- -
- 100%
- +
Глава
Шёл в борьбе и тревоге
Боевой восемнадцатый год.
Были сборы недолги,
От Кубани и Волги
А. Сурков
ПРЕДИСЛОВИЕ
Генерал от инфантерии Михаил Васильевич Алексеев 8 ноября 1917 года из Новочеркасска писал Михаилу Константиновичу Дитерихсу, генерал-майору, квартирмейстеру ставки Верховного главнокомандующего: «Моя мысль, развитая и дополненная некоторыми прибывшими из центра деятелями, такая: юго-восточный угол России – район относительного спокойствия и сравнительного государственного порядка и устойчивости; здесь нет анархии, даже ярко выраженной классовой борьбы, кроме, в известной мере, угольного и рудного участков. Здесь естественные большие богатства, необходимые всей России, на Кубани и Тереке хороший урожай… Как от масляной капли отсюда начнет распространяться пятно желаемого содержания и ценности…»
Мысль в основе своей верная, но на данном отрезке времени абсолютно неправильная. Да, конечно, казаки ещё со времён Ивана Грозного верой и правдой служили царю и отечеству. Нет, были, конечно, отклонения типа восстания Степана Разина, Кондратия Булавина или Емельяна Пугачёва, но потом всё опять возвращалось на круги своя. Но к концу 1917, началу 1918 годов народные массы – не только казаки – были отравлены большевицкой пропагандой, длившейся несколько лет. Простой и понятный лозунг: «Фабрики и заводы – рабочим, земля – крестьянам!» И ещё добавили: «Мир – народам!» Да, война надоела: непонятно за что и очень долго. Но это не главное. А вот стать богатым в одночасье – вот это прельщало. Русский народ в массе своей трудолюбив и привык полагаться на себя, на свой труд, а тут предлагали землю, основу достатка. Спихнём с себя всех этих кровопийц помещиков и прочих, поделим землю по справедливости, будем на ней трудиться и заживём богато. Как трудиться? Если у тебя в семье жена и восемь девок, а девятая на подходе? Пара волов и пара рук. И как ты будешь много земли обрабатывать? Надорвёшься. Но об этом старались не думать. Будет земля, будет и достаток. А как, это потом разберёмся. Люди, большевики эти самые, кто землю делить призывает, чай, умные, учёные, подскажут.
А рабочие? Ну, возьмёшь ты этот завод себе, ну, сделаешь ты этот паровоз и что? Его продать надо. А чтобы его сделать, надо купить металл, уголь и много чего ещё. И как всё это будет происходить? И рабочие об этом старались не думать – будут фабрики и заводы наши, а там разберёмся.
Как же сладко думать, что скоро ты будешь жить в достатке. А для этого надо-то всего-то ничего: скинуть буржуев разных, капиталистов и помещиков, всё поделить, и живи как в раю.
А те, кого собирались скинуть, думали: «Будь всё сделано по-людски, я бы отдал им и землю, и дворянство, и образование, и чины, и ордена… Так нет же, кричат: «Бей его, мерзавца, бей офицера (сидевшего в окопах), бей его, помещика, дворянина, бей интеллигента, буржуя, выдавливай из него последние соки», – и, конечно, я оскорблен, унижен, истерзан, измучен. А зачем же из меня кровопийцу и мироеда делать?»
Предкам помещикам земля досталась не за красивые глазки. Нет, бывало и за красивые, но это, скорее, исключение. Служили России, крови, и жизни своей не жалели.
А как первый капитал бывшие крепостные сколачивали? Своим умом и трудом, с надрывом. Фабрики и заводы не грибы, сами по себе не растут. А теперь пришли какие-то и говорят: «Отдай». Да как так, отдай?
Рабочие и крестьяне (в том числе и казаки) думали, что Советская власть народная и трудовому люду ничего плохого не сделает. А остальные (интеллигенция и прочие мещане) ждали, чем дело кончится, они же тоже народ, и без них сложно будет обойтись, большевики же не малые дети неразумные, понимать должны.
В Екатеринодаре, 21 октября 1917 года был подписан Союзный договор «Юго-Восточного союза казачьих войск и вольных народов степей» делегатами от казачьих войск юга России, горцев Северного Кавказа и калмыков Астраханской губернии. А также было предоставлено право Азербайджану и казачьим войскам Уральскому и Оренбургскому, вступить членами в Союз по письменному о том заявлению. Представители Уральского войска договор подписали. Целью Союза называлось создание твёрдой государственной власти, содействие центральному правительству в борьбе с врагами. А также подготовка и реорганизация внутренней жизни членов Союза, как штатов будущей Российской Федерации.
Алексеев был в восторге. Он дважды ездил в Екатеринодар, столицу Союза, и даже был назначен главой союзных вооружённых сил, которых, правда, пока не было. Генерал искренне считал, что именно с Екатеринодара начнётся освобождение России от большевизма, который сейчас утверждается в центральных губерниях.
Лавр Георгиевич Корнилов, генерал от инфантерии, восторгов Алексеева не разделял. Он считал, что, во-первых, образование – это очень уж рыхлое, попахивает сепаратизмом и внутренних врагов на территории Союза едва ли не больше, чем внешних. И, во-вторых: уж если где и возрождать Россию, так это в родной ему Сибири. Уж там-то лозунг большевиков «Земля – крестьянам» не сработает. Чего-чего, а земли там много. Корнилов откровенно заявил:
– Сибирь я знаю, в Сибирь я верю. Я убежден, что там можно будет поставить дело широко. Здесь же с делом справится и один генерал Алексеев. Я убежден, что долго здесь оставаться я буду не в силах. Жалею только, что меня задерживают теперь и не пускают в Сибирь, где необходимо начинать работу возможно скорей, чтобы не упустить время.
Но у Корнилова огромная популярность в армии, уйди он в Сибирь, и многие офицеры последуют за ним, и его убедили, что Екатеринодар ближе к Москве и Петрограду, чем Тобольск. И он согласился, на том основании, что, если ему предоставят всю полноту власти над армией, в противном случае он уедет в Сибирь. А вот это уже не устраивало Алексеева. Всё-таки противовес большевицкой России создавать начал он. Но Корнилов упёрся.
Из Москвы от дипломатических миссий союзных держав поступило заявление, что кредиты будут предоставлены только в том случае, если Алексеев, Корнилов и атаман Войска Донского Каледин договорятся между собой. Пришлось договариваться. Алексееву предоставили гражданское управление, внешние сношения и финансы. Финансы состояли из его личных, генерала Алексеева, ста тридцати тысяч золотых царских рублей, которые он и тратил на армию. Корнилову предоставили военную власть, а атаману Каледину – управление Донской областью.
Союзники не спешили выделять деньги. Им надо было, чтобы война с Германией продолжалась, а будут это большевики или их противники, им было безразлично.
В конце ноября 1917 года в Ростове-на-Дону вспыхнуло большевицкое восстание. Пролилась первая кровь.
В Новочеркасске в конце декабря 1917 года начали создавать Добровольческую армию. Создавалась она вяло. Офицеры, которых в Ростове-на-Дону находилось немало (что-то около 16000), искренне считали, что их дело – оберегать рубежи родины, а усмирять бунтовщиков – дело полиции.
Из Москвы и Питера и других областей центральной России в Новочеркасск и Ростов стекались несогласные с Советской властью. Железнодорожное сообщение, как ни странно, между Москвой и Ростовом-на-Дону не прерывалось до середины декабря 1917 года. Из Москвы приехало и название – «Белая гвардия».
В Добровольческую армию вливалась в основном молодёжь: юнкера и гимназисты. Для них это была бравада. Они нашивали белые кресты на форменные тужурки и представляли себя рыцарями, идущими в крестовый поход на большевиков. И только на одну треть армия состояла из военных, в основном офицеров, что вызывало недовольство Корнилова. «Дайте мне солдат, – говорил он, – у офицеров должно быть другое применение». Только где их взять? А у красных другая беда: рядовых много, а с командным составом худо.
Декабрь и весь январь не прекращались боевые столкновения белой и красной гвардии. И если у красной гвардии в боевых действиях участвовали полки, пусть и без командиров, но имевшие боевой опыт, то со стороны белых, это, скорее, партизанские отряды, правда, хорошо обученные военному делу. И, невзирая на всю лихость белогвардейцев и их героизм в бою, сочувствие у местных казаков это не вызывало.
Белая гвардия терпела поражение за поражением – красногвардейцев было численно больше. Атаман Каледин с отчаянья застрелился.
Вечером 8 февраля 1918 года Корнилов подписал приказ:
«Ввиду наступления значительных сил противника и отсутствия помощи со стороны казаков, я решил части Добровольческой армии отвести к Аксаю.
Приказываю:
1. Частям Юнкерского батальона, отряда полковника Ширяева и морской роты, кадру Корниловского полка, общежитию лазарета № 8 и взводу артиллерии, сосредоточившись к Лазаретному городку, выступить в 20 часов под общим началом генерала Боровского и следовать по дороге севернее Нахичевани на станицу Аксай.
2. Партизанскому отряду полковника Симановского выступить в 20 часов, следовать кратчайшим путем и расположиться у пересечения железной дороги западнее станции Александровской у будки на грунтовой дороге из Нахичевани в Аксай, составить левый арьергард. Дальнейший отход по особому приказанию.
3. Георгиевскому и Корниловскому полкам со своей артиллерией выступить от восточной окраины станицы Гниловской и следовать через вокзал севернее Нахичевани на станицу Аксай.
4. Всем партизанским отрядам полковника Краснянского, отряду полковника Кутепова сняться в 21 час с позиций и, следуя севернее городов Ростова и Нахичевани, отходить на станицу Аксайскую, оставив дивизион полковника Гершельмана у будки на перекрестке дорог железной и грунтовой из Ростова, где войти в состав правого арьергарда генерала Боровского.
5. Отрядам полковника Борисова выступить с вокзала в 21 час 30 минут и следовать по дороге севернее Нахичевани на железнодорожную будку у перекрестка дорог шоссейной и грунтовой, ведущей из Ростова на Новочеркасск. Восточнее реки Кизеттеринки, где составить левый арьергард. Дальнейший отход по особому приказанию.
6. Отрядам генерала Маркова выступить в 21 час со станции Заречная и следовать на станицу Ольгинская.
7. Я буду следовать при колонне генерала Боровского.
Генерал Корнилов».
И вечером 9 февраля 1918 года начался первый поход Добровольческой армии на Екатеринодар.
Глава 1
Так стоило ль нам затевать этот спор?
Как выйти из чёртова круга?
Кто это придумал, с каких это пор
Мы режем и рубим друг друга?
Но час пролетел, наступила пора,
На фронте не думай о многом…
В атаку, вперёд, господа юнкера!
Вперёд, за Россию и с Богом.
Д. Персин
Накануне, под вечер выпал снег. Степь белая-белая. И по целине, по нетронутому снегу несколькими дорогами прокладывала себе путь в неизвестность Добровольческая армия. Войсковые соединения и штатские люди, гражданские и санитарные повозки, телеги со скудными боеприпасами – всё перемешалось.
Впереди колонны генерала Боровского ехали несколько всадников, протаптывая путь в глубоком снегу. За ними мрачно шагал генерал Корнилов. От лошади он отказался: «Как я поеду верхом, когда у меня генералы в походном строю в пешей колонне с винтовками на плече?»
На Корнилове надет полушубок, перешитый из солдатской шинели с генеральскими погонами на плечах, на голове солдатская папаха, тёмно-синие брюки с широкими красными лампасами заправлены в высокие чёрные казачьи сапоги без шпор, из оружия только маузер на боку.
Генерал Корнилов небольшого роста, темноволосый, с жидкой порослью на лице, широкоскулый, узкоглазый, глаза чёрные, угольные. Такой тип лица часто встречается среди сибирских и семиреченских казаков. А Лавр Георгиевич был чистокровный сибирский казак, о чём указывали его тёмно-синие шаровары с красными лампасами.
Настроение у генерала подавленное. Положение Добровольческой армии не просто тяжёлое, а отчаянное. Чуть больше месяца назад, 2 января, на собрании офицеров он сказал: «Господа! Дай Бог, чтобы этот новый год был счастливее старого. Тяжелое будет время для вас и для меня. Я объявил войну предателям Родины. Большевиков за врагов я не считаю, это лишь несчастные, обманутые люди. Если же я борюсь с ними, то лишь потому, что вслед за ними мы увидим немецкие каски. Большевики – это немецкий авангард. Тяжелый будет год и тяжелая борьба. Наверное, многие из вас падут в этой борьбе, может быть, погибну и я, – но я верю в то, что Россия снова будет великой, могучей».
Рядом с Корниловым, сбоку, ехал его личный конвой – полтора десятка текинцев, всё, что осталось от полутора тысяч. Загорелые горбоносые джигиты в чёрных бараньих папахах, в малиновых шароварах с серебряным галуном, в жёлто-малиновых халатах выглядели в белом холодном поле чужеродно и странно, как попугаи на снегу. Когда-то под ними были их знаменитые кони – ахалтекинцы, но – увы! – лошади на войне гибнут чаще, чем люди.
Чуть сзади главнокомандующего шёл генерал-майор Богаевский Африкан Петрович с небольшим чемоданчиком в руках.
Ещё дальше за Корниловым с винтовкой на плече грустно шагал генерал-лейтенант Антон Иванович Деникин в чёрном гражданском пальто, брюках и сапогах, на голове шляпа-котелок. Он больше был похож на какого-нибудь промышленника или банкира, чем на генерала. Хотя на самом деле он сын шляхтянки и крепостного крестьянина Саратовской губернии, дослужившегося в царской армии до майора. Деникин шёл и чувствовал, что в правом сапоге намокла пятка, а в левом мокро прямо под ступнёй. Появилось глупое и навязчивое желание снять сапоги и посмотреть, где они протекают. Зачем? И так всё ясно. Сапоги текут. Не вовремя, в самом начале похода. Корнилов решил назначить Деникина своим заместителем, они знали друг друга ещё с Германского фронта и их сближали общие судьбы – оба выходцы из низов.
Дальше штаб Корнилова во главе с генерал-майором Романовским.
За ними уже собственно Юнкерский батальон генерала Боровского вперемешку с гражданскими.
За санитарными санями шли женщины-прапорщики Александровского военного училища, прибывшие в конце ноября из Москвы, «офицерочки», как их называли. В долгополых шинелях, в серых папахах, они гордо называли себя женским батальоном, хотя их было всего пятнадцать человек, до батальона не дотягивали. Впрочем, и вся Добровольческая армия едва дотягивала до полка бывшей царской армии.
Корнилов был против женщин в армии. Он сам летом 1917 года отменил создание женских батальонов, и на Дону отказывался применять их в боевых условиях. Девушки сами, добровольно убегали в части и принимали участие в боевых действиях. Одна из них, с дерзкими и весёлыми голубыми глазами, крепко сбитая, прославилась в боях ещё в Москве, а здесь, на Дону, у станции Ряжская. Это была баронесса София де Боде.
Уже на выходе из города к женскому батальону подкатило семь пролёток с офицерами. Один из них в тёмно-синей форменной тужурке железнодорожника с двумя рядами металлических пуговиц, тёмно-зелёными петлицами и золотыми полковническими погонами на плечах улыбнулся Софье. Она узнала его и тоже улыбнулась. Это был полковник Зимин, её знакомый. Они познакомились в Москве, а у Ряжской знакомство продолжилось.
– Виктор Витальевич? Лихо вы подкатили, ваше высокоблагородие. По-гусарски.
– Нет, Софья Николаевна, мы пехота, инфантерия. Партизанский отряд, вы же знаете, под моим личным командованием. Задержались немного, пришлось догонять на пролётках. А мороз-то, какой! А? Снег под ногами скрипит. Ночь звёздная, а, значит, холодная. «И горели в небе звёзды, как глаза волков голодных».
– А вы поэт, Виктор Витальевич, – улыбнулась Софья.
– Так точно, прапорщик. Барышни, а что вы своими ножками, почему не в санях?
– Там же раненые.
– Так тем более. Согреете.
– Да как же мы туда полезем? Они же мужчины, а мы женщины.
«Офицерочки» были явно смущены.
– Так что из того? Кто же согреет мужчину, если не женщина?
– Мы не женщины, мы солдаты.
– Вас как-то не понять: то вы женщины, то вы солдаты.
– Мы к ним приляжем, а у них что-то зашевелится в штанах, что тогда? – смеялись прапорщики.
Круглолицая сестра милосердия, правящая санями, обернулась и сказала:
– У кого зашевелится – тот выживет, а у кого нет – тот нежилец.
– Правильное наблюдение, – согласился Зимин и, приглядевшись к вознице, воскликнул:
– Ба! Ксения Васильевна? – удивился Зимин. – Вот уж не ожидал!
– Почему? – спросила сестра милосердия. – Где ещё быть сестре милосердия, если не в армии?
– У вас же вроде как «медовый месяц»?
– Правильно. Поэтому я и здесь: с мужем в одной колонне. Только он своим делом занимается, а я своим. По-моему, всё правильно.
– А кто у вас муж? – спросила де Боде.
– Разрешите представить: Ксения Васильевна Чиж, – сказал Зимин.
– Чиж? – улыбнулась Софья. – Какая милая фамилия.
– В девичестве, – добавил Зимин, – а теперь жена генерала Деникина.
– Деда Антона? – удивилась Софья. – Такая молодая!
Ксения улыбнулась бестактности баронессы:
– А сколько вам лет, прапорщик?
– Двадцать один.
– А мне двадцать пять. А Антону Ивановичу – сорок шесть, и, поверьте, не такой он уж и старый.
– Извините, – засмущалась Софья.
– Ничего, – сказала Ксения.
– Господа офицеры! Вольно! Опекать господ прапорщиков! – приказал полковник Зимин. – И, кстати, Софья Николаевна, мне тридцать пять лет. Я не очень стар в ваших глазах?
– Ой, ладно вам, господин полковник. Вы же женаты.
– Я помню.
– Сколько у вас в отряде человек? – спросила Софья, чтобы переменить тему разговора.
– Двадцать восемь, вместе со мной. А что?
– Так. И опять мы вместе. Как в Москве, как под Ряжской.
– Да, а в Москве могли бы победить, если бы полковник Рябцев с большевиками не разговоры разговаривал, а просто бы всех расстрелял тогда, в ночь на 28 октября прошлого года.
В голосе полковника слышалась досада.
– Ничего, ещё наверстаем, – убеждённо сказала баронесса де Боде.
– Дай-то Бог.
– А вы сомневаетесь, Виктор Витальевич? – обернулась Ксения Деникина.
– У большевиков людей больше. За ними идут. Они обещают всё! Землю, заводы, национальным окраинам – автономию. Выползли они в июле неизвестно откуда, а в октябре уже власть в свои руки взяли. Все думали, что месяца на два, а они уж четвёртый месяц держатся.
Полковник тяжело вздохнул и продолжил:
– А мы что можем предложить? Старую жизнь? Но даже среди нас не все хотят вернуть старую жизнь. Кто-то хочет царя, а кто-то – нет. Да что говорить: Корнилов лично арестовывал царя и всю царскую семью! А большевики что народ просит, то и обещают. Вот, кстати, интересно, в Замоскворечье фабрика по производству телефонных аппаратов, чем сейчас занимается? Кому сейчас нужны телефонные аппараты? Фабрика в руках рабочих. И что дальше? Телефонные аппараты на хлеб не поменяешь, крестьянам они точно не нужны.
– Настроение у вас какое-то не боевое, полковник Зимин, – сказала Ксения.
– А откуда ему взяться, боевому? Боеприпасов нет, народ против нас. Только что – «Наше дело правое» да «С нами Бог!»
– Хотя бы. И народ скоро поймёт, кто такие большевики. Вот мой Антон Иванович – сын крепостного крестьянина, а Корнилов – сын казака-землепашца. А у большевиков? Ленин – дворянин, а остальные иудейского вероисповедания. Какое они имеют отношение к русским крестьянам и рабочим?
– Русские там в основном. Да и вообще: при чём здесь это? Власти они хотят. Власти! Вы бы сказали мужу, Ксения Васильевна, пусть они с Алексеевым и Корниловым лозунг какой-нибудь придумают, программу действий какую-нибудь.
– Так программа действий есть. На Кубани вместе с Кубанской Радой объединить юг России в одно государство, Сибирь подключить. Набраться сил и скинуть большевиков.
– А Кубанская Рада спит и видит, как стать опять Россией?
– Штатом Российской Федерации. Так Алексеев говорил.
– А почему вы тогда воюете, если в победу не верите? – спросила Софья.
– Во-первых, присягал Отечеству, а присягают один раз, Софья Николаевна. А во-вторых, я рыцарь! А рыцарь всегда на стороне слабых и гонимых.
– Шутите, Виктор Витальевич.
– Разумеется, прапорщик.
– Но на данный момент, мы действительно слабы и гонимы, – вздохнула Ксения Деникина. – И наши командиры больше сейчас волнуются, как армию накормить. А вдруг казаки продукты не будут нам продавать?
– Как так?
– Да просто. Мой-то Иваныч в детстве наголодался, к голоду привычен, да и Корнилов тоже. А остальные-то как?
– А остальные с голодом в окопах познакомились, – ответил Зимин, – не об этом, надо думать.
– А о чём?
– Как русский народ образумить. Сбили его большевики с пути истинного.
До Аксайской станицы чуть больше версты. На дороге встречает квартирьер, докладывает Корнилову:
– Атаман и старики станичные сказали, что держат нейтралитет и нас решили не пускать в станицу.
– Чёрт знает что творится! – разозлился Корнилов. – Казаки! Стыдно даже, что принадлежу к этому сословию! Иван Павлович, – обратился он к генерал-майору Романовскому, – вы, как начальник штаба, и вы, всё-таки местный, с Луганской, съездите в станицу, разберитесь.
– Есть, – козырнул Романовский, нашёл сани, развернул их в сторону станицы и сказал Деникину:
– Антон Иванович, поехали со мной, как будущий заместитель главнокомандующего, поговорим с этими трусливыми идиотами.
Деникин согласился, подумав, что мокрым ногам лучше быть в санях, чем на снегу.
За ним верхом поскакали ординарцы.
Атаман Аксайской станицы сидел в своём курене, на втором этаже в зале на лавке в углу под образами. Керосиновая лампа под низким потолком. Вокруг него за столом расположились станичные старики и прочие уважаемые в станице люди. Генералам предложили два табурета с дальнего от атамана торца стола. Они сели, винтовки между ног.
– Так чего вы боитесь, станичники? – начал Романовский.
– Так неизвестности, – честно сказал атаман. – Вот если бы вы наступали. То мы бы с радостью. А большевики, кто их знает, что за люди.
– Потому и отступаем, что вы нам не помогаете, – заметил Деникин.
– А вы, извините, господин, кто будете?
– Заместитель главнокомандующего Добровольческой армии генерал-лейтенант Деникин Антон Иванович.
– А обмундирование ваше где?
– В Батайске.
– Здесь недалеко.
– Да, но железная дорога в руках у большевиков. Думали, что от Батайска наше наступление начнётся. Туда и направили боеприпасы, армейское имущество и моё обмундирование с прочими вещами. Да вот не получилось.
– Так я и говорю: «Вы бы наступали, господа генералы». Тогда бы мы вам помогли. А как же. А так вы уйдёте, красные придут. С меня спросят. Ещё, не дай Бог, безобразничать начнут.
– И часто они у вас безобразничают? – мрачно спросил Романовский.
– Бог миловал, но в других станицах, слышно, пошаливают.
Начались бессмысленные разговоры, станичники упёрлись: не хотели пускать белых. А белые генералы, давили, знали: у них там люди мёрзли.
На втором часу переговоров один из станичников вышел по нужде на баз, и на обратном пути его остановил ординарец Романовского, разбитной казак Луганской станицы, которому надоело ждать в холодных сенях, и сказал:
– Долго чего-то вы там. Смотрите, дождётесь. Подойдёт Корнилов, он вас всех повесит, а станицу из орудий разнесёт.
– Такой суровый? – удивился станичник.
– Что суровый? Жестокий! Он сибирский казак, наполовину киргиз. А степняки они все жестокие. Так что решайте там побыстрей.
– А что решать-то?
– Не знаю. Может, вы хотите помереть геройски, на виселице. Деревья-то крепкие найдутся в станице?
– Тьфу, на тебя, – в сердцах плюнул станичник и зашёл в залу.
Он подошёл к станичному атаману и пошептал что-то на ухо. У того вытянулось лицо:
– Да ты что?
– Да.
– Вот что, господа генералы, вышли бы вы в сени, нам посовещаться надо.
Генералы с неохотой подчинились. Через некоторое время их позвали.
– Вот что, ваши превосходительства, мы понимаем, ваши люди устали, на базу прохладно. Что ж, заходите в станицу. Погрейтесь, отдохните. На полдня. А потом – всё. Если красные появятся – без боя отступайте. Нам тут драка не нужна. Поймите правильно.
– Поймём, как надо. И на том спасибо, – мрачно сказал Романовский. Так сказал, что станичный атаман подумал грешным делом: «Ой, не дай бог победят и вернутся».