- -
- 100%
- +
И он смачно схаркнул ей под ноги. Я был с ним согласен, но лишь отчасти, плеваться мне показалось излишним, и я с укоризной посмотрел на Диму. Все-таки, женщина была хоть и сиксфинг, но только на половину. А на другую половину – человек. И значит, кровь в ней текла наша, человеческая. Дима швырнул перчатки обратно женщине, и они попали в меня. Я осторожно положил их рядом с ней.
– Какая разница, леший вас разбери, по-западному её называть, или по-восточному? – подал голос Кирсанов. – Главное, что у нас в машине чертова полукровка, сбежавшая из резервации, нам дадут за нее каждому по двадцать штук, но их нам не видать, если на рассвете она не переступит порог «Астры».
Дима и Кирсанов рывком подняли женщину, усадили на лавку и стали обшаривать её. Она только слабо трепыхалась и хрипела что-то неразборчивое, но очень знакомое, очень близкое сердцу и вдруг мы поняли, что слышим и замерли, как громом пораженные.
– Пусти, – прохрипела она, – отпусти меня. Я сама…
– Да она калякает по-нашенски, – опять прокомментировал ситуацию Володя и снова полез за винтовкой. Вот только непонятно, зачем на этот раз. Дима уже в третий раз возвращался в свой угол в растерянности, бросая по дороге вещи, вытянутые из куртки пассажирки – разную мелочь, вроде спичек, фонарика и тому подобного, а кроме них еще внушительный охотничий нож, острый, как бритва, и сложенную в шесть раз большую карту континента.
Да, женщина говорила по-русски, причем без акцента, на очень чистом русском, словно… но нам не хотелось в это верить. Не могло это отродье, этот отвратительный выродок, говорить на нашем родном языке, как на своем собственном.
– На диалекте понимаешь? – Спросил Кирсанов, переходя на другой язык. Не мог он этого вынести.
Женщина кивнула.
– Кто ты такая? – Кирсанов подержал на ладони нож, одобрительно осмотрел старательно заточенное лезвие, потом взял карту и развернул её. Дима придвинулся к нему, они некоторое время шарили по ней глазами, а потом одновременно взглянули на пассажирку поверх карты.
– Что это такое? Куда ты направляешься? – Резко каркнул Дима, с шумом развернув карту лицом к женщине. Там жирным красным маркером был старательно нарисован путь по Транссибирской магистрали из Владивостока в Москву. Дима повел по нему пальцем, и мы с Китом и хиншу зачарованно следили за этим его движением. Признаться, я тогда очень плохо говорил на диалекте и привожу теперь этот разговор со слов очевидцев.
– Какая вам разница? – Спросила женщина. У нее был низкий, хрипловатый голос. Говорила она с трудом, еле выговаривая слова, словно язык её не слушался. Я подумал, это потому, что она очень устала. Наверное, она от кого-то убегает. Она стала надевать перчатки обратно. – Вам заплатят. Вам много заплатят, просто за то, чтобы вы довезли меня до города.
– Мне никто не сказал, что я повезу хиншу, – резко ответил Кирсанов. – Это все усложняет. Ты сбежала из резервации и тебя преследуют солдаты Патрульного Корпуса. Ты в курсе, что мы тоже служим в Корпусе?
Хиншу промолчала.
– Зачем за тобой гонятся японцы? – Спросил Кирсанов.
Он угрожающе взглянул на женщину. Мы все вчетвером переводили напряженные взгляды с него на хиншу и обратно.
Она сидела, вцепившись в сиденье, словно её парализовало, только лицо начало синеть, и мне показалось, что она сейчас рухнет без сознания. Но вдруг она повернула голову, посмотрела в снежную ночь, потом перевела взгляд на Кирсанова, разлепила губы и еле слышно произнесла:
– Послушайте, ведь это большие деньги. То, что передал мой проводник, это половина, вторая у Петра и эти деньги ждут вас там. Десять вперёд на каждого, десять после. Вы можете получить много, очень много денег, если просто согласитесь меня отвезти. Но если Петр не увидит меня на рассвете, у него не будет резона прикрывать вас, когда станет понятно, что люди Эмото не получат вознаграждение за мою транспортировку. Потому что их награда у меня. Вы можете меня ограбить, но… они знают твоё имя и где тебя найти, дурак. И ты не сможешь уйти, они достанут тебя.
Будь Кирсанов один и на своей машине, он, возможно, выполнил бы просьбу своего друга Эмото и доставил хиншу в город, как тот просил, и было бы ему абсолютно фиолетово, что ей понадобилось на материке, из какой закрытой резервации она удрала, кто за ней гонится, зачем ей карта континента с этим жирным кружком в районе Москвы. Но давно уже, очень давно у Кирсанова нет своей машины, давно он уже похоронил все свои авантюры, а сейчас он командир сторожевого штатного танка-вездехода, с военными регистрационными номерами, полным экипажем и комплектом вооружения. И если он влипнет в скверную историю, его песенка будет спета. Он думал, что в легкую прокатится от порта до города и обратно, будет во Владивостоке к рассвету, вкусно позавтракает со своим экипажем у Петра в «Астре», а к поверке загонит танк в бокс, вернёт на место пеленгатор и аккурат перед построением мы незаметно нырнем в казарму, объяснив, что решили переночевать на базе. План был блестящий. Но все оказалось совсем иначе, чем он предполагал.
Она ведь была карианка. Мы должны были бы убить ее, но мы этого не сделали. Ненавидели ли мы кариан так же, как все остальные? Не знаю. Думаю, никто из нас до сих всерьез не задумывался об этой проблеме, потому что мы никогда не сталкивались с ней лицом к лицу…
Если бы Дима был один, он, ручаюсь, без тени сомнений пристрелил бы девушку-карианку, стащил бы её в овраг, забрал деньги, затоптал бы следы от гусениц, и никто никогда ничего бы об этом не узнал. Что касается остальных, то мы и вовсе бы здесь не оказались без Димы и Кирсанова. Ну, а что мы можем все вместе? Кирсанов беспомощно заозирался, встретил взгляд Димы, поспешно отвернулся и столкнулся с моим взглядом. И тут я не удержался.
– Когда еще подвернется такая возможность? – Тихо сказал я. – Такой шанс выпадает один раз в жизни. На эти деньги можно начать новую жизнь… к тому же, вдруг она говорит правду? Если мы не поедем к Петру, он выдаст нас Корпусу и тем самураям.
Дима и Кирсанов косо поглядели на меня, потом переглянулись и уставились на хиншу. Дима хрипло произнес:
– Какая разница, где её выкинуть? Здесь или на пороге у Петра?
– Пятьдесят штук, – ответил Кирсанов. – Вот и вся разница.
– Вот именно.
– Откуда ты бежишь? – обратился Кирсанов к пассажирке на диалекте. – Что говорил этот твой проводник насчет якудзы? И где Эмото?
– Понятия не имею, – прошипела женщина. Больше она ничего не добавила, а Кирсанов смотрел на нее, кивал и хмыкал, словно услышал намного больше, чем она сказала.
– То есть ты хочешь сказать, – проговорил он, – что за тобой не гонятся сорок семь самураев, готовые резать всех на своем пути?
– Даже если и так, они в любом случае сначала заявятся в «Астру». И все будет зависеть от того, что скажет им Петр. Там, на карте, мне написали расписание поездов. Я должна успеть во что бы то ни стало на девятичасовой состав в Хабаровск.
Кирсанов долго размышлял, и лицо его становилось все более непроницаемым. Наконец, он хмуро взглянул на женщину и спросил:
– Почему не пришёл Эмото?
– Он… он не смог.
– Что стряслось?
– С острова меня вывозили четверо, – ответила пассажирка. – Я договорилась с Эмото. Он единственный согласился помочь. Японцы догнали нас в порту… я не знаю, выжил ли кто-нибудь, но я видела, как упал Эмото. Я звала и он не ответил. Сторож забрал у него деньги и мы побежали дальше.
– Кто эти японцы? – Спросил Дима.
– Я… я работала на заводе «Терра-Моторс», филиал в Иокогаме. Незаконно, конечно. Я сбежала из резерваций на Западном Побережье. Забралась на танкер к Эмото. Он нашёл меня и… – при этих словах глаза хиншу вдруг наполнились слезами, а губы задрожали. – И он не выкинул меня за борт, как поступил бы любой другой. Не знаю, почему. Оставил на корабле, я работала у него, как юнга. Потом он узнал, что я понимаю в машинах, в двигателях, и отвёз меня к себе на родину, у него есть знакомые в «Терра-Моторс», и меня взяли туда в цех сборки. Корпус не знал, я работала без документов, по ночам. Я давно уже решила сбежать… просила, чтобы отпустили. Не вышло. Но Эмото помог. Японцы будут искать меня только во Владивостоке. Дальше их не пустят.
Кирсанов вдруг подвинулся к хиншу. Его лицо было непроницаемо:
– Хочешь сказать, – вкрадчиво произнёс он. – Что Эмото за тебя жизнью рисковал? С чего бы? Кто ты такая?
– Он был мне должен, – коротко ответила она.
Да, такое звучало правдоподобно. А вот требовать рассказать эту историю Кирсанов не мог, слишком хорошим другом был ему Эмото Кариму. И чтобы он оказался перед кем-то в долгу, надо было совершить нечто из ряда вон. Значит, оставалось только поверить. Кирсанов помолчал, потом неожиданно спросил:
– А почему в порт летели военные вертолеты? С чего это Корпус объявил на тебя такую масштабную облаву?
Хиншу молчала, очевидно, у неё не было ответа на этот вопрос, и Кирсанов, не дождавшись её слов, цыкнул, покачал головой и, наконец, озвучил свое решение:
– Что ж, так тому и быть, мы отвезем тебя в город. Я понятия не имею, кто ты, откуда и куда идешь, и я не верю ни единому твоему слову, но, даже если ты кого-то там и обманула и они заявятся ко мне, прикрывать я тебя не стану, мне резона нет, все расскажу, как есть. Так что, сама смотри…
Женщина, похоже, пропустила все его слова мимо ушей.
– Поехали уже, – попросила она. – Все это совершенно не важно…
Но Диму не устроил такой расклад. Он совсем ничего не понял из рассказа хиншу, а потому ни капельки не сомневался, что она утаивает от нас какие-то весьма существенные подробности своего появления на континенте. И потому он возмутился, начал браниться, начал давить на Кирсанова и требовать, чтобы он все выяснил. Но главным здесь был Кирсанов, а он не выносил когда ему перечат, особенно, когда решение уже принято. И потому он велел Диме заткнуться, отчего лицо у того сделалось кислее лимона, поднялся, закрыл дверь (уже изрядно дуло по ногам), скомандовал и мы поехали. Дима неуклюже запихнул пистолет за пояс, пассажирка стала складывать свою карту и другие вещи, выпотрошенные из карманов при обыске. Потом Володя притушил свет, оставив только одну лампочку у себя над головой, и мы поехали дальше в сумраке.
– Куда ты направляешься? – Я сделал попытку заговорить с хиншу. Но она не пожелала снизойти до того, чтобы обратить на меня внимание.
А потом мы все почти одновременно поняли, что давно слышим какой-то очень хорошо знакомый звук. Просто он был такой мерный, тихий, так хорошо вливался в ритм работы двигателя, что долго оставался неразличимым.
– А ну-ка, стой, – прозвучал в деревенеющей тишине вкрадчивый голос Кирсанова и в нем были такие интонации, что Володя затормозил мгновенно, как вкопанный. – Глуши мотор.
Двигатель содрогнулся и смолк. Погасли лампы и прожектора. Стало очень темно и тихо. И страшно. Где-то далеко, но в то же время как будто и близко, накатываясь и отдаляясь, клекотали и свистели вертолетные моторы.
Они шли цепью по-над гребнем трассы, хищно наклонившись к земле и шаря по снегу островками света прожекторов. Мы видели до десятка машин, ближайший был от нас в нескольких сотнях метров. Забравшись в кабину, мы долго сидели во тьме, напряженно вглядываясь и вслушиваясь в ночь. Володя шарил по эфиру, но никаких переговоров мы найти не смогли. Прошло, казалось, несколько часов такого вынужденного заточения, пока, наконец, мы не решились тронуться в дальнейший путь. Тут уж Дима насел на хиншу, и Кирсанов не пытался ему помешать. Было очевидно, что на этот раз, нашей загадочной попутчице не отвертеться. Но она то ли правда не имела никакого отношения к ночной поисковой партии с участием воздушного транспорта, то ли очень хорошо умела врать. Одним словом, мы отстали от нее ни с чем. Она без устали твердила, что избавит нас от своего присутствия, едва только мы окажемся в черте города, она отдаст нам наши деньги, и мы тут же вернемся на базу и забудем о её существовании. Но мы, почему-то, не верили ни единому её слову. И мы действительно торопились – торопились избавиться от нее.
В город мы сильно опоздали и были уже к восходу. Запрятали танк в какой-то сарай на окраине, заперли ворота и побрели по улицам двумя группами – впереди Кирсанов, хиншу и я, позади нас, на другой стороне улицы, шагах в двадцати, Дима, Борис и Кит. Володя остался сторожить вездеход.
Хотя рассвет уже занимался, все же было довольно темно и подходя к заведению Петра, мы и не обратили внимания, как у него оживленно с утра. По пути Кирсанову казалось, что нас преследуют и он постоянно менял направление, велел нам разделяться, в итоге, весь путь занял много времени, большую часть которого мы плутали по подворотням и отсиживались за мусорными баками. На темных улицах было ничего не разглядеть на большом расстоянии, освещения почти не было. А редкие в этот час прохожие и сами норовили поскорее скрыться с посторонних глаз. Не знаю, прав был Кирсанов или нет… но когда мы подошли к «Астре», то увидели у входа группу людей. И с первого взгляда было понятно, что они там не прохлаждаются, решив покурить перед тем, как отправиться на работу. Они чего-то ждали. И судя по тому напряжению, с которым они держались, ничего хорошего у них на уме не было.
Но Кирсанов не был бы хорошим командиром, если бы не обладал столь развитым вниманием к мелочам. Естественно, первое, что мы подумали, когда осторожно выглянули из-за угла и увидели, что к Петру попасть будет непросто, это то, что те люди ждут нас. Несомненно, так оно и было. И мы собрались было спрятаться куда подальше, но Кирсанов вдруг всех нас поднял за шиворот и велел идти.
– Они ничего нам не сделают, – сказал он. – Они больше заняты друг другом.
– Что ты имеешь в виду? – Прошипел Дима.
– А то, посмотри внимательней, они же явно друг другу не рады.
Люди у входа действительно стояли двумя группами. Человек по пять-шесть, все крепкие ребята, угрюмые, в почти одинаковых чёрных куртках. Они прохаживались по сторонам крыльца, как волки, почуявшие добычу. Но большую часть своего внимания они действительно посвящали друг другу, а не темной улице, как было бы, действуй они заодно.
Мы прошли мимо них, пряча взгляд, сбившись тесной группой, постаравшись, чтобы они вообще не увидели, что с нами ещё один человек, которого мы прячем между собой. Хорошо, что у Петра утром всегда много народу. В основном работяги, все те, кто с раннего утра и до позднего вечера вкалывает на производствах – на заводах, из которых только и состоял город, и на которых только и можно было добыть средства к существованию. Их Петр кормил за гроши – зная, что в ночь перед воскресным днём, когда рабочие получали недельный заработок, они все равно придут к нему, и часть их денег осядет к нему в карман. Мы пробились через толпу в самый дальний угол, хиншу села между нами, не снимая капюшона с головы.
– Нужно передать деньги Петру, обязательно, потому что за этими деньгами придут.
Она посмотрела прямо на Кирсанова. Тот поколебался мгновение, затем резко сказал:
– Сидите здесь, я пойду, найду хозяина.
Она дала Кирсанову свёрток, который вытащила из потайного кармана куртки, и тот, взяв его, исчез среди шумной толпы, в суете переполненного кабака.
Мы остались ждать. Те, что караулили у входа вошли за нами и распределились по помещению, кто у входа, кто у окон, и в коридоре, ведущем к туалету. Трое японцев, очень мрачного вида, попытались пробиться к нам, но рядом с нами все места были заняты. Тогда они спихнули с лавки позади нас двоих каких-то пьянчуг и стали дышать нам в затылок. Их соперники явно занервничали и подсели к нашему столику аналогичным маневром, правда слишком близко у них подобраться не получилось и они остались по правую руку от нас через проход. Все они одинаково не были до конца уверены, что мы и впрямь те, кто им нужен, поэтому продолжали следить не столько за нами, сколько за залом и входящими в кабак людьми, насколько это было возможно в оживленной толпе.
Наконец, вернулся Кирсанов с четырьмя кружками горького кофе, втиснулся рядом с нами и только кивнул хиншу головой, ничего не сказав. В этот момент в кабаке вдруг с грохотом распахнулась дверь и с воплями и криками в зал ворвались солдаты Патрульного Корпуса. Все обернулись к двери и хиншу тоже, она опомнилась в последний момент, но было поздно. Те, что были в чёрных куртках, очевидно, получили подтверждение своим догадкам, увидев её глаза.
Ну, а потом началась грандиозная свалка…
Солдаты ломанулись в наш угол и японцы разделились, частью бросившись преградить дорогу патрульным, частью – к нам. Кирсанов схватил хиншу поперёк туловища и рванул с ней через зал напролом. Неизвестно, что им руководило в тот момент, и почему он не оставил хиншу, но, брось мы её там, возможно, нам бы ещё удалось как ни в чем не бывало вернуться на базу. Вероятно, всему виной была человеческая жадность – ведь своих денег мы пока так и не увидели. Я успел заметить только, как где-то над моей головой просвистел, зловеще сверкнув лезвием, длинный нож, чьи-то руки попытались меня схватить, но сразу же послышался визг, и хватка мгновенно ослабла. Мы пробились к стойке, и я вдруг услышал вопль Кирсанова:
– Борис!
Я не успел ничего понять, Петр пинками загнал всех нас в какой-то люк в полу под стойкой и мы пошли за низеньким человечком, держащим в руке тусклый масляный фонарь, по узкому проходу мимо погребов, набитых снедью и хозяйственной утварью. Некоторое время мы слышали грохот грандиозной драки, а потом стало тихо. Человечек подвёл нас к крутой деревянной лестнице, мы поднялись и очутились на заднем дворе.
Человечек зашипел на нас, стал отпихивать прочь и мы, страшась искушать судьбу, пустились наутёк.
Было уже совсем светло, по улицам брели люди, появились машины. Нам удалось забраться в переполненный, дребезжащий автобус, следующий к окраине, Кирсанов заплатил за всех. Мы вышли на последней остановке и ещё километров пять добирались пешком до места, где спрятали танк, искренне надеясь, что с ним ничего не случилось и Володя нас дождался.
Танк был на месте. Володя, конечно, страшно распереживался, стал обсыпать нас вопросами.
– Где Борис? – Спросил он замирающим голосом.
– Его нет, – глухо ответил Дима.
Володю словно обухом по голове ахнули. Он замер, пошатываясь, полуоткрытый рот искажён, лицо желто, глазы жутки, неподвижны, как у мертвеца. Борис был его единственным настоящим другом. Ни с кем больше в экипаже он не был так близок. Теперь у него словно выбили почву из-под ног. Дима, проходя, хлопнул его по плечу.
Мы прошли к танку, и тут Кирсанова словно прорвало. Он накинулся на хиншу, стал орать на неё, как ненормальный, встряхнул пару раз за плечи.
– Кто ты такая?! Почему я из-за тебя влип в эту историю?! Отвечай мне!!
Хиншу вся обмякла, пошатнулась, прислонилась к борту танка и закрыла глаза. Я подумал, до каких пределов она вымотана, за последние дни, какое ей пришлось пережить колоссальное напряжение и моральное и физическое и мне стало очень её жаль. Я шагнул к ней, оттолкнул Кирсанова и обнял её за плечи.
Все так и застыли, Кирсанов словно язык проглотил, а лицо у Димы опять сделалось отвратительно кислым и глядел он на меня и хиншу с нескрываемым отвращением.
– Она все расскажет, – сказал я. – Потом. Ей просто нужен отдых.
Кирсанов весь перекосился.
– Отдых? Может, прикажешь ей тут гнездышко свить? А больше ей ничего не нужно? А ты про нас подумать не догадался, щенок ты, с-сопля!
И вдруг хиншу заговорила. Она отстранилась от меня и опустилась, сев прямо на пол, облокотившись спиной о гусеницу танка и обхватив колени руками.
– Моя мать сиксфинг.
Хиншу смотрела куда-то в пространство перед собой, а мы завороженно глядели в её жуткие, нечеловеческие оранжевые глаза, с вертикальными щелками зрачков.
– Она была из дочерей богатой фамилии, придворного Дома Таррагоны. Землянин, очень богатый человек, полюбил её. Хотя формально такие связи запрещены, подобная история – рядовое явление. По большей части, подобные инциденты происходят не с обоюдного согласия, а на почве расовой ненависти. Отец забрал маму с Таррагоны на Землю. Он просто купил её. Она думала, что будет счастлива… но все случилось наоборот. Мама говорила, что он не виноват. Она оправдывала его. Говорила, что человечество подпало под иго Таррагоны, что люди терпят страшные лишения от своих господ. Да, сиксфинги жестоки к людям. Но я не считаю, что это хоть в малой степени оправдывает то, что он с ней сделал. Когда я родилась, от меня избавились. Буквально вырвали из рук матери и просто выкинули. Он не захотел даже взглянуть на меня, ему была отвратительна самая мысль, что у него может быть ребёнок-полукровка. Он не принимал маму за живое существо с душой и чувствами. Он на протяжение долгих лет вымещал на ней всю свою ненависть к сиксфингам, к захватчикам, поработившим его мир. Однажды она сбежала от него. Я не знаю как, но ей удалось найти меня. Мама организовала мой побег из резерваций Западного Побережья. Не могу даже вообразить, через что ей пришлось пройти. Принцессе, наследнице великого рода… И через пару недель она умерла у меня на руках, в гнилом бараке, в вонючих трущобах, где-то на севере Калифорнии, где никто не мог помочь, где хиншу не могли достать не то, что антибиотиков, но даже просто глотка воды. Мама умерла. Моя мама…
Я с ужасом увидел, что она плачет, что слезы текут по её лицу, и вдруг она разревелась, горько, взахлёб, размазывая сопли по лицу, как ребёнок, как человек, который изрядно натерпелся и вдоволь наелся всякого дерьма, преподнесенного ему заботливой жизнью на блюдечке с голубой каёмочкой. Она постаралась взять себя в руки, но её словно прорвало, как и Кирсанова, она дала слабину и сдержаться уже не могла, вся боль, скопившаяся в душе за долгие годы, рвалась наружу, словно река через прорванную плотину.
Не самая приятная сцена. Со смесью жалости и отвращения мы подступили к хиншу, Кирсанов опустился рядом с ней, дал ей платок. Она стала вытирать лицо.
– Зачем тебе в Москву? – спокойно спросил Кирсанов.
Хиншу высморкалась, всхлипывая, ответила:
– Мой отец – барон Толмачев. Хотите верьте, хотите нет. Два года назад я узнала, что он умер. У барона нет прямых наследников, кроме меня, и завещания он не оставил. Но, по закону, я могу претендовать на 51 процент капитала и имущества, и то, что я карианка, не имеет значения. Но чтобы получить право участвовать в деле, мне нужно явиться в суд в Москве. У меня есть оригиналы документов – моё свидетельство о рождении, регистрация брака родителей и свидетельство о смерти матери. Но есть ещё кое что – восемь процентов капитала, которые я могу получить сразу, как только нотариус представит документы в суд. Вот этого-то больше всего и боятся, именно поэтому вся эта чертова планета ополчилась против меня, чтобы не дать мне добраться до Москвы. Потому что стоит мне только перешагнуть порог банка с этими бумагами, – она похлопала себя по груди, – и я, считай, победила. Мне отдадут кучу денег, на которую я смогу нанять целую армию юристов. Я поеду в родовое поместье барона, войду туда, как хозяйка, и уже никто не сможет добраться до меня. Я смогу нанять хороших нотариусов, адвокатов, и заключу сделку с генерал-губернатором Земли, Торианом Соукаши. Если я не буду участвовать в деле, все имущество барона будет разворовано. Я сделаю так, что законные 49 процентов наследства отойдут сиксфингам. Они согласятся мне помочь. А взамен мне дадут свободу. Все, что мне нужно – это имперский паспорт, лицензия пилота первой категории, мощный звездолёт с движком на пятьдесят квантовых свечей и золотая виза. И немного денег, чтобы закупить все необходимое для долгого путешествия. И я к чертям собачьим пошлю эту проклятую планету и уберусь так далеко от Таррагоны, где никто и никогда меня не найдёт, уйду в вечный поиск, в странствие по далеким, неведомым галактикам…
– Как романтично… – пробормотал Кирсанов. – Мечта любого идеалиста – свалить на хрен из этого гребаного мира, где все топят друг друга в говне. Это очень хороший план. Позволь догадаться, кто-то пронюхал, что ты жива, а японцам заплатили, чтобы тебя убить?
Хиншу кивнула.
– Говорю же, вся планета… Право на претензию истекает через три года после регистрации смерти. Мне осталось ещё около восьми – девяти месяцев, чтобы успеть подать документы в суд. Потом будет поздно. Наследство отца отойдёт его окружению, бывшим партнерам по бизнесу. Если они завладеют капиталом, это будет пир во время чумы. Нынешняя ситуация покажется цветочками, по сравнению с тем, в какую пропасть анархии погрузится Земля. Вы можете помочь мне добраться до Москвы и тогда получите каждый в сто или двести раз больше, чем вам на всех обещали дать за мою транспортировку. Вы получите по пять или по десять миллионов. У вас ещё не кружится голова? Слушайте, конечно, у вас нет резона верить мне и помогать, но подумайте, лучше, если эти деньги попадут в руки мафии или сиксфингов? Если богатства достанутся людям, поверьте, они не задержатся на Земле дольше, чем если бы ими завладел банк Таррагоны. Из-за этих денег прольются не реки, моря крови. Я знаю, о чем я говорю, это страшные люди, и моя мама рассказывала мне про их замки в столице Империи. Им наплевать на простых землян ещё больше, чем сиксфингам. Думаете, кто-то из богатых, влиятельных людей ещё помнит о каких-то освободительных идеях, ещё во что-то верит? Пфф, как бы не так. Им глубоко плевать. Подумайте об этом. Обманывать вас и лгать нет никакого смысла. Даже если вы просто прогоните меня, я в гораздо более плачевном положении, чем вы. Вы сейчас мой единственный шанс выбраться из Владивостока. На поезд я уже опоздала. Но у вас есть атомный вездеход, это мощная машина, она способна проползти через весь континент и добраться до Москвы. Да, это двенадцать тысяч километров, немыслимо громадное расстояние, но мы можем попытаться! У меня есть деньги, мы сможем покупать по дороге еду и все необходимое.