт уговаривать дочь, выйти замуж за дикого северного варвара, в связи с государственной необходимостью. Дочь уплывёт за море, и она её никогда больше не увидит. Слёзы наполняли глаза Феофании. И зачем жить?
А какие были мечты! А как представлялось будущее, в каком прекрасном свете! А жизнь, в общем-то, не удалась.
На Романа она не обижалась. Он вытащил её из трактира, женился на ней к ужасу своего отца Константина Багрянородного, а после его смерти сделал её василисой. После рождения двух сыновей Роман охладел к ней и опять увлёкся вином и легкодоступными женщинами. И, изнурив свою плоть богомерзкими поступками, умер в двадцать четыре года. Эту смерть приписывали ей. Но она же не глупая женщина. Зачем ей это надо? Она управляла империей вместе с евнухом Иосифом Врингой, бывшим тогда паракимоменом. И её всё устраивало. Роман гулял, она правила, он ей изменял, она ему тоже, взаимной ревности не было. Зачем что-то менять?
Но Роман умер. Хорошо, что она это предусмотрела и за год до этого присмотрела ему замену. Это был великий полководец империи, храбрец и красавец, пятидесятилетний вдовец Никифор Фока. А ей тогда было двадцать три года. Как она в него влюбилась! И он тоже ей увлёкся. Несколько месяцев безумной страсти. А потом Никифор Фока сбежал на войну в Азию. Вернулся через год, стал василевсом, и они поженились. Опять два месяца страсти! И всё! Они стали жить как брат с сестрой.